Солженицын Александр Исаевич. Биография Солженицына. Произведения

Двести лет вместе (Главы 9-12)

Глава 9 — В РЕВОЛЮЦИЮ 1905

Кишинёвский погром произвёл сотрясательное, неизгладимое впечатление на российское еврейство. Жаботинский: Кишинёв — это «меж[а], разграничивающ[ая] две эпохи, две психологии». Российские евреи испытывали не просто чувство скорби, но в глубине «что-то такое, из-за чего почти забывалась самая скорбь, — это был позор»1. «Кишинёвская резня сыграла крупную роль в нашем общественном сознании, потому что мы тогда обратили внимание на еврейскую трусость»2.

При уже виденной нами слабости полиции и плохой поворотливости российских властей — вполне естественно, что евреям пришла в голову мысль: а не надеяться на защиту от властей? а создавать свои вооружённые отряды и применять оружие самим? К тому призывала их и группа видных деятелей: и писателей — Дубнов, Ахад-Гаам, Ровницкий, Бен-Ами, Бялик: «Братья... перестаньте плакать и молить о пощаде. Не ждите помощи от своих врагов. Пусть вам поможет ваша собственная рука»3.

Такие призывы «действовали на еврейскую молодёжь, как электрический ток»4. И в накалённой обстановке после кишинёвского погрома стали быстро создаваться еврейские «отряды самообороны» в разных местах черты оседлости. Средства на такие отряды «давало обычно еврейское общество»5, а контрабандный ввоз оружия из-за границы был для евреев вполне осуществим. Часто оружие получали и незрелые юнцы.

Вооружённых группировок среди христианского населения правительство не обнаруживало. С бомбами террористов боролось как могло. Когда же стали появляться боевые отряды, то также естественно, что правительство усмотрело в том начало полного беззакония, начатки гражданской войны — и отряды такие запрещало, сколько у него было сил и досмотра. (И сегодня повсюду в мире осуждаются и запрещаются «незаконные военизированные формирования».)

Весьма боевой такой отряд создался в Гомеле под руководством местного комитета Бунда. Ещё 1 марта 1903 гомельский комитет Бунда провёл «празднование» «казни Александра II»6. При примерном равенстве в Гомеле христианского и еврейского населения7 и крайней решимости здешних еврейских социалистов, формирование вооружённых еврейских отрядов приняло особо энергичную форму. Созданная здесь еврейская самооборона проявила себя во время происшествий 29 августа и 1 сентября 1903 — гомельского погрома.

Гомельский погром, по судебному заключению, был обоюдным: и христиане и евреи нападали друг на друга.

Приходится рассмотреть привременные официальные документы, в данном случае — судебное Обвинительное заключение по гомельскому делу, основанное на немедленных полицейских донесениях. (Полицейские донесения в России в ходе XX века неоднократно доказали свою отчётливую безукоризненную точность — вплоть до суматошных февральских дней 1917 года, до самого того момента, когда полицейские участки Петрограда уже были обложены восставшими, сжигались, и точная информация оборвалась и для всех нас.)

Обвинительный акт на гомельском процессе гласит следующее. «Еврейское население... стало запасаться оружием и организовывать кружки самообороны на случай возникновения противоеврейских беспорядков... Некоторые из гомельских обывателей имели возможность наблюдать целые учения еврейской молодёжи, на которых собирались за городом человек до ста участников и упражнялись в стрельбе из револьверов»8.

«Поголовное вооружение, с одной стороны, сознание своего численного превосходства и своей организованной сплоченности с другой — подняло дух еврейского населения настолько, что среди молодёжи их стали говорить уже не о самозащите, а о необходимости отметить за кишинёвский погром».

Так злоба, проявленная в одном месте, потом отдаётся в другом, далёком — и на совсем невинных.

«Евреи г. Гомеля... в последнее время стали держать себя не только надменно, но и прямо вызывающе; случаи оскорбления крестьян и рабочих как на словах, так и действием стали повторяться всё чаще и чаще, и даже по отношению к интеллигентной части русского общества евреи старались всячески подчёркивать своё презрительное отношение, заставляя, например, сворачивать с тротуаров даже военных». 29 августа 1903 события разразились по мелкому базарному поводу: перебранка между торговкой селёдками Малицкой и покупателем Шалыковым, она плюнула ему в лицо, ссора перешла в драку, «на Шалыкова тотчас же набросились несколько человек евреев, свалили его на землю и принялись бить, чем попало. Человек десять крестьян... хотели вступиться за Шалыкова, но тотчас же раздались особые условные свистки евреев, на которые необычайно быстро собралась большая толпа других евреев... Очевидно тревожные сигнальные свистки... моментально подняли на ноги всё еврейское население города», «отовсюду на базар стали сбегаться и даже съезжаться на извозчиках вооружённые, чем попало, евреи. Очень быстро на Базарной ул. образовалась огромная толпа евреев и заполнила собою весь... Гостиный двор. Все прилегающие к базару улицы также были запружены евреями, вооружёнными камнями, палками, шкворнями, молотками, специально приготовленными кистенями и даже просто железными полосами. Отовсюду раздавались крики: “евреи! на базар! русский погром!” и вся эта масса, разбившись на группы, бросилась избивать убегавших от них крестьян», которых по базарному дню было много. «Побросав покупки, крестьяне — кто успел — вскочили на свои подводы и спешно стали выезжать из города... Очевидцы свидетельствуют, что, настигая русских, евреи били их нещадно, били стариков, били женщин и даже детей. Одну девочку, например, стащили с подводы и, схватив за волосы, волочили по мостовой». Крестьянин Силков остановился поодаль поглазеть и ел булку. В это время пробегавший сзади еврей нанёс ему смертельный удар в шею ножом и скрылся в толпе евреев. Перечисляются и другие эпизоды. Один же офицер был спасён только заступничеством раввина Маянца и владельца соседнего дома Рудзиевского. — Подоспевшая к беспорядкам полиция была встречена «со стороны евреев градом камней и револьверными выстрелами... не только из толпы, но даже из окон и с балконов соседних домов»; «насилия над христианским населением продолжались почти до самого вечера, и лишь с прибытием воинской команды скопища евреев были рассеяны»; «евреи избивали русских и главным образом крестьян, которые... не могли оказать никакого сопротивления как по своей малочисленности по сравнению с еврейской массой, так и по отсутствию средств к самозащите... Потерпевшими в этот день были исключительно русские... много раненых и избитых»9.

О происшествиях 29 августа Обвинительный акт заключает, что они «безусловно имели характер “русского погрома”»10.

Возникло «глубокое негодование в христианской части населения», которое усилило «“радостное возбуждение” евреев, их “восторженное” состояние... “это вам не Кишинёв”». — 1 сентября после гудка на обед железнодорожные рабочие стали выходить из мастерских, необычайно шумно, с возгласами и перекликаниями, — и полицмейстер велел перегородить мост, ведущий в город. Тогда рабочие растеклись боковыми улицами и там «полетели камни в окна ближайших еврейских домов», а тем временем «по городу начали уже организовываться большие группы евреев», их толпа «издали стала бросать палками и камнями в толпу рабочих», «двумя брошенными из еврейской толпы кирпичами» сбили в спину полицейского пристава, он упал и потерял сознание. Русская толпа закричала: «жиды убили пристава!» — и «принялась ожесточённо громить еврейские дома и лавки». Подоспевшая солдатская рота разделила две толпы и обратилась фронтами к той и другой, чем и предотвратила кровопролитие. С еврейской же стороны в солдат бросали камни и стреляли из револьверов, «осыпая бранью военных». Командир роты просил раввина Маянца и доктора Залкинда успокоить евреев, но «и их обращение к толпе успеха не имело, и евреи продолжали неистовствовать»; удалось оттеснить их только с ружьями наперевес. Главный успех роты был недопущение «громил в центральную часть города, где расположены богатые еврейские магазины и дома». Тогда толпа громил растеклась по окраинам и громила там. Полицмейстер снова увещал, но ему кричали: «Жидовский батька, ты нас предал!» Залпами роты, и в русских и в евреев, погром был прекращён, но спустя два часа возобновился в предместьи, был снова залп в погромщиков, несколько убитых и раненых, и погром прекратился. Однако в центре города Акт описывает «еврейски[е] скопища, державши[е] себя крайне вызывающе и оказывавши[е] сопротивление войскам и полиции... Так же, как и 29 августа, все они были вооружены... многие — револьверами и кинжалами» и «даже в войска, призванные для защиты их имущества, стреляли из револьверов и забрасывали их камнями»; «на шедших в одиночку русских, не исключая и солдат... нападали с оружием», убили крестьянина и нищего. За день получили «смертельные повреждения» три мещанина-еврея. К вечеру беспорядки прекратились. Смертельные ранения получили 5 евреев и 4 христиан. «От погрома пострадало около 250 еврейских торговых и жилых помещений». У евреев «громадное большинство активно действовавших масс состояло исключительно из... молодёжи», а многие лица «более зрелого возраста», а также и дети, подавали камни, доски, брёвна11.

Описания этих событий мы вообще не встречаем у авторов-евреев.

«Гомельский погром не застал организацию врасплох. К нему давно уже готовились, тотчас после кишинёвских событий приступили к организации самообороны»12. Всего через несколько месяцев после Кишинёва евреи могли уже не презирать себя за покорность, как обвинял их поэт Бялик и другие. И, как вообще со всеми самовооружёнными группами, граница между защитой и нападением становилась неясной. Первое питалось кишинёвским погромом, второе революционностью организаторов.

(Активность еврейской молодёжи проявлялась и раньше. Например, в 1899 разгласился по России случай «Шкловского избиения»: в городе Шклове, где жило евреев к русским 9:1, произошло жестокое избиение безоружных — в увольненьи со службы — русских солдат евреями. Сенат, рассмотрев эпизод, признал его проявлением племенной и религиозной вражды евреев к христианам, по той же статье, что судили кишинёвских погромщиков.)

Эту активность не приходится отнести всю на счёт одного Бунда. «Во главе этого процесса [ускоренного создания самообороны] стоят сионисты и партии, примыкающие к сионистам, — сионисты-социалисты и “Поалей-Цион”». Так и в Гомеле в 1903 «большинство отрядов было организовано партией “Поалей-Цион”»13. (Противоречие с Бухбиндером, превозносителем Бунда, — не предпочту, кому верить.)

Когда достигло Петербурга известие о погроме в Гомеле — Бюро Защиты евреев командировало туда двух адвокатов: тех же Зарудного и Н. Д. Соколова — для быстрейшего частного расследования. — Зарудный опять собрал «абсолютные доказательства», что погром организован Охранным отделением14, — и опять же они остались не опубликованы и не использованы к выгоде публичности. (Вслед за ним, но 30 лет спустя, и Слиозберг, участвовавший в гомельском процессе, в своих трёхтомных воспоминаниях с непостижимой для юриста бездоказательностью, ошибаясь при этом и во времени события, и эти огорчительные промахи пожилого возраста так никем и не исправлены, — считает гомельский погром искусственно организованным полицией. Он также исключает любое нападающее действие со стороны самооборонных отрядов Бунда и Поалей-Цион. Пишет о них крайне неразборно и неясно, вроде: «молодёжь из самообороны быстро ликвидировала бесчинство и прогнала крестьян», «быстро стекались молодые люди евреи и во многих случаях им удавалось отогнать погромщиков»15, — как будто даже и без применения оружия?..)

Официальное расследование шло размеренно, последовательно — между тем Россия уже вдвинулась в Японскую войну. И гомельский процесс состоялся только в октябре 1904 — уже в раскалённой политической атмосфере.

Перед судом предстали 44 христианина и 36 евреев, и вызвано около 1000 свидетелей16. От Бюро Защиты туда были посланы адвокаты — Слиозберг, Куперник, Мандельштам, Кальманович, Ратнер, Кроль. С еврейской точки зрения несправедливым было то, что среди подсудимых вообще состоял кто-либо из евреев: этим всему русскому еврейству «было как бы дано предостережение не прибегать к самообороне»17. С точки: же зрения русской и правительственной «самооборона» в данном случае таковой и не являлась. Но адвокаты подсудимых евреев даже не занимались деталями, не указывали: на реальные уничтожения еврейского имущества, а только: вскрыть «политические мотивы» погрома, например акцентировать, что еврейская молодёжь в той свалке кричала «долой самодержавие!». Вскоре же сами адвокаты решили: покинуть своих подзащитных и всем вместе уйти с суда в знак ещё большей демонстрации — повторить кишинёвский прецедент18.

Этот находчивый и революционный ход либеральной адвокатуры был вполне в духе декабря 1904 — взорвать само судоговорение!

После их ухода «процесс стал быстро подвигаться к концу», уже по сути событий. Часть евреев была оправдана, другая часть получила наказание не строже 5 месяцев, «осуждённым христианам было назначено наказание такое же, как и евреям»19. В результате, осуждено было тех и других примерно поровну20.

 

Вползая в японскую войну, недальновидно упорствуя в конфликте о правах на Корею, ни император Николай II, ни окружавшие его высшие сановники начисто не понимали, насколько уязвимо международное положение России со стороны Запада, и особенно со стороны «традиционно-дружественной» Америки. Они совсем не учитывали и быстрорастущую силу западных финансистов, уже значительно влиявших на политику великих: держав, при растущей их зависимости от кредита. В XIX веке такого явления ещё не было — и медлительное российское правительство не угналось уследить за ним.

А на Западе после кишинёвского погрома прочно укрепилось отвращение к России, представление как о засидевшемся чучеле, азиатской деспотической стране, где царит мрак, эксплуатация народа, безжалостное содержание революционеров в нечеловеческих страданиях: и лишениях, а теперь вот — и массовые «тысячные» убийства евреев, и направляемые ведь самим правительством! (А правительство, как мы видели, не угналось расселять эту извращённую версию вовремя, доказательно и энергично.) И на Западе стало вполне возможным, даже достойным, надеяться на скорейшую революцию в России: она была бы благом для всего мира, а в частности — для российских евреев.

И на всё это тут же наложились — и бездарность, и беспомощность, и неготовность в ведении той дальней войны против, тогда казалось, слабой, маленькой страны, и это — при открытой раздражённой оппозиции российской общественности, страстно желающей своей стране поражения.

Сочувствие Соединённых Штатов к Японии активно выражалось американской печатью. Американская пресса «приветствовала каждую японскую победу и не скрывала надежд, что Россия будет быстро и решительно побеждена»21. О том, что симпатии президента Теодора Рузвельта были на стороне Японии и он поддерживал её, дважды упоминает Витте22. И сам Рузвельт: «как только эта война разразилась, я довёл самым вежливым и дискретным образом до сведения Германии и Франции, что в случае антияпонской комбинации» в союзе с Россией, «я тотчас встану на сторону Японии и не остановлюсь в дальнейшем ни перед чем, что окажется нужным в её интересах»23. Можно предположить, что такое отношение Рузвельта не могло остаться тайной для Японии.

И в этом на первый план выступил уже известный, крупнейший тогда банкир Яков Шифф — один «из величайших евреев, душевные стремления которого могли получить осуществление, благодаря его исключительному положению в мире экономическом»24. — «Шифф рано стал заниматься коммерческими делами», из Германии переехал в Нью-Йорк, вскоре стал во главе банка Кун, Леб и К°. К 1912 «является в Америке железнодорожным королём, ему принадлежат 22 тыс. миль рельсового пути», он «известен также в качестве щедрого и энергичного благотворителя; в особенности отзывается он на еврейские общественные нужды»25. Шифф горячейше принимал к сердцу судьбы российского еврейства, и был поэтому враждебен России до самого 1917. По современной Еврейской (иерусалимской, на английском языке) энциклопедии, «Шифф выдающимся образом участвовал в даче займов своему правительству и иностранным, из которых самым впечатляющим был заём Японии в 200 млн. долларов во время русско-японской войны 1904-05. Чрезвычайно разгневанный антисемитской политикой царского режима в России, он с радостью поддержал японские военные усилия. Он последовательно отказывался участвовать в займах для России и использовал своё влияние, чтобы удержать и другие фирмы от размещения русских займов, в то же время оказывая финансовую поддержку группам самообороны русских евреев»26. Но если деньги на своё вооружение получали революционные Бунд и Поалей-Цион, то не менее вероятно, что такая помощь могла идти и другим российским революционерам (включая эсеров, в те годы резко действовавших террором). Есть свидетельство, что в разговоре с чиновником российского министерства финансов и своим дальним родственником Г. А. Виленкиным Шифф «признал, что через него поступают средства для русского революционного движения», а для остановки такой помощи «дело зашло слишком далеко»27. В России же барон Г. О. Гинцбург продолжал ходатайствовать за еврейское равноправие. В 1903 он во главе еврейской делегации посетил Витте: выразить пожелание российского еврейства об уравнении в гражданских правах. Витте (который в роли главы кабинета министров и раньше занимался еврейским вопросом) тогда им ответил: равноправие евреям может быть дано лишь постепенно, но, «чтобы он мог поднять этот вопрос, евреи должны усвоить себе “совсем иное поведение”» — отказаться бы от участия в общей политической деятельности. «Это не ваше дело, предоставьте это русским по крови и по гражданскому положению, не ваше дело нас учить, заботьтесь о себе». Гинцбург, Слиозберг и Кулишер согласились тогда с его мнением, остальные присутствующие — нет, и в особенности возражал Винавер: «настал момент... полно[го] равноправия для всех подданных [России]... евреи должны всеми своими силами поддерживать русских, которые этого добиваются и за это воюют с властью»28.

А от японской войны, уже в начале 1904, российское правительство стало искать западной финансовой поддержки — и ради неё готово было обещать расширение прав евреям. По поручению Плеве видные лица снеслись об этом с бароном Гинцбургом — и был послан за границу Слиозберг для зондирования мнений среди крупнейших еврейских финансистов. Я. Шифф в принципе «отклонил всякий торг о количестве и качестве прав евреев». Он может «вступить в финансовые сношения только с правительством, которое стоит на почве признания равенства всех граждан в политических и гражданских правах... “Финансовые... отношения можно поддерживать только с цивилизованными странами”». И парижский барон А. Ротшильд также отказался: «Не расположен пойти на финансовую комбинацию даже при тех облегчениях, которые русским правительством могут быть даны евреям»29.

Витте удалось получить крупный заём без содействия еврейских финансовых кругов. Тем временем российское правительство в 1903-1904 предприняло шаги (частью упомянутые выше) к ослаблению ограничений еврейских прав. Первым и самым значительным из них, ещё при жизни Плеве, было, в исключение Правил 1882 г., освобождение от запрета для евреев 101 крупного населённого пункта, не считавшихся ещё городами, но многие — с оживлённой торгово-промышленной деятельностью и торговлей хлебом30. Затем — распоряжение о переводе группы евреев в присяжные поверенные из помощников, что было преграждено с 188931. — А после убийства Плеве и с «эпохи доверия» кратковременного министра внутренних дел Святополк-Мирского ослабления продолжались. Тут — снятие ограничений 1882 с евреев, получивших высшее образование, включая жительство в запретных дотоле областях Войска Донского, Кубанской и Терской. Тут был и отменён запрет жительства в 50-вёрстной приграничной полосе; а также возвращено (отнятое при Александре II после 1874) право повсеместного в Империи жительства и «воинским чинам из евреев... беспорочно служивши[м] в действующих войсках»32. И, по случаю рождения наследника трона в 1904, прощены евреям денежные взыскания за уклонения от воинской повинности.

Однако — опозданы были эти уступки. В крутом узле японской войны, куда увязла Россия, уже не принимали их, как видим, ни еврейские финансисты Запада, ни большинство еврейских деятелей России, ни, тем более, — еврейская молодёжь. И в ответ на обещательные заявления Святополк-Мирского при вступлении в должность, что евреям будет облегчена и черта оседлости и право избирать занятия, — было выдвинуто заявление «свыше 6.000 лиц» (подписи собирала Еврейская Демократическая группа): «Считаем бесплодной всякую попытку удовлетворить и успокоить еврейское население какими-либо частичными улучшениями. Считаем несостоятельной всякую политику постепенного устранения тяготеющих над нами ограничений... Мы ждём уравнения нас в правах... как дела чести и справедливости»33.

А от правительства, увязшего в войну, — требовать стало легче.

Само собой, при том презрении к власти, каким кипело в те годы российское образованное общество, было бы странно ожидать массовый патриотический энтузиазм от еврейской молодёжи. По данным долголетнего тогда военного министра, а затем главнокомандующего на Дальнем Востоке генерала Куропаткина, «в 1904 году число не явившихся к призыву евреев увеличилось вдвое против 1903 года. Призвано было 66.000 евреев; не явилось без уважительных причин свыше 20.000. На каждую тысячу призываемых недобор был свыше 300 человек, в то время как недобор среди русского племени составил на 1.000 человек — всего 2 человека. Да и те евреи, которые были призваны из запаса, массами бежали с пути на театр военных действий»34.

Косвенная американская статистика подсказывает, что с начала японской войны потекла массовая эмиграция евреев призывного возраста. А именно, за два военных года иммиграция евреев в Америку возросла особо резко среди рабочего (14-44) возраста и мужчин. За 1904 и 1905 — рабочего возраста приехало на 29 тысяч больше, чем следовало бы ожидать (сравнительно с остальными иммигрантами), а мужчин прибыло на 28 тысяч больше, чем следовало бы ожидать (сравнительно с женщинами). После этих двух лет соотношение восстановилось35. (Газета «Киевлянин» привременно утверждала, что «20-30 тысяч солдат и запасных солдат из евреев... чуть не поголовно скрылись и бежали за границу во время японской войны»36.)

В статье «Воинская повинность в России» та же Еврейская энциклопедия приводит сравнительную таблицу недобора призывников христиан и евреев; и по официальным цифрам относительный недобор евреев в сравнении с христианами составлял, на тысячу призывников: в 1902 — соответственно 30 и 1, в 1903 — 34 и 1. По утверждению Энциклопедии, еврейские призывники могли не явиться и по причинам эмиграции, незарегистрированной смерти, неправильного учёта. Но необъяснённое отсутствие в её таблице именно 1904 и 1905 годов лишает всякой возможности прямо судить о недоборе во время войны37.

О воевавших же Энциклопедия утверждает, что в войне участвовало тоже от 20 до 30 тыс. евреев, не считая 3 тысяч евреев-врачей; и указывает, что даже «Новое время», враждебно относившееся к евреям, признавало мужественное поведение евреев на той войне38. — Это вполне согласуется со свидетельством ген. Деникина: «В российской армии, солдаты-евреи, сметливые и добросовестные, создавали себе всюду нормальное положение и в мирное время. А в военное — все перегородки стирались сами собой и индивидуальная храбрость и сообразительность получали одинаковое признание»39. — И исторический факт: геройство Иосифа Трумпельдора, который, и руку потеряв, пожелал остаться в строю40. Отличился и не он один.

В конце неудачной для России японской войны президент Теодор Рузвельт согласился на посредничество в переговорах с Японией (в Портсмуте, США). Ведший эти переговоры Витте вспоминает о «депутации еврейских тузов, являвшихся ко мне два раза в Америке говорить об еврейском вопросе». Это были Яков Шифф, крупнейший юрист Луи Маршалл, Оскар Страус и др. — Теперь положение России было весьма ущемлённое, и оно диктовало российскому министру более уступчивый тон, чем в 1903. Доводы Витте «вызвал[и] резкие возражения Шиффа»41. Пятнадцать лет спустя член той делегации Краус, к 1920 Президент ложи Бней Брит, вспомнил их так: «Если царь не даст своему народу те свободы, на которые он имеет право, то революция сможет установить республику, через которую те свободы и будут достигнуты»42.

В тех же неделях проявилась и ещё одна зреющая мина под русско-американскими отношениями. Провожая Витте, Т. Рузвельт передал предупреждение русскому императору, что давний (с 1832) взаимовыгодный русско-американский торговый договор пострадает, если в России будут применять вероисповедные ограничения к приезжающим американским деловым людям43. Этот протест — с одной стороны, конечно, принципиальный — на практике касался, в основном, уже заметного числа российских евреев, от эмиграции получивших американское гражданство. Они снова возвращались в Россию, — часто и для революционной работы, — но уже как купцы, которые не должны испытывать теперь ограничений в деятельности и местности. Этой мине предстояло взорваться несколькими годами позже.

К 1904 в Штутгарте уже не первый год издавалось «Освобождение» и большая масса русского образованного общества почти нескрываемо принадлежала душой к нелегальному Союзу Освобождения. Осенью 1904 по всем крупным городам России прокатилась «банкетная кампания» с накалёнными и вещательными тостами к свержению «режима». Из-за границы на банкеты тоже подоспевали, с публичными речами (например Тан-Богораз).

«Политическое оживление охватило все крути еврейского общества». Оно готовно втягивалось в это политическое кипячение, уже и без различия классов и партий. И «многие выдающиеся еврейские деятели, даже национально настроенные, входили... в нелегальный “Союз Освобождения”»44. Вместе со всем русским либеральным обществом они были «пораженцами» в японской войне. Вместе со всем обществом восторгались удавшимися «казнями» министров Боголепова, Сипягина, Плеве. А вся русская «прогрессивная» общественность даже толкала евреев в эту сторону, не допускала, чтобы еврей был правее левого демократа, а ещё бы естественней — социалист. Еврей-консерватор — это отталкивало! Даже в академической Еврейской Историко-Этнографической комиссии «в бурные годы уже не было времени для спокойной научной деятельности... надо было “делать историю”»45. — «Радикальные и революционные течения в русском еврействе всегда исходили из того, что проблема равноправия евреев... основная историческая задача российского еврейства будет разрешена только тогда, когда будет отрублена вся голова Медузы, со всеми вьющимися из неё змеями»46.

В эти годы сильно активизировалось петербургское Бюро Защиты евреев, с задачей «бороться против антисемитской литературы и распространять надлежащие сведения о правовом положении евреев, с целью, главным образом, влиять на общественное мнение русских либеральных кругов». (В этом, пишет Слиозберг, широко помогали средства международного ЕКО.)47 Но влиять — не столько на русское общество. В самой России не возникало филиалов Бюро — ни даже в Москве, Киеве и Одессе: с одной стороны, пропаганда сионизма поглотила «всю энергию наиболее интеллигентных евреев», с другой — пропаганда бундистская захватила большую часть еврейской интеллигентной молодёжи. (Слиозберг настаивал осудить Бунд, Винавер препятствовал тому, считая, что не следует ссориться с Бундом: он «обладает энергией, пропагандистской силой».)48 — Однако Бюро Защиты вскоре установило прочные связи взаимной информации и взаимопомощи с Американским Еврейским комитетом (президентами которого были Я. Шифф, затем Луи Маршалл), Англо-Еврейским комитетом (Клод Монтефиоре, Люсьен Вульф), Альянсом в Париже и Комитетом помощи немецким евреям (Hilfsverein der deutschen Juden, Джеймс Симон, Поль Натан)49.

Описывает М. Кроль: «Жизненным нервом нашего кружка было “бюро прессы” [для распространения] достоверной информации о положении евреев в России в современной печати русской и иностранной». Эту работу взял на себя А. И. Браудо. «Он выполнял её превосходно. При тогдашних русских условиях такая работа должна была вестись с большой осторожностью», требовала соблюдать «строжайшую конспирацию. Даже члены “Бюро Защиты” не знали, каким образом и какими путями ему удавалось провести ту или иную кампанию в прессе... целый ряд статей, появившихся в русской или заграничной повременной печати, и нередко производивших большое впечатление, были доставлены в соответственные газеты и журналы или лично Браудо, или благодаря его усилиям»50.

«Доставка достоверной информации» ради возбуждения «той или иной кампании в прессе» — производит несколько жутковатое впечатление, особенно зная уже весь опыт XX века. На сегодняшнем языке это называется: умелое манипулирование прессой.

В марте 1905 Бюро Защиты созвало в Вильне организационный съезд «Союза для достижения полноправия еврейского народа в России»51, но на том вскоре самораспустилось, перетекло в руководство Союза Полноправия. (Термин «полноправие» как более сильный, чем «равноправие», предложил Винавер. Ныне его смягчённо вспоминают как «Союз для достижения полного равноправия»52.)

Хотели, чтобы этот новый Союз объединил все еврейские партии и группы53. Но бундисты порочили тот съезд и Союз, считая его буржуазным. Однако многие сионисты — не удержались в своей сионистской отдалённости. Поток начавшейся российской революции внёс в их ряды раскол за расколом. И из разных течений повлеклись: ну как не принять участие в том великом, что совершается вот прямо тут? А приняв участие — они повлияли на задуманное чисто гражданское направление съезда. Крепло сознание, что нельзя бороться только за гражданские права — но с той же энергией и за национальные54.

Слиозберг возражал этому влиянию сионистов, «желавших выделить евреев из числа граждан России», эти требования «заявлялись часто лишь... с демагогической целью». Ибо российское еврейство «нисколько не было стесняемо в проявлении своей национальной жизни... Было ли уместно возбуждать вопросы о национальной автономии евреев, которой в сущности не имеет ни одна национальность России, тогда, когда и сам русский народ, в своей православной части, далеко не свободен в проявлении своей религиозно-национальной жизни?» Но «время было такое, когда демагогия на еврейской улице приобретала особенное значение»55.

Итак, вместо до сих пор всем ясного «равноправия» — ещё не достигнутого, но кажется уже не поспевающего за политическим моментом, — выдвинули лозунг еврейского полноправия. Под полноправием понималось: сверх равноправия ещё «национальная автономия». «Да впрочем, заявившие эти требования едва ли отдавали себе ясный отчёт о смысле и содержании этих требований. Учреждение еврейских школ никаким законом ограничено не было. Требовался русский язык... поскольку речь идёт не о хедерах. Но и... другие более цивилизованные государства... держались государственного языка как в сношениях с властями, так и в школе»56. — Никакой «национальной автономии» у евреев не было и в Соединённых Штатах. Однако «достиженцы» («Союз для достижения...») хотели в пределах России «национально-культурного самоопределения» с широкой автономией еврейских общин (а заодно: секуляризовать их, оторвать от еврейского же религиозного влияния — идея пригодная и сионистам, и социалистам). Позже это формулировалось как «национально-персональная автономия». (И, в частности, чтобы еврейские культурно-бытовые учреждения содержались на счёт государства, но оно не вмешивалось бы в их деятельность.) — А как может «самоуправляться» территориально-рассеянная нация? 2-й съезд Союза, в ноябре 1905, вынес решение: созывать Всероссийское Еврейское Национальное Собрание57.

Все эти идеи, и «национально-персональная автономия» еврейства в России, проявлялись и продержались в разных формах до самого Семнадцатого года. Однако Союз Полноправия не оказался долговечен. В конце 1906 от него откололась противосионистская Еврейская Народная группа (Винавер, Слиозберг, Кулишер, Штернберг), отказавшаяся от задачи Еврейского Национального Собрания; вскоре затем — и Еврейская Народная партия (С. Дубнов, духовный и культурный национализм, в частности гарантировать право еврейского языка повсеместно в публичной жизни, — но на какие средства и каким образом?..); и ещё Еврейская Демократическая группа (Брамсон, Ландау), близкая к трудовикам58. Обвиняли Союз Полноправия и в том, что он примкнул к кадетской партии и потому «не может представлять еврейское население в России»; а сионисты считали «достиженцев» «чуть ли не ассимиляторами», социалисты — упрекали в буржуазности59. — В начале 1907 Союз перестал существовать60.

Сионисты же всё дальше увлекались вихрем идущей, кажется, российской революции, и в ноябре 1906 их всероссийский съезд в Гельсингфорсе признал «необходимым не только повернуться лицом к повседневным нуждам и требованиям русского еврейства, но и вложиться вплотную в его политическую и общественную борьбу»61; Жаботинский настаивал внести в сионистскую программу требование установить в России народовластие; Д. Пасманик отклонил возражением, что «такое требование могут выставлять лишь те, кто готовы выйти на баррикады»62. В конце: Съезд «санкционирует присоединение сионистов к Освободительному Движению»63. А оно как раз уже было на исчерпе, после провала Выборгского воззвания.

Автор этой программы Жаботинский обосновывал: конечная цель сионизма может быть осуществлена только через несколько десятилетий, а в борьбе за полноправие евреи ещё лучше поймут задачи сионизма64. Правда, Жаботинский оговаривался: «Мы оставляем первые шеренги представителям нации-большинства. Мы отклоняем от себя несбыточную претензию вести: мы присоединяемся»65. То есть Палестина — Палестиной, а пока будем бороться в России. За три года до того Плеве и указывал Герцлю, что опасается именно этого поворота в сионизме.

Слиозберг видит роль сионистов никак не скромной: «сионисты после гельсингфорсского съезда решили захватывать все области еврейской общественной деятельности в свои руки», стремились «к захвату влияния на местах». (В 1-й Государственной Думе из 12 евреев-депутатов пятеро были сионистами.) Но замечает: впрочем, вся эта еврейская многопартийность была «делом небольших кружков интеллигентов», а не еврейских масс, и пропаганда этих группок «создавала только путаницу в умах»66.

Да, ото всех этих дроблений не добавлялось определённости: за какие права — равные или полные — и в какой именно форме — гражданской или национальной — российские евреи боролись?

И не забудем: «Все эти группы, чисто интеллигентские... не включали в себя элементов ортодоксального еврейства, которое, наконец, сознало необходимость организации в целях борьбы против распространявшегося антирелигиозного настроения среди еврейской молодёжи». И так «началось то, что потом получило своё развитие в “Агудат Израиль”». Это движение было озабочено, что «революционные еврейские элементы вербовались среди нерелигиозной еврейской молодёжи», тогда как «большинство евреев, а именно ортодоксальное, стремясь к получению прав и к отмене ограничений, оста[ё]тся верноподданными престолу и далек[о] от мысли о ниспровержении существующего строя»67.

Изучая историю российского еврейства в начале XX века, редко прочтёшь об ортодоксальных евреях. Слиозберг однажды заявил, на гнев Бунда, что, «имея за собою меламедов, опираюсь на большее количество евреев, чем вожаки Бунда, так как меламедов больше в еврействе, чем рабочих»68. С секуляризацией еврейской общественности — никак не исчезли еврейские общины черты оседлости. Не исчезли те же старые вопросы об устройстве их жизни, о религиозном образовании, о роли раввината. Уже во временное спокойствие 1909 года реформа еврейской общины обсуждалась основательно на съезде в Ковно. «Работы съезда оказались чрезвычайно плодотворными, и редко еврейский съезд мог бы сравниться [с ним] по серьёзности и обдуманности принятых решений»69.

«Ортодоксия находилась в борьбе, не всегда явной, а скрытой, против еврейской интеллигенции. Было ясно, что ортодоксия, осуждая освободительное движение среди еврейства, стремилась получить благоволение правительства»70. Но уже было поздно. К 1905 — самодержавие обронило вообще порядок в стране. А традиционное еврейство к этому году напрочь потеряло целое, и уже не первое, поколение, ушедшее в сионизм, в светский либерализм, редко - просвещённый консерватизм, а всего значительней по последствиям — в революционное движение.

 

Новое революционное поколение вышло на свет к рубежу века. Вожди его Григорий Гершуни и Михаил Гоц решили возобновить террор народовольцев. «Гершуни взял на себя очень трудную и ответственную задачу создать в России новую революционную партию, которая должна была быть достойной продолжательницей “Народной Воли”», «организаторскому таланту Гершуни и ещё нескольких самоотверженных революционеров удалось уже в конце 1901 года создать» её. «Одновременно... была создана и её боевая организация. Творцом и вдохновителем этой необыкновенной организации был тот же Гершуни»71. — В партии эсеров евреи «в первые годы её существования играли выдающуюся роль». Тут были «Анский-Раппопорт, Х. Житловский, Осип Минор, И. Рубанович» и снова Марк Натансон. В БО (Боевой организации) состояли «Абрам Гоц, Дора Бриллиант, Л. Зильберберг», не говоря уже о знаменитом Азефе. В боевиках-эсерах развивался и М. Трилиссер, будущий крупнейший чекист. «Среди рядовых членов партии с.-р. также было немало евреев», хотя, считает Д. Шуб, «они всегда составляли в ней незначительное меньшинство». По его утверждению — это «наиболее русская» революционная партия72. — Центр партии перенесли для безопасности за границу [чего не делал, например, Бунд], в Женеву, к М. Гоцу и О. Минору. А неукротимый «тигр» Гершуни, притворно усыпив внимание к себе Зубатова, — успешно метался по многим губерниям России — подобно Б. Савинкову наводя террористические акты, убеждаясь в исполнении их. Так, он был на Исаакиевской площади при убийстве Сипягина; был рядом и в Уфе при убийстве губернатора Богдановича73; и в Харькове при убийстве губернатора Оболенского; на Невском — при неудачном покушении на Победоносцева. Исполнители «тер-актов» во всех случаях были «христиане», как П. Карпович, С. Балмашев, Е. Созонов и др. (Изготовителем бомб для убийства Плеве, в. кн. Сергея Александровича и намечавшихся убийств в. кн. Владимира Александровича, министров внутренних дел Булыгина и Дурново — был Максимилиан Швейцер, в 1905 сам взорвавшийся при изготовлении бомбы74.) — Арестованный случайно, Гершуни был приговорён к казни, высочайше помилован без его просьбы, в 1907 изобретательно бежал из Акатуя в бочке из-под капусты, затем через Владивосток и Америку в Европу; царское правительство требовало выдачи его из Италии, но либеральная общественность в Европе стала стеной — не выдавать, повлиял и Клемансо, тоже, как известно, «тигр». Гершуни вскоре умер от саркомы лёгких. — Выделялся среди эсеровских террористов и Абрам Гоц, в его счёте — активное участие в покушениях на Дурново, Акимова, Шувалова, Трепова, доля в убийствах Мина, Римана.

(Но, не к счастью своему, он жил много дольше старшего брата, рано умершего, —и в будущем предостаточно хлебнул от большевиков.)

Смелее предыдущего революционного поколения брались теперь играть с историей. Не так знаменит, однако» стоит внимания Пинхус (Пётр) Рутенберг. В 1905 готовил боевые дружины в Петербурге и снабжал их оружием. Он же вдохновитель и соратник Гапона 9 января 1905, а в 1906 «по заданию партии эсеров стал организатором и руководителем его убийства» (ещё позже опубликовал записки «Убийство Гапона»)75. В 1919 эмигрировал в Палестину, там прославился электрификацией страны. Там — он показал, что способен строить; но в свои ранние годы в России — он не инженерствовал, а разрушал. — Не услеживаем дальнейшей судьбы «студента Циона» — безответственного взмутчика бессмысленного свеаборгского мятежа, а сам благополучно избежал массового убоя.

Кроме эсеров, с каждым годом подрастали и новые социал-демократические борцы, говоруны и теоретики. Одни казались очень значительными на короткий период в узком кругу, как Александра Соколовская, оставшаяся в истории лишь тем, что была первой женой Троцкого и матерью двух его дочерей. — Незаслуженно мало остались отмечены Зиновий Литвин-Седой, начальник штаба краснопресненских дружин в московском вооружённом восстании; Зиновий Доссер из руководящей “тройки” того восстания. Ещё из вожаков московского восстания — «Марат»-В. Л. Шанцер, Лев Кафенгаузен, Лубоцкий-Загорский (почти на столетие давший свой псевдоним Сергиеву Посаду) и Мартын Мандельштам-Лядов, член Исполнительной Комиссии РСДРП по руководству вооружённым восстанием76. Другим — как Ф. Дану или О. Нахамкису — ещё только предстояло крупно профигурять, в Семнадцатом году.

Несмотря на неприязнь к евреям со стороны Бакунина, многие пошли в вожди и теоретики анархистов. «Другие русские анархисты, например, Кропоткин, не относились отрицательно к евреям и старались привлечь» их77.

Среди вожаков можно выделить: Якова Новомирского, Александра Ге, Льва Чёрного, В. Гордина78. Ещё один из вожаков анархистов, И. Гроссман-Рощин, с глубоким уважением, вспоминает белостокского Арона Елина: «знаменитый террорист», но не просто «красных дел мастер», «никогда не впадает... в “механический боевизм”»79. — «Менее терпеливая часть еврейской массы... ищет ускоренного способа для достижения социалистического строя. И такое вспомогательное средство, “карету скорой помощи”, она находит в анархизме»80. — Особенно сильное влечение к анархизму испытали евреи Киева и Юга, и например в материалах о Богрове встречаем немало анархистов помельче, не вошедших в историю.

Мы уже замечали раньше, но стоит повторить: не только из-за стеснении евреи густо рвались в революцию. «Участие евреев в общероссийском революционном движении только в очень небольшой степени объясняется их неравноправием... Евреи только разделяли общее настроение» борьбы с самодержавием81. Удивляться ли? Молодёжь интеллигентных семей, и русских и еврейских, годами слышавшая дома: «преступления власти», «правительство убийц», — кинулась в революционные действия со всей энергией и яростью. Так и Богров.

В 1905 еврейский историк С. Дубнов обвинил всех еврейских революционеров — «в национальной измене». В статье «Рабство в революции» он писал: «Та многочисленная армия еврейской молодёжи, которая занимает самое: видное место в рядах: Российской Социал-Демократической Партии и выдвигает там даже своих “командиров”, формально порвала всякие связи с еврейством... Вы не творцы, а батраки революции или маклеры её»82.

Но, с ходом времени, взрослые всё сильнее одобряли свою революционную молодёжь. Это явление усилилось у нового поколения «отцов», и было, в общем, сильней у евреев, чем у русских. Член Государственной Думы Мейер Бомаш десятью годами позже (1916) заявит: «Мы не раскаиваемся, что евреи участвовали в освободительной борьбе... Они боролись за вашу свободу»83. —А полгода спустя, уже в озарении новой Революции, в марте 1917, знаменитый адвокат О. О. Грузенберг, перед руководителями Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов, страстно и с основанием заявит: «Мы щедро отдали революции огромный “процент” нашего народа — почти весь его цвет, почти всю его молодёжь... И когда в 1905 г. восстал революционный народ, в его ряды с неудержимой силой потекли без счёта еврейские борцы»84. Об этом и другие: «Историческая обстановка для еврейских масс в России сложилась так, что они не могли не быть активнейшими участниками революции»85. — «Евреи связали судьбу еврейского вопроса в России с торжеством в ней прогрессивных идей»86. Общий накал российского революционного движения несомненно усиливался от накала еврейских революционеров.

Но одна разночинная, интеллигентская и ремесленная молодёжь не могла совершить революции. Из первых задач было: захватить, увлечь, повести в бой русских индустриальных рабочих, и особенно петербургских. Однако, отмечает тогдашний директор Департамента полиции: «В начальной стадии своего развития рабочее движение... было чуждо политических вожделений». И даже перед самым 9 января на «экстренном собрании рабочих 27-го декабря рабочими был выгнан из залы еврей, пытавшийся произнести агитационную речь политического характера и разбросать прокламации, и были задержаны три еврейки, агитировавшие на политической почве»87.

Чтобы действенно увлечь петербургских рабочих, понадобилась псевдоправославная агитация Гапона.

9 января, ещё до всякой стрельбы войск, единственной сооружавшейся в тот день баррикадой (4-я линия Васильевского острова), с разрушением телеграфной и телефонной линий, затем и нападением на полицейский участок, руководил молодой Семён Рехтзаммер (сын управляющего акционерным обществом товарных складов и хлебных элеваторов). Впрочем, рабочие Васильевского острова два дня спустя проводили «особенно значительно[е]» «избиение интеллигенции»88.

Известно, что российская революционная эмиграция в Европе приняла сообщения о расстрелах в Петербурге со смесью возмущения и восторга: наконец-то!! теперь — грянет!! — А распространить восторг — и восстание — по черте оседлости взялся недреманный Бунд, в чьём партийном гимне (Анский назвал его «марсельезой еврейских рабочих) звучало:

«Довольно мы врагов своих любили,

Мы ненавидеть их хотим!!

... Костёр готов! Довольно дров найдётся,

Чтоб на весь мир разжечь святой пожар!!»89

 

(Впрочем, «Интернационал» был переведен на русский Аркадием Коцем ещё в 190290. Так и возникли слова, молитвенно впитанные несколькими поколениями: «Вставай, проклятьем заклеймённый» и «Весь мир насилья мы разроем».)

Бунд немедленно выпустил воззвание («тысячах в двухстах экземпляров»): «Революция началась. Она загорелась в столице, она прокатится пожаром по всей стране... Вооружайтесь! Нападайте на оружейные магазины и разберите всё оружие... Обратите все улицы в сплошное поле битвы!»91

По отчёту раннесоветской «Красной Летописи»: «Петербургские события 9 января вызвали большой отклик в еврейском рабочем движении: они повлекли за собой почти по всей “черте оседлости” массовое выступление еврейского пролетариата. Во главе этого выступления стоял Бунд». Чтоб обеспечить эту массовость, отряды Бунда стали обходить мастерские, заводы и фабрики и даже семьи рабочих, призывая прекратить работы, насильственно выпуская пар из котлов, снимая приводные ремни; хозяевам производств грозили, местами стреляли в них, в Витебске плеснули в хозяина серной кислотой. Это было «не стихийное выступление масс, а старательно подготовленное и организованное». Однако, сожалеет Н. Бухбиндер: «В стачках почти повсеместно участвовали одни еврейские рабочие... В целом ряде городов при попытках остановить заводы и фабрики русские рабочие оказывали сильное сопротивление». — Состоялись стачки по неделе в Вильне, Минске, Гомеле, Риге, а в Либаве и две недели. Естественно, что вмешивалась полиция, и в ряде городов при Бунде «созданы были боевые отряды с целью борьбы с полицейским террором»92. — В Крынках (Гродненская губ.) бастующие выстрелами изгнали полицию из местечка, прервали телеграфное сообщение, на два дня властей не стало, т.е. управлял стачечный комитет. «Факт, что рабочие, с преобладанием среди них евреев, могли стать властью ещё в начале 1905 г., был очень показателен для революции и внушил много надежд». Правда, из-за высокой активности Бунда «могло казаться, что, главным образом, недовольны евреи, и они протестуют, а остальные народы уж не очень-то революционны»93.

К этому времени сила революционеров была в нескрываемых вооружённых отрядах «самообороны», приходившей уже в действие в гомельском погроме, а теперь сильно выросшей. «Самооборона... обычно была тесно связана с боевыми отрядами партийных организаций... Можно сказать, что вся черта еврейской оседлости была покрыта целой сетью вооружённой самообороны, которая сыграла большую роль своими боевыми действиями... Против неё могло выступать только организованное войско»94. — В разгар революции присоединились и сионистские партии разных оттенков: в отрядах самообороны «особенно активно [участвовал] Поалей-Цион», были и «вооружённые отряды СС [сионистов-социалистов]», также и СЕРП «организова[л] боевые отряды». Таким образом, «в боевые революционные моменты эти социалисты из сионистов всех толков были вместе с нами»95, — сообщает С. Диманштейн, в будущем видный большевик.

Свои воинственные действия Бунд продолжал и во все следующие месяцы шатко-переменчивого 1905 года. Здесь выделяются апрельские события в Житомире. По Еврейской энциклопедии, это был еврейский погром, причём «организованный полицией»96. —Диманштейн же, самоаттестующийся «активным участником революции 1905 г. в районах так называемой черты оседлости», пишет: «Это был не погром, а бой с войсками контрреволюции»97. — Старая Еврейская энциклопедия сообщает, что евреев было убито до 20 человек98, новая: «около 50 (по другим сведениям, около 35)»99. По ней же: «Беспорядки начались после провокационного сообщения о том, что евреи за городом якобы стреляли в царский портрет»100. А «Правительственный Вестник» сообщает как факт: за две недели до погрома «толпа... до 300 человек собралась за городом... где начались упражнения в стрельбе из револьверов... в портрет Государя Императора». После того в самом городе было несколько драк между евреями и христианами — по «Правительственному Вестнику», нападали чаще евреи101. А в день самого события «отряды еврейской самообороны оказали героическое сопротивление погромщикам». На помощь житомирской самообороне выехал из ближнего местечка вооружённый отряд еврейских юношей и по пути в местечке Троянове «был остановлен украинскими крестьянами». «Самооборонцы пытались укрыться в домах местных евреев, но их к себе не пустили и указали крестьянам, где спрятались двое», характерный факт; «и 10 чел. из отряда были убиты»102.

В те годы уже был найден замечательно успешный приём: «похороны жертв революции были тогда одним из лучших способов агитации, действовавшим на массы самым зажигательным образом», отчего и «у бойцов было сознание, что их смерть будет хорошо использована для революции, и будет вызвано чувство мести, которое появляется у многих тысяч во время похорон», да и «похоронные демонстрации было сравнительно легче устраивать. Представители либерального общества считали своим долгом хлопотать о невмешательстве полиции в похороны». И вот, «похороны вошли как одна из составных частей в революционные методы пропаганды 1905 года»103.

Летом 1905 «был сильный террор со стороны полиции, но немало и случаев мести со стороны рабочих, как бросание бомб в солдатские и казацкие патрули, убийства и ранения полицейских разных рангов; всё это практиковалось в немалом количестве», ибо сводилось «к вопросу о свёртывании или развёртывании революции в еврейском районе»104. Вот, в Гомеле казаки убили бундовца. На его похоронах 8-тысячная толпа, а речи на кладбище — революционные, и революция катится, катится вперёд! — А когда надо было протестовать против созыва «булыгинской» (законосовещательной) Думы — кампания «перенеслась из “биржи” в еврейском районе в синагоги... Туда же являлись во время молитвы ораторы партии... под защитой своего боевого отряда, который являлся туда вместе с докладчиком и занимал все выходы... На этих собраниях обычно принимались предлагаемые, заранее подготовленные резолюции без всяких возражений», — а куда ж: было деваться бедным молящимся евреям? попробуй этим молодчикам возрази! Никак было «нельзя давать революции остановиться на этом этапе»...105

По проекту созыва той не состоявшейся за событиями 1905 совещательной Думы — сперва предполагалось не давать евреям избирательных прав: из той логики, что они не имеют таких в городских самоуправлениях. Однако размахи 1905 года росли, евреи-гласные городских дум, назначенные губернскими властями, то там то здесь демонстративно слагали с себя полномочия, — и по августовскому закону о выборах в Думу евреи уже получили право голоса. Но накатывала же революция — и общественность ту совещательную Думу вообще отвергла, Дума не состоялась.

Перемежаясь по интенсивности, напряжение держалось в стране весь несчастный Пятый год, и царское правительство не успевало за поступью событий. Осенью по всей России уже готовились железнодорожная и другие забастовки. И уж конечно не слабло напряжение в черте оседлости. В Северо-Западном крае в начале октября «резки[й] подъём... революционной энергии масс», «пошли новые митинги по синагогам» (тем же манером, с отрядниками на дверях, запугивая верующих евреев), «стали лихорадочно готовиться ко всеобщей забастовке». — В Вильне на митинге, собранном с разрешения губернатора, «стали стрелять в стоявший там колоссальный царский портрет, а некоторые стали его дырявить ударами стульев», через час на улице уже стреляли и в самого живого губернатора, вот он, азарт 1905 года! — А например в Гомеле не удалось договориться РСДРП с Бундом, «и они действовали вразброд», эсеры же «пошли... вместе» с сионистами-социалистами; и вот «были брошены бомбы в казаков, которые [в ответ] стали обстреливать всех и всё и избивать всех встречных без различия национальности»106, — славненький революционный пожар! это и нужно!

И не мудрено, что «во многих местах... замечалась активная борьба состоятельных религиозных элементов еврейства против революции. Они помогали полиции ловить еврейских революционеров, срывать демонстрации, забастовки и т. п.». Не то чтобы им мило было оказаться на стороне правительства. Но, не оторвавшиеся от Бога, они не желали видеть разрушение жизни. Тем более не желали принимать революционный закон, ибо чтили свой. А для молодых революционеров религиозный «Союз евреев» в Белостоке и в других местах был — «черносотенный»107.

Как обобщает большевик Диманштейн, после октябрьской всеобщей забастовки «к восстанию призывали... Бунд, СС и другие еврейские рабочие партии», но «усталость давала себя знать»108. В лад с большевиками Бунд затем бойкотировал и выборы в 1-ю Государственную Думу в начале 1906109, всё ещё лелея надежды на дальнейший взрыв революции. После же явного поражения её смирился до меньшевизма; в 1907 на V съезде РСДРП из 305 депутатов было 55 бундовцев. И Бунд, даже «стал поборником крайнего идишизма»110.

В такой-то раскалённой обстановке, весьма шаткой для власти, Витте и уговорил Николая II издать Манифест 17 октября 1905. (Вернее, Витте хотел опубликовать это как сухое правительственное сообщение, но сам Николай настоял на пафосном жесте Манифеста от имени царя: он верил, что тем будут тронуты сердца подданных.) А. Д. Оболенский, составлявший для Витте первоначальный проект Манифеста, свидетельствует, что среди его трёх пунктов сперва был отдельный, особый пункт о правах и свободах евреев — но затем Витте переформулировал (а вероятно, по настоянию царя) в общий пункт о неприкосновенности личности и свободах совести, слова, собраний111. Отдельно о еврейском равноправии — уже не осталось. «Только в опубликованном вместе с манифестом докладе... Витте упоминалась необходимость “уравнения перед законом всех русских подданных независимо от вероисповедания и национальности”»112.

Но уступки следует делать заблаговременно и в позиции силы, а не в условиях уже прикатившей слабости. Либеральное и революционное общество — злорадно истолковало Манифест как капитуляцию, и оттолкнуло его. Поражены были тем и Государь, и Витте — и кое-кто из еврейской интеллигенции: «Достигнута была цель, к которой стремились в течение десятилетий лучшие русские люди... Добровольный по существу отказ Государя от самодержавной власти и обязательство передать законодательную власть на решение народных представителей... Казалось, всех должна была объять радостью весть об этой перемене» — а встретили её с прежней непримиримой революционностью: борьба продолжается!113 На улицах срывали национальные флаги, царские портреты и государственные гербы.

Поучительна запись беседы Витте с представителями петербургской печати 18 октября, на следующее утро после Манифеста. Витте явно ожидал благодарностей и рассчитывал на дружную поддержку прессы в успокоении умов, прямо просил её. В ответ же — начиная с резкой отповеди издателя «Биржёвки» С. М. Проппера, затем Нотовича, Ходского, Арабажина, Анненского, он только и услышал: немедленно объявить политическую амнистию! «Требование амнистии категорическое!» — «Генерал Трепов должен быть удалён с должности генерал-губернатора С.-Петербурга. Таково постановление союза газет». Постановление союза газет! — увести из столицы казаков и войска: «не будем выпускать газет, пока войска не удалятся»! войска — причина беспорядков... Охрану города — передать «народной милиции»! (То есть — революционным отрядам. То есть — создать в Петербурге условия для бойни, как вот-вот увидим в Одессе. Или, глядя ещё дальше: уже в октябре 1905 создать в Петербурге желаемую ситуацию будущей Февральской революции.) — Витте в жалкости просит: «Дайте мне передышку», «помогите мне, дайте несколько недель»; даже обходит всех с рукопожатиями114. (А сам вспоминает: в устах Проппера — «требования эти для меня служили признаком обезумения прессы».) Всё же правительство имело разум и мужество отказать просьбе устроить анархию — ив столице ничего худого не случилось.

(О Проппере Витте вспоминал, что он «явился в Россию из-за границы в качестве бедного еврея, плохо владеющего русским языком... пролез в прессу и затем сделался хозяином “Биржевых Ведомостей”, шляясь по передним влиятельных лиц... когда я был министром финансов [Проппер] выпрашивал казённые объявления, различные льготы и, наконец, выпросил у меня [звание] коммерции советника». А в эту встречу, вот, предъявил «довольно нахальные... не то требования, не то заявления», «мы правительству вообще не верим»115.)

Выпадающий из радикального потока прессы «Киевлянин» в том же октябре поместил рассказ офицера, воротившегося из полуторалетнего японского плена как раз в эти октябрьские дни в Москву и поначалу растроганного до слез щедростью царского Манифеста, открывающего пути, благотворные для страны. А встретил он от московской толпы, по одному лишь своему виду боевого офицера во фронтовой защитной форме, — «опричник, ставленник, царский холоп...» В большом митинге на Театральной площади «оратор призывал к борьбе, к разрушению». А новый оратор начал с «долой самодержавие!» «Акцент выдавал его еврейское происхождение... а русские люди: слушали, и ни один не сказал ему ни одного слова в ответ». Кивали на ругательные оскорбления царя и его семьи, а всех без исключения казаков, полицейских и военных — бить! И все московские газеты звали к вооружённой борьбе116.

В Петербурге, как известно, ещё 13 октября учредился «Совет рабочих депутатов», с несравненными руководителями Парвусом и Троцким, да ещё с подставным Хрусталёвым-Носарём. Ставка Совета была — на полное сокрушение власти правительства.

Ещё сильней — и с трагической развязкой — октябрьские события разразились в Киеве и в Одессе. Они привели к двум крупным еврейским погромам, которые и следует здесь рассмотреть. По обоим погромам имеются подробные отчёты сенаторских ревизий — высший класс достоверного расследования, применявшийся в императорской России: Сенат был авторитетнейшим и независимым юридическим учреждением.

 

По киевскому погрому — ревизия сенатора Турау117. Он пишет, что причины погрома «находят себе объяснение в общем состоянии смуты, охватившей за последние годы всю Россию», — и убедительно показывает это, описывая всю предысторию и ход событий в Киеве.

Напомним: после петербургского 9 января, после многомесячной раскачки общественного негодования, после позорно проигрываемой японской войны — императорское правительство не нашло лучшего способа «успокоения», как объявить, 27 августа, полную административную автономность высших учебных заведений и их территорий. И этим — ещё раздуло безудержный революционный раскал.

Так открылась, пишет сенатор Турау, «безконтрольн[ая] свобод[а] доступа в учебные заведения лиц, ничего общего не имеющих с научной деятельностью этих заведений», доступа — «с целью политической агитации». В киевских университете и политехническом институте «состоялся ряд публичных собраний студентов при участии посторонней публики», получивших название «народных митингов», с каждым днём все многолюднее, к концу сентября и до «нескольких тысяч человек». На этих митингах, при красных флагах, «произносились страстные речи о непригодности существующего государственного строя, — о необходимости борьбы с правительством», «производились сборы пожертвований на приобретение оружия», «раздавались прокламации и продавались брошюры революционного направления». — «К половине октября постепенно обратили как университет, так и политехнический институт в арену открытой и ничем не стесняемой противоправительственной пропаганды. Революционные агитаторы, ещё недавно подвергавшиеся преследованию властей за устройство тайных кружков и собраний в помещениях, принадлежавших частным лицам, чувствовали себя теперь неуязвимыми», «составляли и обсуждали планы действий, направленных к борьбе с существующим государственным строем». Но и этого оказалось мало, и стали революцию расширять: как привлечением на эти митинги «воспитанников и воспитаниц средних учебных заведений», то есть гимназистов, так и переносом революционных действий: то в зал купеческого собрания на съезд врачей-психиатров (с хор — речь студента о еврейских погромах в Кишинёве, Гомеле, — и посыпали прокламации в зал с криками: «долой полицию, долой самодержавие»); то — на заседание литературно-артистического общества (разбили стёкла в окнах, бросали «в городовых обломки стульев и перил»). И никакая власть не имела права помешать тому: автономные университеты уже имели свой закон.

И описание этих событий, основанное на показаниях более 500 свидетелей, всюду в отчёте перемежается замечаниями о евреях, выделяющихся в этой революционной толпе. «В годы русской революции 1905-1907 политическая активность евреев значительно возросла». Очевидно, это бросалось в глаза по новизне. «Еврейская молодёжь, говорится в отчёте, преобладала и на митинге 9 сентября в политехническом институте»; и при оккупации помещения литературно-артистического общества»; и 23 сентября в актовом зале университета, где «сошлось до 5 тысяч студентов и посторонних лиц и в том числе более 500 женщин». 3 октября в политехническом институте «собралось до 5 тысяч человек... преобладала еврейская молодёжь женского пола». И дальнейшие упоминания о преимущественном участии евреев: на митингах 5-9 октября; и в митинге 12 октября в университете, где «приняли участие служащие в железнодорожных управлениях, студенты и лица неопределённых профессий»; и «массы евреев обоего пола» 13 октября на митинге в университете, где уже «собралось до десяти тысяч человек разнородной публики», речи произносились эсерами и бундовцами. (Еврейская энциклопедия подтверждает, расширительно в сравнении с Киевом, что в этих движениях, праздновавших получение свобод, «в районах черты оседлости большинство демонстрантов были евреями»; однако характеризует как «ложные» сведения, что в Екатеринославе «ходили по улицам и собирали деньги на гроб царя», а в Киеве «разорвали царские портреты в здании городской думы»118. Но как раз последний факт подтверждается ревизией Турау.)

В октябре революционная раскачка в Киеве всё увеличивалась. Александр Шлихтер (известный в будущем большевик, мастер насильственных хлебозаготовок и «комиссар земледелия» Украины перед её голодным мором) возбудил забастовку юго-западных железных дорог: направлений на Полтаву, Курск, Воронеж и Москву. Запугивая рабочих насилиями, вызвали забастовку и на киевском машиностроительном 12 октября. В университете производили «усиленный сбор “на оружие”, причём присутствовавшие бросали и золотые монеты, и крупные кредитные билеты, и серебро, а одна дама вынула даже из ушей серьги». Составлены были «летучие отряды» для насильственного прекращения занятий во всех гимназиях, на всех фабриках, для остановки трамвая, торговли в магазинах, и «с целью вооружённого сопротивления войскам и полиции». Решено было «перенести на улицу» всё движение. 14 октября, по соглашению издателей газет, все они, кроме правого «Киевлянина», прекратили выпуск всех изданий, кроме «телеграмм, имеющих отношение к освободительному движению». — «Летучие отряды» отнимали ручки от моторов у трамвайных вагоновожатых, выбивали камнями стёкла трамваев (были случаи поранения пассажиров). Всё и всюду закрывалось и прекращало деятельность при первом же появлении агитаторов; почтово-телеграфную контору остановили угрозой бомб; в университет на митинг под председательством Шлихтера текли группы студентов, гимназистов, «а также еврейская молодёжь разных профессий».

Тут власть приняла первые меры. Объявлен запрет сборищ на улицах и площадях, университет и политехнический оцеплены войсками, дабы пропускать туда только студентов, «арестовано... несколько человек за оскорбление полиции и войск», несколько эсеров и социал-демократов, присяжный поверенный Ратнер, принимавший «видное участие в народных митингах» (Шлихтер скрылся). Снова пошли трамваи, открылись магазины, и дни 16-17 октября прошли в Киеве спокойно.

И вот в такую-то (по многим местам России) обстановку — 17 октября был брошен, в надежде на благодарность населения, высочайший Манифест о свободах и введении думского (парламентского) образа правления. Телеграфные слухи достигли Киева в ночь на 18-е, утром 18-го листки с Манифестом раскупались и раздавались на улицах (а номера «Киевлянина» «раскупались... учащейся еврейской молодёжью и тут же демонстративно разрывались на части»). Власти немедля освободили из-под стражи и арестованных в предыдущие дни и прежде «привлечённых к дознаниям за государственные преступления», кроме употреблявших взрывчатые вещества. На улицах отсутствовала полиция и войска, собирались «многочисленные скопища народа», сперва мирные. — «Возле университета образовалась многотысячная толпа» из студентов, гимназистов «и из значительного числа еврейской молодёжи обоего пола». По их требованию ректор университета «приказал открыть парадные двери главного здания». Тотчас в зал «ворвалась часть уличной толпы, мгновенно уничтожила императорские портреты, разорвала красное сукно» на флаги и ленты, а некоторые «начали громко приглашать публику стать на колени перед [появившимся] Шлихтером, как жертвой произвола». И «стоявшие вблизи него, действительно, опустились на колени», но другая часть публики «во всём происшедшем усмотрела оскорбление своих национальных чувств». — Затем толпа направилась на Крещатик к городской думе, во главе её ехал на коне Шлихтер с красным бантом и при остановках держал речи, «что борьба с правительством не закончена». Тем временем в Николаевском парке «евреи, набросив на памятник [Николая I] аркан, старались стащить статую императора с пьедестала»; «на другой улице евреи, украшенные красными бантами, стали оскорблять четырёх проходивших мимо солдат: они на них плевали»; на Софийской площади толпа бросала камни в воинский патруль, ушибла шестерых солдат, и два манифестанта были ранены от ответных выстрелов. — Между тем к исполняющему обязанности городского головы явилась группа мирных лиц и «просила открыть зал думских заседаний», чтобы благодарные манифестанты могли «выразить свои чувства по поводу высочайшего Манифеста. Желание публики было исполнено», и состоялся действительно мирный «митинг под председательством гласного Шефтеля». Но подвалила новая многотысячная толпа с красными значками и повязками, она «состояла из студентов и лиц разного звания, возраста, пола и состояния, при чём особенно выделялись евреи», часть ворвалась в думский зал, остальные заняли площадь перед думой. «Мгновенно все национальные флаги, которыми, по случаю Манифеста, была украшена дума, были сорваны, и их места заняли красные и чёрные знамёна». — Тут ещё одна толпа принесла на рунах присяжного поверенного Ратнера, только что освобождённого, он звал идти освобождать и других из тюрьмы, на балконе думы с ним публично целовался Шлихтер, а тот «призывал население к всеобщей политической забастовке... и дерзостно отозвался об особе Государя императора. В это время участниками толпы были изорваны в клочки находившиеся в зале думы императорские портреты, а также поломаны зерцало и царские вензеля, устроенные на думском балконе для иллюминации»; «несомненно, что в уничтожении портретов и вензелей принимали участие как русские, так и евреи», корону «ломал какой-то русский рабочий», потом по требованию некоторых из толпы её поставили на прежнее место, «однако минут пять спустя она снова была сброшена, в этот раз уже евреем, который затем сломал и половину буквы “Н”», «ещё какой-то молодой человек, по наружному виду еврей», ломал венок вокруг вензеля. А в думе всю мебель разломали, из разбитых шкафов выбрасывали деловые бумаги и рвали их. Распоряжался в думе Шлихтер, по коридорам ходили «сборщики денег на неизвестные цели». — Толпа перед думой всё возбуждалась, с крыш остановленных трамваев ораторы произносили зажигающие речи; с думского балкона успешнее всего ораторствовали Ратнер и Шлихтер. «Еврей-подмастерье кричал с балкона: “долой самодержавие”; другой, прилично одетый еврей кричал: “валяй на мясо”»; ещё «другой еврей, вырезав в портрете Государя голову, высунул свою в образовавшееся таким образом отверстие, и с [балкона] думы кричал толпе: “теперь я государь”»; «здание думы совершенно перешло во власть членов крайних социал-революционных партий и сочувствующей им еврейской молодёжи, потерявшей всякое самообладание».

Смею сказать, что в такой неистовости ликования проявилась черта и неумная и недобрая: неспособность удерживаться на границе меры. Что толкало евреев, среди этих невежественно ликующих киевских сборищ, так дерзко предавать осмешке то, что ещё свято простому народу? понимая неутверженное положение в государстве своего народа, своих близких, — могли бы они 18-19 октября по десяткам городов не бросаться в демонстрации с таким жаром, чтобы становиться их душой, и порой большинством?

Читаем дальше отчёт Турау. «Уважение к национальному чувству народа, к предметам его почитания было забыто. Казалось, одна часть населения... не стеснялась в способах выражения своего презрения...»; «возбуждение народное, вызванное поруганием высочайших портретов, было необычайное. Некоторые из стоящих перед думой стали кричать “кто снял царя с престола?”, другие плакали». «Не было быть пророком для того, чтобы предсказать, такие оскорбления для евреев не пройдут даром», «тут же, у думы, стали раздаваться голоса, выражавшие удивление по поводу бездействия властей; кое-где в толпе... послышались крики “надо бить жидов”». — А у думы стояла бездейственно и полиция и рота пехоты. Тут коротко подъехал эскадрон драгун, по нему стреляли из окон думы и с балкона, а на роту полетели сверху камни и бутылки, и стали обстреливать её из револьверов с разных сторон: из думы, из биржевого зала, из толпы демонстрантов. Несколько солдат было ранено, командир роты велел открыть огонь, притом было убито семеро, ранено 130 человек, и площади рассеялась. — Но к вечеру того же 18 октября «весть о поруганных императорских портретах, о сломанной короне, вензелях, об изорванных национальных флагах быстро разнеслась по всему городу вплоть до окраин. На многих улицах можно было наблюдать кучки людей, большинстве рабочих, мастеровых и торговцев, оживлённо беседовавших обо всём происшедшем и во всём обвинявших евреев, которые всегда особенно резко выделялись среди манифестантов», «толпа рабочих на Подоле решила... ловить всех “демократов”... подстрекавших к последним беспорядкам, и сажать их под арест “до распоряжения Государя императора”». — Вечером «на Александровской площади появилась первая группа манифестантов с портретом Государя императора, певшая народный гимн. Группа эта быстро увеличилась, и так как с Крещатика расходилось много с красными лентами в петлицах, то на них, как на предполагаемых виновников думской демонстрации, стали набрасываться и избивать отдельных лиц». И это было — начало еврейского погрома.

Теперь, чтобы нам осмыслить и непростительное бездействие властей при разгроме думы и оскорблении национальных символов — а затем ещё горшее непростительное бездействие их при самом погроме, — надо взглянуть, что же делалось внутри этих властей. Сперва это может показаться стечением обстоятельств. Но слишком густо они вдруг стеклись в Киеве (и слишком нередко стекались в других местах), чтобы не увидеть в них уже роковую немочь имперской администрации последних десятилетий.

Киевский губернатор — вовсе отсутствовал. Вице-губернатор Рафальский только-только вступил в свою должность, ещё не освоился, и тем более неуверенно исполнял обязанности губернатора, которого замещал временно. Стоявший над губернатором верховный хозяин обширного края генерал-губернатор Клейгельс ещё в начале октября подал ходатайство об освобождении своём от должности — по болезни. (Истинные мотивы неизвестны, не исключено, что на его просьбу повлияло всё сентябрьское революционное бурление, с которым он не видел пути справиться.) Так или иначе, но и себя он с этого момента ощущал временным. А в октябре на него продолжали валиться директивы из министерства внутренних дел, — 10 октября: принять самые энергичные меры «к недопущению уличных беспорядков и к прекращению их всеми силами в случае возникновения»; 12 октября: «подавлять уличные манифестации, не останавливаясь перед применением вооружённой силы»; 13 октября: «не допускать никаких уличных скопищ и сборищ и, по мере надобности, рассеивать их оружием». А 14 октября, как мы уже видели, киевские беспорядки перешли опасную черту. Клейгельс созвал совещание своих высших чинов, среди которых отметим киевского полицмейстера полковника Цихоцкого и помощника начальника (самого начальника и тут нет) охранного отделения Кулябку — того самого хлопотуна и рохлю, который скоро по глупости наведёт смертельный удар на Столыпина. Из панического доклада Кулябки вытекала возможность не только вооружённых уличных демонстраций в Киеве, но даже и вооружённого восстания. — Тогда, уже не полагаясь на силы полиции, Клейгельс применил правило «о призыве войск для содействия гражданским властям» — и с 14 октября передал «свою власть и полномочия военному начальству», именно: временно командующему войсками (командующий и тут отсутствует, да ведь обстановка самая беззаботная) Киевского военного округа ген.-лейтенанту Карассу. И тогда корпусной генерал Драке вступил в отправление обязанностей начальника охраны города. (Усмешка Империи: по какой из перечисленных фамилий этих чинов можно догадаться, что действие происходит в России?) Генерал Карасс «был поставлен в самое затруднительное положение», ибо не знал «общего состояния дел, а также личного состава администрации и полиции»; «передавая должность, генерал Клейгельс не нашёл нужным облегчить задачу своего преемника: он ограничился исполнением одной лишь формальности и немедленно устранил себя от всех дел».

Тут подошло время сказать о полицмейстере Цихоцком. Ещё при ревизии 1902 года обнаружилось, что с ведома Цихоцкого брались поборы с евреев за разрешения на право жительства. Тогда же обнаружилось, что он живёт «выше получаемого содержания», купил себе и зятю имения по 100 тыс. руб. И уже стал вопрос о предании Цихоцкого суду, — но тут назначен был генерал-губернатором Клейгельс — и вскоре (не иначе как получив крупную взятку) он ходатайствовал об оставлении Цихоцкого на посту, и даже возвести его в обер-полицмейстеры и присвоить звание генерал-майора. Возвышение не удалось, но и увольнение и отдача под суд тоже не состоялись, хотя на том настаивал генерал-майор Трепов из Петербурга. (Уже после всех событий выяснилось, что Цихоцкий и продвижение в чинах по полиции устраивал за взятки.) Вероятно, уже с начала октября Цихоцкому и было известно, что Клейгельс подал в отставку, — и у него тогда опустились руки, что он обречён. А в ночь на 18 октября — одновременно с царским Манифестом — пришла из Петербурга и окончательная отставка Клейгельса. И Цихоцкому не осталось что терять. (Ещё деталь: в такой тревожный момент Клейгельс отрешался ещё до прибытия заместника — а именно жемчужины царской администрации генерала Сухомлинова, впоследствии военного министра, провалившего подготовку к войне с Германией; и должность генерал-губернатора пока временно возлагалась всё на того же генерала Карасса.) И вот, «замешательство в полицейской службе, обнаружившееся после передачи охраны города военным властям, не только не было своевременно устранено, но продолжало усиливаться и особенно резко проявилось во время еврейских беспорядков».

Отказ Клейгельса «от “своих полномочий”... передача их на неопределённое время военным властям г. Киева были главной причиной неопределённых взаимных отношений, установившихся вслед за тем между гражданскими и военными властями», «пределы и объём власти [военной охраны] никому не были известны», и эта неясность положения «должна была повлечь за собой общее расстройство в отправлении службы». И это немедленно обнаружилось при возникновении еврейского погрома. «Многие чины полиции были вполне уверены, что власть всецело перешла к военному начальству, и что только войска уполномочены действовать и подавлять беспорядки», поэтому они «безучастно относились к совершавшимся в их присутствии беспорядкам. — Войска же, ссылаясь на [статью] правил о призыве войск для содействия гражданским властям, ожидали указаний со стороны полиции, считая, что на них не возложено исполнение полицейских обязанностей и... были совершенно правы»: «по точному смыслу» правил, гражданские власти, «присутствуя лично на местах беспорядков, должны направлять совместную деятельность полиции и вызванных войск к надлежащему и целесообразному их подавлению». И когда именно надо прибегать к оружию — определяется тоже гражданским начальством. К тому же «Клейгельс не позаботился ознакомить военное начальство ни с положением дел в городе, ни с имевшимися у него сведениями о революционном движении в Киеве». И вот «по городу стали бесцельно ходить отдельные части войск», дозоры и патрули.

Итак, еврейский погром начался к вечеру 18 октября. «В первоначальной своей стадии погром, несомненно, имел характер мщения за поруганное национальное чувство. Подвергая встречаемых на улице евреев побоям, разбивая магазины, топча в грязь выброшенные оттуда товары, громилы приговаривали: “вот тебе свобода, вот тебе конституция и революция; вот тебе царские портреты и корона”». — И ещё на другое утро, 19-го, из думы на Софийскую площадь пошла тысячная толпа, несла пустые рамки от разбитых царских портретов, царский вензель и разбитое зерцало. Заходила в университет, поправляла повреждённые портреты, отслужила молебен, а «митрополит Флавиан увещал народ не бесчинствовать и разойтись по домам». «Но в то время как лица, составлявшие центр патриотической демонстрации... поддерживали в ней образцовый порядок, люди, примыкавшие к ней по дороге, позволяли себе всевозможные насилия по отношению ко встречным евреям и носящим форму учебных заведений». Затем к таким демонстрациям присоединились «чернорабочие, бездомные обыватели толкучего рынка и береговые босяки», «группы громил разбивали еврейские квартиры и лавки и выбрасывали оттуда на улицу имущества и товары, которые частью тут же уничтожались, частью расхищались»; «прислуга, дворники, мелкие лавочники» в том, чтобы воспользоваться имуществом, «не видели, по-видимому, ничего предосудительного»; «были, впрочем, среди громил и такие, которые до самого последнего дня беспорядков оставались чуждыми корыстных побуждений», «они выхватывали из рук своих: товарищей расхищаемые последними вещи и, не обращая внимания на ценность, тут же уничтожали их». Погромщики проходили, не трогая, лавки караимов и «те еврейские квартиры, где им показывали императорские портреты». «Но в общем уже через несколько часов после возникновения беспорядков еврейский погром получил характер разбоя, самого беспощадного». 18-го погром продолжался до поздней ночи и прекратился сам собой, с утра 19-го возобновился и кончился лишь к вечеру 20-го. (Поджогов не было, кроме одного на Подоле.) 19-го «расхищались богатейшие еврейские магазины даже в центре — на Крещатике. Массивные железные ставни и запоры взламывались после упорной и продолжительной работы громил в течение получаса»; «дорогие сукна, бархаты выбрасывались из магазинов и, как ненужная ветошь, расстилались под дождём на грязных улицах. Тротуар перед магазином ювелирных и серебряных изделий Маршака на Крещатике покрыт был выброшенными из него драгоценными вещами», также — из магазинов галантерейных, модных; валялись конторские книги, торговая переписка. В Липках (аристократический квартал) «подверглись разгрому дома-особняки евреев барона Гинцбурга, Гальперна, Александра и Льва Бродских, Ландау и нескольких других. Вся роскошная обстановка этих домов была уничтожена, мебель поломана и выброшена на улицу», также «подверглось разгрому образцовое еврейское училище имени Бродского», «совершенно разрушены мраморные лестницы и железные перила». Всего было «разграблено около полутора тысячи еврейских квартир и торговых помещений». Исходя из того, что «почти две трети всей торговли в городе находилось в руках евреев», Турау исчисляет убытки, вместе с домами богачей, «в несколько миллионов рублей». Собирались громить не только еврейские дома, но и квартиры известных либеральных общественных деятелей. — 19-го епископ Платон «совершал крестный ход по улицам Подола, где разгром был особенно силён, и увещевал народ прекратить бесчинства. Умолял толпу пощадить жизнь и имущество евреев, владыка несколько раз опускался перед нею на колени... Из толпы подскочил какой-то громила и с угрозой крикнул: “И ты за жидов”».

Как всё беспорядочно было на верхах власти — мы уже видели. «Со стороны генерала Драке не было проявлено должной распорядительности для надлежащей, правильной организации охраны». Войска были «несоответственно разбросаны мелкими командами», «масса лишних патрулей» и «люди часто стоят без дела». И вот — «в дни погрома поражало то несомненное для всех, близкое к попустительству бездействие, которое было проявлено и войсками, и чинами полиции... полиция почти отсутствовала, войска медленно двигались посредине улицы, деятельно обстреливая дома, из которых раздавались выстрелы, а по обеим сторонам улиц громились беспрепятственно еврейские магазины и квартиры». Один прокурор просил проезжающий казачий разъезд о защите громимых неподалеку магазинов, «казаки ответили, что туда не поедут, так как это не их участок».

Но более того: ряд свидетелей получил «впечатление, будто чины полиции и войска присланы не для рассеяния, а для охраны громил». В одном месте солдаты ответили: «приказано смотреть, чтобы драки не было, и чтобы русских не били». В другом солдаты отвечали: «Мы присягали Богу и Государю», а не защищать «тех, которые изорвали царские портреты и надругались». Офицеры же «считали себя бессильными прекратить беспорядки, находя, что употребить оружие они могут лишь тогда, когда насильственные действия громил будут направлены против войск». Вот из дома «выбежал избитый и окровавленный еврей, преследуемый толпой. Стоявшая тут же рота не обратила на это никакого внимания и спокойно направилась вверх по улице». Вот «грабители ножками от столов в буквальном смысле убивали двух евреев; тут же, в 10 шагах, стоял кавалерийский разъезд, спокойно смотревший на эту дикую расправу». Немудрено, что простонародные голоса толковали и так: «Нам дана царская милость: позволено бить жидов 6 дней»; и у солдат: «сами видите, мыслимо ли это без дозволения начальства?» Чины же полиции «на обращённое к ним требование прекращать беспорядки возражали, что они ничего не могут сделать, так как вся власть перешла к военному начальству». Были и другие случаи: толпа громил бежала целый квартал «под натиском пристава... с револьвером в руке и с одним только городовым», а «околоточный надзиратель Остроменский» «с 3 городовыми и несколькими солдатами, даже не прибегая к оружию... защитил весь свой околоток от разгрома».

У погромщиков — не было огнестрельного оружия, у еврейских же юношей оно было. Однако в отличие от Гомеля, еврейская самооборона не была хорошо организована, хотя «из многих домов стали раздаваться выстрелы» членов самообороны, организованной «как евреями, так и русскими для защиты первых»; «несомненно, были случаи, когда подобные выстрелы направлялись в войска и являлись актом мести за стрельбу их во время демонстраций» предыдущих дней; «были случаи, когда евреи стреляли и в патриотические процессии, являвшиеся ответом на предшествовавшие революционные». Но эти выстрелы «повели к печальным результатам. Нисколько не устрашая громил, они давали войскам формальное право действовать по инструкциям», «каждый раз, как только из какого-либо дома раздавались выстрелы, находившаяся тут же на улице воинская часть, нередко не разбирая, направлены ли пули в неё, или в громил, давала залп по окнам дома, после чего толпа» набрасывалась на тот дом и громила. «Бывали случаи, когда некоторые дома подвергались обстрелу только потому, что громилы указывали... будто из домов этих стреляли»; «бывало также, что сами громилы, взобравшись на лестницу... дома, стреляли оттуда на улицу, чтобы вызвать ответный залп воинской части» и затем громить тот дом.

А дальше — хуже. «Некоторые городовые и бывшие в наряде солдаты не пренебрегали товарами, выброшенными громилами из магазинов, и, подбирая, прятали их в карманы или под шинели». И хотя эти случаи были «лишь редкими, единичными явлениями», отмечен один городовой, который сам разбивал дверь еврейского магазина, и ещё один ефрейтор. (Ложные слухи об армейском грабеже разнеслись потому, что генерал Эверт в своём отделе города скомандовал отбирать у громил и с места погромов уносить вещи и товары на воинские склады, позже возвращённые под расписки еврейской общине. Так было спасено имущества на десятки тысяч рублей.)

Но что удивляться, если негодяй Цихоцкий, потерпев крушение в карьере, не только не принимал никаких мер к действиям полиции (узнав о начале погрома вечером 18-го, он только поздно вечером 19-го известил своих приставов телеграммами), не давал никаких указаний генералам из военной охраны, но и сам, объезжая город, «спокойно и безучастно смотрел на происходившее», только говорил грабителям: «расходитесь, господа» (а те ободряли друг друга: «не бойся, это он в шутку»); а когда с балкона думы кричали «бейте жидов, грабь, ломай!», и толпа подхватила полицмейстера качать — Цихоцкий затем «на крики “ура” отвечал поклонами». Только получив 20 октября от генерала Карасса резкую угрозу (а управляющий ген.-губернаторской канцелярией предупредил, что Цихоцкому не миновать каторги), — велел полиции принять решительные меры против погромов. Сенатор Турау и предал его суду.

Ещё один обиженный генерал из охраны города, Бессонов, «стоял в толпе громил и мирно беседовал с ними: “Громить можно, но грабить не следует”. Громилы кричали “ура”». И в другом случае оставался «хладнокровным зрителем грабежа. Когда же один из громил крикнул “бей жидов”, [Бессонов] в ответ одобрительно засмеялся». Одному доктору он якобы объяснил, что «если бы он хотел, погром окончился бы в полчаса, но евреи приняли слишком большое участие в революционном движении и потому должны поплатиться». — После погрома в затребованном военным начальством объяснении он отрицал приписываемые ему одобрительные разговоры о погроме, а что, напротив тому, призывал жителей остановить погром: «пожалейте нас, не доводите войска до действия оружием... до пролития своей же, русской крови».

К генералу Карассу текли непрерывные депутации, требовали одни — удаления из города войск, другие — приказания действовать оружием, третьи, четвёртые и пятые — об охране их имущества. Между тем всё 19-е число бездействовала полиция, и воинские начальники плохо или бестолково выполняли распоряжения. С 20 октября Карасс отдал распоряжение «оцеплять и задерживать всех громил». Были произведены многочисленные аресты, в одном месте войска стреляли по громилам, убили пятерых, нескольких ранили. К концу 20-го погром был полностью прекращён, а поздно вечером «слух о том, что евреи режут русских, привёл жителей в полное смятение», ждали мести.

Всего за дни погрома было, по приблизительному подсчёту полиции (часть пострадавших уносилась толпою) — убито 47 человек, в том числе евреев — 12, ранено — 205, евреи из них — третья часть.

Турау заканчивает свой отчёт выводом, что «главной причиной еврейского погрома в Киеве была издавна существующая рознь между малороссийским и еврейским населением, обусловленная различием их миросозерцания. Ближайшим же поводом явилось оскорбление национального чувства революционными манифестациями, в которых видная роль принадлежала еврейской молодёжи». Виновников «глумления и надругательства над всем, что ему свято и дорого», простой народ «видел в одних только евреях. Он не мог понять, после дарованных милостей, само революционное движение и объяснял его стремлением евреев добиться “своей жидовской свободы”». — «Неудачи войны, по поводу которых еврейская молодёжь открыто выражала всегда живейшую радость, уклонения их от военной службы, участие в революционном движении, в ряде насилий и убийств должностных лиц, оскорбления войск....вызывало, несомненно, в простом народе раздражение против евреев», «вот почему в Киеве были случаи, когда многие русские, открыто предоставляя у себя приют беднякам евреям, укрывавшимся от насилии, резко отказывали в нём молодым евреям».

Писала об этом и газета «Киевлянин»119. «Несчастные евреи! Чем виноваты эти тысячи семейств... На своё горе и несчастье евреи не удержали своих безумцев... Но ведь безумцы есть и между нами, русскими, и мы не могли их удержать».

Безумствовала революционная молодёжь — а расплачиваться досталось пожилому и мирному еврейству. Так — мы копали бездну с двух сторон.

 

По одесскому же погрому мы имеем аналогичный и детальнейший отчёт о ревизии сенатора Кузминского120.

В Одессе, и всегда революционно настроенной, сотрясения проступили и нарастали уже с января; а взорвались 13 июня (независимо от пришедшего вечером 14-го на одесский рейд броненосца «Потёмкин»). Весь день 14-го Одесса бурлила, больше молодёжь, на этот раз и рабочие: «значительные толпы их стали насильственно прекращать работу на заводах и фабриках». Толпа «человек в 300 пыталась проникнуть в развесочную [чая]... произвела несколько выстрелов в околоточного надзирателя, удерживавшего толпу от вторжения, но была рассеяна» залпом полицейского наряда. «Вскоре, однако, она снова собралась», пошла на полицейский участок, перестреливалась с ним, также и из дома Докса «из окон и [с] балкона... было произведено в полицейских чинов несколько выстрелов». Другая толпа «из лежавших на улице строительных материалов устроила баррикаду, из-за которой стреляла по наряду полиции»; ещё на одной улице подобной толпой «было опрокинуто несколько вагонов конно-железной дороги». «Довольно большая толпа евреев ворвалась во двор жестяной фабрики, засыпала [городовому] глаза табаком... при появлении полицейского наряда разбежалась, открыв огонь из револьверов, причём, из числа стрелявших, четыре еврея [перечисляются] были тогда же задержаны»; ещё на одном перекрестке «из собравшейся... толпы евреев [двое] стреляли из револьверов и ранили конного стражника»; «вообще в течение всего дня 14 июня на всех почти улицах города происходили постоянные стычки евреев с нарядами полиции, во время которых евреи пускали в дело огнестрельное оружие и камни» и ранили нескольких городовых. «Со стороны евреев было также ранено до 10 человек», толпа уводила их и скрывала. И ещё, убегая от городового, мещанин Ципкин бросил бомбу, от которой погиб и он, и городовой Павловский.

И тут-то подплыл к Одессе «Потёмкин»! В собравшейся до 5000 человек толпе «многие мужчины и женщины... произносили речи, призывавшие народ к восстанию против правительства»; среди студентов, проникших на броненосец, выделен Константин Фельдман (где он, на заседании комиссии, убеждал поддержать городское движение бомбардировкой города, но «большинство команды не согласилось»).

А что же власти? Одесский градоначальник, то есть глава полиции, Нейдгарт в день прихода «Потёмкина» уже полностью растерялся, определил (сходно с Киевом), что «гражданская власть бессильна водворить порядок и потому он передаёт все дальнейшие распоряжения по прекращению беспорядков военному начальству», то есть начальнику одесского гарнизона генералу Каханову. (А была ли ещё над Одессой губернаторская власть? Да, была, генерал-губернатор Карангозов, как читатель уже догадался — тоже временный, и ведущий себя неуверенно.) А генерал Каханов не мог придумать лучше, как запереть войсками в порту все скопившиеся там тысячи «неблагонадёжны[х] элемент[ов] городского населения», дабы отделить их от чистого города.

15 июня два мятежа, одесский и потёмкинский, слились: одесситы, «в том числе много студентов, курсисток и рабочих», посещали броненосец и склоняли «команду к совместным действиям». Запертая в порту толпа ринулась «разграбл[ять] сложенны[е] в порту товар[ы]», начиная с ящиков вина, потом учинила беспрепятственный грабёж и поджог пакгаузов, так что скоро одна из гаваней была вся охвачена огнём (издержалось имущества — свыше 8 млн. руб.) — и пожар угрожал карантинной гавани, где стояли иностранные корабли и склады с иностранными товарами. Остановить же бесчинства в порту стрельбой Каханов не решался, чтобы не вызвать стрельбу «Потёмкина» по городу. Так прокипело ещё 15-е. 16-го «Потёмкин» стрелял по Одессе тремя холостыми и двумя боевыми 6-дюймовыми и вызывал к себе командующего войсками, дабы потребовать от него вывода всех «войск из города и выпуск[а] из тюрьмы всех политических». В тот же день, 16 июня, когда матросы хоронили своего убитого, — «едва процессия вступила в город, как со всех сторон к ней стали присоединяться разные лица, образовавшие вскоре тысячную толпу, преимущественно молодых евреев», и над могилой произносивший речь «с криком “долой самодержавие”, призывал товарищей действовать смелее и не бояться полиции».

Но в тот день, и надолго, было введено в городе военное положение. 18-го «Потёмкин» вынужден был уйти от эскадры, пришедшей его захватить. И хотя четырёхдневная стоянка его на одесском рейде и «беспрепятственные сношения его с берегом значительно подняли дух одесских революционеров» и «надежды на возможную в будущем поддержку военной силы», всё же лето кончалось спокойно и, может быть, никаких бурных событий в Одессе бы не было — однако 27 августа воспоследовал несравненный закон об автономии высших учебных заведений. Тотчас «студенчество выделило из своего состава “коалиционный совет”», а он «решительным и смелым образом действий вполне подчинил своему влиянию не только студенчество, но и профессорский состав» (профессора опасались «неприятных столкновений с студентами, в роде бойкота, изгнания профессора из аудитории и т. п.».) Начались многолюдные сходки в университете, «сбор денег на вооружение рабочих и пролетариата, на вооружённое восстание, на покупку оружия для будущей милиции и самообороны», «обсуждался... образ действий организаторов будущего восстания», и на собраниях сочувственно присутствовала «профессорская коллегия», «иногда с ректором университета Занчевским во главе», который обещал «предоставить студентам все находящиеся в его распоряжении средства для активного участия [их] в освободительном движении».

Затем 17 сентября первая же сходка в университете происходила «при участии посторонней публики, нахлынувшей в таком громадном количестве, что пришлось устроить две отдельные сходки», эсер Тэпер «и два студента-еврея произносили речи, призывая слушателей вести борьбу за освобождение страны от политического гнёта и разлагающегося самодержавия». — 30 сентября военное положение в Одессе было снято — и теперь на университетские митинги повалили и «воспитанники всех учебных заведений, даже в возрасте 14 лет; на этих митингах евреи «являлись главными ораторами, призывавшими слушателей к открытому восстанию и вооружённой борьбе».

12 и 13 октября, раньше других средних учебных заведений «прекратили занятия ученики коммерческих училищ императора Николая I и Файга, как наиболее восприимчивые к революционной пропаганде», — а 14 октября, вслед за коммерческим, постановили прекратить занятия и в остальных средних учебных — и «коммерсанты» со студентами отправились повсюду насильственно прекращать занятия в гимназиях. У гимназии Березиной по жалобе профессоров университета — обнажёнными шашками городовых были якобы ранены три студента и три гимназистки. Но «расследованием точно установлено, что никто из детей не пострадал и учащиеся не успели ещё выйти из гимназии на улицу». — А такие-то инциденты и нужны для лучшего накала революции! В тот же день прекратились едва начатые на днях занятия в университете, бастующие студенты ворвались в городскую думу с криками «смерть Нейдгарту» и прекратить денежное содержание полиции.

После потёмкинских дней Нейдгарт снова вступил во власть — но и до середины октября не принимал мер против вызывающих революционных сходок — да и много ли он мог, при автономии университета? 15 октября он получил из министерства внутренних дел распоряжение не допускать на университетские сходки посторонних лиц, — и с 16-го оцепил университет солдатами для этой цели, одновременно велев изъять из оружейных магазинов револьверные патроны, до тех пор свободно продававшиеся. «Закрытие посторонним лицам доступа в университет вызвало сильное брожение среди учащейся и еврейской молодёжи», возникла громадная толпа, закрывающая по своему пути магазины (а американский магазин оружия разграбила), стала валить трамваи, конки, на улицах спиливать деревья для баррикад, рвать телеграфно-телефонные провода для той же цели, разбирать садовые решётки. Нейдгарт попросил Каханова занять город войсками. Тогда «из-за баррикад, за которыми разместились группы демонстрантов, большею частью евреев, с женщинами и подростками в их числе, стали обстреливать войска; стреляли по войскам также с крыш, балконов и [из] окон»; войска отвечали огнём, демонстранты были рассеяны, а баррикады разрушены. «Число убитых и раненых в этот день с точностью не может быть установлено, так как появившийся... санитарный отряд... преимущественно из студентов и евреев, в белых одеждах Красного креста, поспешно убрал с улицы раненых и убитых и доставил их в клинику университета», т. е. автономно-недоступную, в «еврейскую больницу, или на перевязочные пункты... возле баррикад, почти во всех аптеках». (Отпуск лекарств во всех аптеках прекратился ещё раньше того.) По сведениям же градоначальника убито было 9 человек, ранено около 80, и несколько человек со стороны полиции. «Из участников беспорядков в этот день было задержано полициею 214 человек, в том числе 197 евреев, много женщин и 13 детей, в возрасте от 12 до 14 лет».

И всё это произошло — ещё за день до зажигательного действия Манифеста.

Многократное выделение роли евреев в революционных действиях может показаться пристрастностью сенаторского отчёта. Но стоит учесть, что в Одессе евреи вообще составляли треть населения и, как мы видели выше, весьма ощутимую долю в студенчестве; во-вторых, общую еврейскую активность в российском революционном движении и особенно в черте оседлости. Да отчёт сенатора Кузминского и неоднократно свидетельствует свою беспристрастность.

Вот и о 16 октября. «Задержанные, по доставлении в участок, подверглись избиению со стороны городовых и солдат», однако на это «своевременно ни градоначальником, ни полициею не было обращено внимания... и никакого расследования не было произведено», лишь позже более двадцати из побывших в том полицейском участке заявили, что «задержанных систематически избивали; сначала их сталкивали по лестнице в нижний подвал... многие из них падали, а затем стоявшие шеренгами городовые и солдаты наносили им побои шашками, резинами, ногами и кулаками», в том числе и женщинам. (Правда, в тот же вечер задержанных посетили гласные думы и мировые судьи, осмотрели и то подвальное помещение и выслушали жалобы о побоях. А сенатор и в ноябре при расследовании установил нескольких в тех побоях виновных и отдал под суд.)

«17 октября весь город был занят войсками, по улицам ходили военные патрули и порядок весь день ничем не нарушался». А городская дума заседала, обсуждая экстренные меры, и в частности: как бы взамен правительственной полиции учредить городскую милицию. — В этот день местный комитет Бунда постановил устроить торжественные похороны погибших накануне на баррикадах, но Нейдгарт, понимая, что такие похороны, как и всегда, вызовут новый революционный взрыв, «распорядился тайно вывезти из еврейской больницы» эти пять трупов и «похоронить их раньше назначенного времени», что и было сделано в ночь на 18-е. (Днём организаторы похорон потребовали вырыть гробы и возвратить их больнице. Разыгрались события — трупы бальзамировали, и они ещё долго лежали.) А тут-то и разнёсся высочайший всемилостивый царский Манифест— толкая Одессу к новым бурным событиям.

Приведём сведения сперва от участников отряда еврейской самообороны. «Во время погрома недурно функционировал некий объединительный центр... Университеты сыграли гигантскую роль в подготовке октябрьских событий... В Коалиционный совет [одесского] университета перед погромом входили»: большевик, меньшевик, с-р, бундовец, по одному от сионистов-социалистов, армян-дрошакистов, от грузинского землячества и от поляков. «Составлялись студенческие отряды и до погрома», на «громадных митингах в университете» сборы денег на оружие, «конечно, не только для обороны, но и на случай вооружённого восстания». «Сам Коалиционный совет собирал деньги для вооружения студенчества», «к началу погрома в университете было 200 револьверов» и «один профессор... достал ещё 150». Во главе отряда назначался «диктатор», и «не разбирался партийный цвет» диктатора, «случилось, что отрядом, состоявшим в большинстве из бундовцев, командовал с-с [сионист-социалист] или наоборот»; «в среду [19 окт.] много оружия было роздано в одной сионистской синагоге»; «в отряды входили студенты, и русские, и евреи, еврейские рабочие, еврейская молодёжь всяких оттенков, очень немного русских рабочих»121.

Несколькими годами позже Жаботинский писал, что в погромах Пятого года «новая еврейская душа уже достигла своей зрелости»122. — А в розовости Февральской революции всероссийская газета опишет эту картину так: «Когда в Одессе во время нейдгартовского погрома девятьсот пятого года юноши-самооборонцы расхаживали с ружьями, эти юноши были трогательны и прекрасны, и сердце трепетало от сочувствия им, от сострадания...»123.

Наш современник пишет: «Мужество, проявленное гомельскими бойцами, зажигает десятки тысяч человек. В Киеве в отряды самообороны вступает 1,5 тысячи человек. В Одессе несколько тысяч»124. — И численностью и настроением одесских отрядников — и, встречно, ожесточением полиции — ход событий здесь отличался от киевского.

Вернёмся к отчёту Кузминского. После объявления Манифеста, с утра 18-го, командующий Одесским военным округом генерал Каульбарс, чтобы «дать населению возможность беспрепятственно использовать предоставляемую Манифестом свободу во всех видах», — распорядился всем войскам не показываться на улицах — «дабы не нарушать среди населения радостного настроения». Однако «такое настроение недолго продолжалось». Со всех сторон начали стекаться к центру города отдельные группы, преимущественно евреев и учащейся молодёжи», с красными флагами, с криками «долой самодержавие», «долой полицию», и ораторы звали к революции. Из металлического изображения на думе слов «Боже, Царя храни» — первые два слова выломали; ворвались в думский зал, «был изорван большой портрет Государя Императора, а на думе национальный флаг заменён красным. С проезжавших на извозчике на панихиду протоиерея, дьякона и псаломщика сбили шапки, а когда они потом шли при похоронах: — останавливали процессию «и прерывали пение "Святый Боже" криками "ура"». «Возили чучело без головы с надписью "вот самодержавие" и носили дохлую кошку, производя тут же денежный сбор "на избиение царя" или "на смерть Николая"». «Молодёжь, и в особенности еврейская, с видимым сознанием своего превосходства стала указывать русским, что свобода не добровольно дана, а вырвана у правительства евреями... открыто говорили русским: "теперь мы будем управлять вами"», и также: «мы дали вам Бога, дадим и царя». «Большая толпа евреев с красными флагами гналась» долго за двумя городовыми, один через двор и крышу бежал, другого же, Губия, эта толпа, «вооружённая револьверами, топорами, колами и железными палками, ворвавшись во двор, нашла спрятанным на чердаке и так изувечила, что он по дороге в больницу умер, два же отрубленные пальца его руки найдены дворником». Позже были избиты и поранены трое полицейских чинов, а у пяти городовых отобраны револьверы. Затем стали освобождать арестованных из одного, другого, третьего полицейского участка (где избивали 16-го, двумя днями раньше, — там уже были прежде освобождены распоряжением Нейдгарта; в одном участке освободили в обмен на труп Губия), ещё в других — не оказалось арестованных, в этом всём содействовал ректор университета, который предъявил требование прокурору «от имени пятитысячной толпы», а «студенты угрожали чинам полиции насилием» вплоть «до повешения». — Городской голова Крыжановский вместе с университетским профессором Щепкиным, вызванные Нейдгартом для совещания, вместо этого потребовали, чтобы Нейдгарт, «разоружив немедленно полицию, спрята[л] её», иначе, добавил Щепкин, «не обойдётся без жертв мщения и... полиция будет разоружена захватным правом». (На следствии у сенатора он потом отрицал такую резкость своих выражений, но, видимо, они не были мягче, судя по тому, что он в тот же день передал студентам 150 револьверов, а на следствии отказался указать источник приобретения.) И Нейдгарт вслед за этим разговором распорядился: снять постовых городовых со всех постов (даже не предупредив о том полицмейстера), — «таким образом, с этого времени весь город оставлен был Нейдгартом без наружной полицейской охраны» — что ещё можно понять как спасение жизни постовых, но ведь при этом — и без всякой воинской охраны на улицах, что уже было вполне маразматическим распоряжением. (Да ведь и в Петербурге именно этого требовали газетчики от Витте, он еле устоял.)

«Вслед за тем как городовые прекратили нести постовую полицейскую службу, в городе появились две группы самообороны: студенческая милиция и еврейская оборона. Первая из них была организована "коалиционным советом", который... достал оружие». Посты городовых «заняла городская милиция из вооружённых в университете студентов и других лиц». Генерал барон Каульбарс и градоначальник Нейдгарт дали на это согласие, а полицмейстер Головин в виде протеста подал в отставку, его заменил помощник фон-Гобсберг. — При городской думе создался временный комитет, из первых заявлений которого была благодарность студентам университета «за их энергичные, разумные и самоотверженные действия по охранению порядка в городе». Сам же комитет себя объявил в какой-то неясной функции. (О члене того комитета и члене Государственной Думы О. Я. Пергаменте в том ноябре писала пресса, и ещё напоминали во 2-й Государственной Думе, что он в те дни объявил себя председателем «Придунайско-Черноморской республики» или «президент[ом] южно-русской республики»125, — в угаре тех дней факт не невероятный.)

И что же могло произойти от ухода с улиц в разгорячённый момент и войск, и полиции и от взятия власти безопытной студенческой милицией и отрядами самообороны? Студенческая «милиция задерживала людей, казавшихся ей подозрительными, и отправляла их для разбора в университет»; вот студент «шёл во главе толпы евреев, около 60 человек, производившей беспорядочный огонь из револьверов»; «студенческая милиция и еврейская оборона... нередко сами прибегали к насильственным действиям по отношению к войскам и мирной части русского населения, производя выстрелы и убивая совершенно неповинных людей». Столкновение «неминуемо должно было последовать в виду образовавшихся в населении двух противоположных течений». — Вот, вечером 18-го «демонстративная толпа с красными флагами, состоявшая преимущественно из евреев, пробовала снять рабочих с завода Гена... рабочие не исполнили этого требования; после того, та же толпа, встретив русских рабочих на... улице, потребовала, чтобы они сняли шапки перед красными флагами. После отказа рабочих» — вот тебе и пролетариат! — из той толпы «раздались выстрелы; рабочие, хотя и безоружные, успели разогнать» ту толпу и гнались за ней, пока к ней не «присоединилась ещё другая толпа вооружённых евреев, численностью до тысячи человек, которая стала стрелять в рабочих... четверо рабочих были убиты». Так «начались в разных местах драки и вооружённые столкновения русских с евреями; русские рабочие и люди без определённых занятий, так называемые хулиганы, стали ловить и избивать евреев, затем перешли к разгрому и разорению еврейских домов, квартир и лавок». Тут пристав вызвал «роту пехоты, которая прекратила дальнейшие столкновения».

На следующий день, 19 октября, «к 10-11 час. утра на улицах стали появляться... толпы русских рабочих и людей разных профессий, которые следовали с иконами в руках, с портретами Государя Императора, национальными флагами, с пением "Спаси, Господи, люди Твоя" и гимна. Эти патриотические манифестации, состоявшие исключительно из русских людей, стали образовываться одновременно в разных частях города, но начало им было положено в порте, откуда вышла первая, особенно многочисленная толпа манифестантов, состоявшая из рабочих». Есть «основание признать, что озлобление, вызванное поведением евреев в течение всего предшествующего дня, их дерзким и наглым поруганием и оскорблением национального чувства русского населения, должно было вылиться в какой-либо с его стороны протест». И Нейдгарт знал, что манифестация готовится, и разрешил её, и она прошла мимо зданий командующего военным округом и градоначальника, затем к собору. «По пути следования к толпе присоединялись и многие другие случайно попадавшиеся лица и в том числе много хулиганов, босяков, женщин и подростков». (Тут уместно сопоставить объяснения рассказчика из Поалей-Цион: «Одесский погром произвели не хулиганы... В погромные дни полиция не пускала в город босяков из порта»; «свирепствовали мелкие ремесленники и лавочники, рабочие и подмастерья всяких мастерских, фабрик и производств», «бессознательные русские рабочие»; «я ездил в Одессу именно затем, чтобы найти чисто провокаторский погром, но — увы! — не обрёл его». И объясняет погром — национальной враждой126.)

«Невдалеке от соборной площади... в толпу манифестантов произведено было несколько выстрелов, одним из коих был убит мальчик, несший икону», «была встречена револьверными выстрелами и подошедшая рота» пехоты. В манифестацию стреляли и из окон редакции газеты "Южное обозрение"», и «вообще по всему пути следования... во многих других местах, из окон, дверей, с балконов, из ворот и с крыш»; «кроме того, в манифестантов были брошены в нескольких местах разрывные снаряды», одним «таким снарядом было убито 6 человек»; а в самом центре Одессы «на углу Дерибасовской и Ришельевской улиц были брошены три бомбы в казачью сотню». «В рядах манифестантов было много убитых и раненых», и это «приписывалось русскими не без основания евреям, почему тотчас же в группах манифестантов стали раздаваться крики "бей жидов", "смерть жидам"», и «толпы манифестантов бросились разбивать в разных частях города еврейские магазины»; «вскоре единичные случаи перешли в общий погром: все лавки, дома и квартиры еврейские, попадавшиеся по пути следования манифестантов, подверглись совершенному разгрому, всё имущество евреев подверглось истреблению, а то, что случайно оставалось нетронутым, было расхищаемо толпою хулиганов и босяков, сопровождавших всюду манифестантов», «нередко бывали такие сцены, что разграбление еврейских помещений производилось на глазах манифестантов, следовавших с иконами и пением "Спаси, Господи, люди Твоя"». К вечеру 19-го «взаимное ожесточение двух враждующих партий достигло чрезвычайного напряжения: тут уже обе стороны одинаково не давали друг другу пощады, избивая и подвергая истязаниям, иногда с особенною жестокостью, всех попадавшихся им в руки, без различия пола и возраста». По свидетельству одного врача университетской клиники, «хулиганы со второго и третьего этажей выбрасывали детей вниз на мостовую, а одного ребёнка хулиган схватил за ноги и, ударив головой об стену, размозжил ему голову. В свою очередь и евреи не щадили русских, убивая их при всяком возможном случае; днём они не показывались открыто на улицах и обстреливали проходивших из ворот, окон и т. п., но вечером они собирались толпами» и даже «осаждали полицейские участки». «Особенную жестокость проявляли евреи в отношении полицейских чинов, когда им удавалось захватить их». (От Поалей-Цион: «Прессой была распространена легенда о громадном числе хулиганов, взятых в плен самообороной и загнанных в университет. Называлась цифра в 800-900 человек; на самом же деле надлежит уменьшить эти цифры в десять раз. Громилы отводились в университет только в самом начале погрома, а потом были дела поважнее»127. — Картины одесского погрома находим и в газете «Киевлянин» в ноябре 1905128.)

А что же полиция? Согласно безмозглому распоряжению Нейдгарта, «19 октября... как и в последующие дни, полиция совершенно отсутствовала на улицах», изредка ходили патрули, но весьма неаккуратно. «Неопределённость в соотношении гражданских и военных властей, идущая в разрез с... указаниями закона», привела к тому, что «полицейские чины не отдавали себе ясного отчёта в существе лежащих на них обязанностей», а сверх того — «все полицейские чины, считая евреев виновниками всяких политических смут» и «революционерами, вполне сочувствовали совершавшемуся погрому еврейского населения, не считали даже нужным скрывать этого». Хуже того: «во многих случаях сами полицейские чины направляли толпы хулиганов на разгром и разграбление еврейских домов, квартир и лавок», ещё хуже: «в статском платьи и без блях и гербов», сами «принимали участие в этих разгромах», «руководили действиями толпы», даже «были и такие случаи, что городовые сами производили выстрелы в землю или в воздух и затем ложно указывали войскам, как будто эти выстрелы последовали из окон еврейских домов».

И это — полиция!

Сенатор Кузминский отдал под суд 42 полицейских, из них 23 — не рядовых, а в чинах.

А войска — «разбросанные на огромном пространстве города» и должные «действовать самостоятельно»? «И войска относились вполне безучастно к виновникам погрома, так как, с одной стороны, они не были ознакомлены с существом лежавших на них обязанностей и, не получая от чинов полиции никаких указаний», они «не знали, против кого и в каком порядке они должны действовать силой оружия. С другой стороны, видя покровительственное отношение чинов полиции к громилам еврейского имущества, войска могли полагать, что погром предпринят с ведома и одобрения власти». И «по отношению к громилам войска никаких мер не предпринимали». И хуже того: «добыты указания на то, что и солдаты и казаки также нередко участвовали в расхищении товаров из разбиваемых лавок и разных вещей из разгромленных еврейских квартир». «Некоторые же свидетели удостоверили и то, что солдаты и казаки убивали без всякой причины совершенно неповинных лиц».

Так и здесь расплачивались невинные.

«20 и 21 октября погром не только не прекращался и даже не ослабевал, но, напротив, принял ещё более ужасающий по своим размерам характер», «расхищение и уничтожение еврейского имущества, избиение и убийства людей совершенно открыто и безнаказанно совершались днём на улицах». (От Поалей-Цион: с 20-го вечером «университет был окружён войсками», а «внутри был забаррикадирован на случай нападения войска. Отряды в город более не высылались». Зато в городе «выступила самооборона неорганизованная», «сильные отряды местных жителей», «вооружённые чем попало: топорами, секачками, оглоблями», «оборонялись с такой же решительностью и ожесточением, с каким нападали на них, и почти совершенно отстояли свои улицы»129.)

20-го группа гласный городской думы с новым городским головой (прежний, Крыжановский, ещё 18-го подал в отставку, видя своё бессилие против поджигательных действий со стороны университета, где собиралось и оружие) посетили генерала Каульбарса «с просьбою принять в свои руки власть, так как только военное начальство... может спасти город». Командующий округом объяснил, «что до введения военного положения военное начальство не вправе вмешиваться в распоряжения гражданской администрации и только обязано» ей содействовать, когда та потребует. «Но стрельба по войскам и бросание в них бомб до крайности затрудняет успешное подавление» беспорядков. Однако склонился вмешаться. — 21 октября Каульбарс приказал «принять самые решительные меры против тех домов, из которых стреляют и бросают бомбы»; а 22-го: «истреблять на месте оружием всех без исключения грабителей, нападающих на дома, магазины и мирных жителей». И уже с 21 октября район за районом стали утихать, с 22-го «восстановлена была постовая полицейская служба городовых» с подкреплением их постов солдатами; «началось движение трамвая, и к вечеру порядок в городе можно было считать восстановленным».

Подсчёт жертв был труден и различается по источникам. Из отчёта Кузминского — «по сведениям полиции, число убитых превышает 500 человек, из них более 400 евреев, а раненых, зарегистрированных полициею — 289... из них 237 евреев. По сведениям кладбищенских смотрителей... похоронено на христианском кладбище 86 человек, и на еврейском — 298». На излечение в больницы «поступило раненых 608 человек и в том числе 392 еврея». (Однако, многие могли и не обратиться за помощью из опасения, что их привлекут к ответственности.) — Еврейская энциклопедия числит 400 убитых евреев130. — От Поалей-Цион: по списку, изданному одесским раввинатом, «убитых евреев 302, из них самооборонцев 55, христиан-самооборонцев 15», «в остальных убитых — 45 неопознанных; опознанных 179 мужчин и 23 женщины»; «громил убито много. Никто их не считал и не интересовался узнать точное число их; во всяком случае, как уверяют, их не менее сотни»131. — А советский сборник — с плеча: «свыше 500 убитых евреев и 900 раненых»132.

Можно добавить и свидетельство, как это тотчас откликалось в мире. «Берлинер тагеблат» ещё до 21 октября писала: «тысячи и перетысячи (abertausende) евреев умерщвлены в южной России; более тысячи молодых девушек и детей было изнасиловано и задушено»133.

Но и без преувеличений, суммирует Кузминский: «По силе и проявленной жестокости, этот погром превзошёл все ему предшествовавшие». — Главным виновником происшедшего он считает градоначальника Нейдгарта. После требования профессора Щепкина — «недостойная уступка» его снять с постов городовых и отдать город ещё не существующей студенческой милиции. 18-го «не принял никаких мер... рассеять собравшуюся на улицах города революционно настроенную толпу», допустил захват власти в городе «скопища[ми] евреев и революционеров» (неужели не понимая, что способствует зажиганию ответного погрома?). Его бездействие могло бы быть объяснено, если бы он передал власть военному начальству, но «такой передачи власти... не последовало за всё время беспорядков». Однако, не проявив распорядительности, Нейдгарт в ходе событий публиковал весьма двусмысленные заявления; а затем представил следствию неверные оправдания. Установив «признаки должностного преступного деяния», сенатор отдал Нейдгарта уголовному преследованию.

В отношении военного командования такой власти сенатор не имел. Но указывает, что и со стороны Каульбарса было преступлением: 18 октября согласиться на требование думы убрать войска с улиц — и распорядиться их удалить. А 21 октября Каульбарс увещевал собранных у градоначальника полицейских чинов тоже двусмысленными доводами: «Будем называть вещи их настоящими именами. Нужно признаться, что все мы в душе сочувствуем этому погрому. Но мы не должны переносить злобу, которую мы, может быть, имеем против евреев, в нашу служебную деятельность. На нас лежит обязанность, по долгу присяги, поддерживать порядок и защищать от погромов и убийств».

По совокупности всех изученных обстоятельств сенатор заключает, «что октябрьские волнения и беспорядки были вызваны причинами безусловно революционного характера и завершились разгромом евреев исключительно вследствие того, что представители именно этой народности принимали преобладающее участие в революционном движении». Не добавить ли: и вследствие долгого уже попустительства бесчинствам революционеров.

А так как «сложилось убеждение, что события октябрьских дней исключительно порождены образом действий... Нейдгарта», «провокаторством» его, — то тотчас за событиями «образовалось в Одессе несколько комиссий, в том числе при университете, при городской думе и при совете присяжных поверенных». Они деятельно собирали материалы, обличающие «провокаторство погрома», но, по изучению их, сенатором «не усмотрено... сколько-нибудь доказательных данных», следствие «не обнаружило решительно никаких обстоятельств, указывающих на то, чтобы даже кто-либо из органов полиции принял участие в организации патриотической манифестации».

Детальный сенаторский отчёт даёт попутно и яркие черты того 1905 года и той эпохи.

21 октября «в виду ходивших в городе слухов о том, что в университете изготовляются бомбы и имеется большой склад оружия», командующий предложил провести осмотр здания комиссией из офицеров и профессоров. Ректор в ответ заявил, «что такое вторжение в университет было бы нарушением университетской автономии». От дня её провозглашения в августе — университет управлялся комиссией «из двенадцати профессоров крайнего направления» (например, Щепкин на митинге 7 октября говорил: «когда настанет время и вы постучитесь в дверь, мы пойдём с вами на вашем "Потёмкине"»), — но и комиссия эта полностью направлялась уже названным студенческим «коалиционным советом», по требованию того совета отменял свои постановления и ректор. И после отказа Каульбарсу, «осмотр» университетского здания был произведен комиссией из профессоров и трёх гласных думы — и «ничего подозрительного», конечно, не было обнаружено. — «Однородные явления наблюдались также и в одесской городской думе. Здесь обнаружили притязание на влияние и власть служащие в городской управе... так называемый третий элемент», их комитет предъявил избранной думе требования «преимущественно политического характера», они готовили уже 17-го, в день Манифеста, резолюцию: «наконец самодержавие провалилось в пропасть», и, пишет сенатор, «быть может, в начале октябрьских волнений было поползновение произвести полный захват власти».

(А дальше катил — революционный декабрь, повелительным тон совета рабочих депутатов о всеобщей забастовке: «мы этого требуем», в Одессе прекращение электрического освещения, торговли, движения, мертвенность порта, снова бросание бомб, «изорвани[е] кип начавшей выходить патриотической газеты "Русская речь"», угрозные «требования денег на революционные цели», толпы праздных гимназистов и запутанность населения «под гнётом революционного движения».)

 

Этот дух 1905 года (дух всего «Освободительного движения»), так резко проявившийся в Одессе, — в те «конституционные дни» прорвался и во многих городах России, и в черте оседлости и вне её, погромы «повсеместно возникли... в самый день или на следующий день по получении на местах известия» о Манифесте.

В черте оседлости еврейские погромы произошли в в Кременчуге, Чернигове, Виннице, Кишинёве, Балте, Екатеринославе, Елизаветграде, Умани и немалом числе других городов и местечек, причём еврейское имущество больше уничтожали, чем расхищали. «В тех городах и местностях, где полиция и войска действовали энергично, погромы производились в самых незначительных размерах и оканчивались весьма быстро. Так, в Каменец-Подольске, благодаря умелым и своевременным действиям войск и полиции, все попытки толпы произвести разгром евреев были отражены», «в Херсоне и Николаеве начавшийся разгром был прекращён в самом начале»134. (А «в одном из небольших городов Юго-Западного края погром был предотвращён только тем, что пожилые евреи подвергли свою молодёжь телесному наказанию за устройство противоправительственной манифестации после объявления высочайшего Манифеста 17 октября»135.)

Где в черте еврейских погромов вовсе не было — это в Северо-Западном крае, где евреи жили наиболее густо, — и такое должно бы необъяснимым показаться, если бы погромы устраивало царское правительство, и они «как правило, происходили по одному сценарию»136.

«24 погрома произошли за пределами черты оседлоти, но они были направлены против всех прогрессивных элементов общества»137, а не именно против евреев, — и это как раз выявляет главный импульс погромщиков тех дней: сотрясение от Манифеста и стихийный порыв к защите трона против низвергателей царя. Вне черты оседлости такого рода погромы произошли: в Ростове-на-Дону, Туле, Курске, Калуге, Воронеже, Рязани, Ярославле, Вязьме, Симферополе; «татары были активными погромщиками в Казани и в Феодосии»138. — В Твери громили земскую управу; в Томске толпа подожгла театр, где заседали левые, погибло в пожаре 200 человек! В Саратове тоже так грозились, но жертв не было (там губернатор — Столыпин)139.

Обзорно по всем погромам характер их и число жертв сильно колеблются у разных авторов. Ныне бывают оценки и весьма легкомысленные. Вот читаем в 1987: «Во время погромов; было убито 1000 человек и многие десятки тысяч были ранены и искалечены» — и, в отголосок ли тогдашних западных сообщений? — «тысячи женщин были изнасилованы, очень часто на глазах матерей и детей»140.

Напротив, Г. Слиозберг, современник событий и бывший в центре всех сведений, писал: «К счастью, все эти сотни погромов не влекли за собою значительных насилий над личностью евреев и в громадном большинстве мест погромы не сопровождались убийствами»141. О женщинах и стариках, кажется, опровергает советский боевик Диманштейн, с гордостью: «Главная масса убитых и раненых евреев принадлежала к лучшим боевым, молодым элементам, бывшим в рядах самообороны, которые погибали в бою, но не сдавались»142.

Что же касается объяснения причины погромов, то ещё от 1881 года в российском еврействе, затем и российском обществе так и установился прочный гипноз: погромы безусловно и несомненно подстроены правительством, Департаментом полиции и произведены по единой команде из Петербурга. И после октября 1905 вся левая печать писала так же. И даже Слиозберг, под этим гипнозом повторяет: «В течение 3 дней волна погромов пронеслась по черте оседлости [мы только что видели: отнюдь не по всей черте и, напротив, не только по ней, — А. С.], причём по совершенно единообразному плану, как бы кем-то предначертанному заранее»143.

И у столь многих — странное отсутствие даже попыток объяснить иначе. (Много лет спустя всё же признает Я. Фрумкин: погромы октября 1905 «носили не только антиеврейский, но и контрреволюционный характер»144.) И в голову не приходит: а могло ли тут быть сходство — в исходных причинах? в государственных событиях? в народном настроении? Не оно ли проявлялось как раз едино? Сопоставим, что выступления толпы против забастовщиков в октябре кое-где произошли до Манифеста. Сопоставим, что как раз в те октябрьские дни текла всеобщая железнодорожная забастовка и был перерыв связи повсюду — а между тем проявилась одновременность столь многих погромов. Отметим и правительственные расследования в ряде городов и наказание полицейских чинов, допустивших нарушения службы. Сопоставим и дальше: в те самые месяцы погромы помещиков крестьянами тоже повсюду происходили вполне единообразно. Но не станем мы, наверное, утверждать, что помещичьи погромы тоже подстроены Департаментом полиции, а не от единства крестьянского настроения?

Кажется, одна — единственная — улика всё-таки существует. Только и она указывает не на власть. Министр внутренних дел П. Н. Дурново в 1906 обнаружил, что чиновник особых поручений м.в.д. М. С. Комиссаров использовал одно из помещений Департамента полиции для тайного печатания прокламаций, зовущих к борьбе с евреями и революционерами145. Однако отметим — это не деятельность Департамента, а конспиративное предприятие авантюриста Комиссарова, побывавшего и на жандармских постах — и затем у большевиков в Смольном при ВРК «чиновником особых: поручений», потом в ЧК, ГПУ, и вёл разложение остатков врангелевской армии на Балканах.

Однако лжеверсии присохли так присохли, а особенно на отдалённом Западе, откуда Россия виделась всегда в чёрном тумане, а пропаганда против неё звучала отчётливо. Конечно, Ленину было подстать налепить: царизм «ненависть измученных нуждой рабочих и крестьян к помещикам и капиталистам старался направить на евреев»; и его подручный Лурье-Ларин выкручивался объяснять это классово: будто натравливали именно на еврейских богачей, но, в противоречие, именно к ним и ставили защитные караулы146. Однако и сегодня какую энциклопедию ни возьми, вот израильскую на английском языке: «С самого начала эти погромы были инспирированы правительственными кругами. Местные власти получили инструкции дать погромщикам свободу действий и защищать их от еврейской самообороны»147. Вот нынешнюю израильскую на русском языке: «Организуя погромы, русские власти стремились...»; «власти хотели физически уничтожить как можно больше евреев»148. Так не местных властей преступное попустительство, а хитрейшая задумка центральной власти?

Но даже Лев Толстой, в те годы предельно напряжённый против правительства и чего только дурного о нём не писавший, сказал тогда: «Не верю, что полиция подстрекает народ [на погромы]. Это и о Кишинёве и о Баку говорили... Это — грубое выражение воли народа... Народ видит насилие революционной молодёжи и противодействует ей»149.

Сходно объяснял и Шульгин в Государственной Думе: «Народный самосуд имеет большое распространение и в России, и в других странах... поучительную картину представляет в этом отношении... Америка, где самосуд существует под названием суда Линча... Но ещё более грозное явление случилось в последнее время у нас на Руси — это тот самосуд, который называется еврейскими погромами! Когда власть забастовала, когда самые возмутительные преступления против национального чувства и народных святынь оставались совершенно безнаказанными, тогда народ под влиянием стихийного раздражения принялся судить сам. Само собой разумеется, как это всегда бывает в таких: случаях, народ не способен сам разделить виновных от невинных, он, по крайней мере в наших краях, все свалил на евреев. Среди них пострадало очень мало виновных, так как эти виновные очень ловко удирали за границу, пострадали же в массе совершенно невинные евреи»150. (Кадетский лидер Ф. Родичев так выразился: «Антисемитизм — это патриотизм: недоумевающих людей» — в местах, где живут евреи.)

Там, где царь оказался слаб защитить свою власть законно, а правительство вовсе смялось, — мещанство, мелкое купечество, но даже и рабочие, железнодорожные и фабричные, самые-то устройщики всеобщей забастовки, — возмутились и стихийно стали на защиту того, во что оставалась вера, — а пляска издевателей была им оскорбительна. По неруководимости, покинутости и отчаянию этой толпы — её гнев и разряжался яростью жестокого, уничтожающего погрома.

Да вот — у сегодняшнего еврейского автора, и ныне неумно настаивающего, что «вне всякого сомнения, царские власти сыграли большую роль в организации еврейских погромов», — вдруг: «Мы абсолютно уверены, что Департамент полиции не был таким хорошо организованным учреждением, чтобы подготовить в одну и ту же неделю погромы сразу в 660 местах». За те погромы «несёт ответственность не только и не столько администрация, сколько само русское и украинское население черты оседлости»151.

Вот с последним — соглашаюсь и я. Но с существенной поправкой: что и еврейская молодёжь того времени — весомо делит ту ответственность.

Тут трагически сказалась та черта русско-украинского характера (не различая, кого из громил кем считать), что в минуты гнева мы отдаёмся слепому порыву «раззудись плечо», не различая правых и виноватых, а после приступа этого гнева и погрома — не имеем способности вести терпеливую, методическую, многолетнюю деятельность к исправлению бед. В этом внезапном разгуле дикой мстящей силы после долгой дремли — на самом деле духовная беспомощность наших обоих народов.

И с такой же неспособностью — патриотические верхи мялись в равнодушии или полусочувствии, и не выдвигали ни публицистов с ясным сознанием и решительностью, направителей общественного мнения, ни устойчивых культурных организаций. (Отметим, что и на той встрече с Витте присутствовали же и представители правой прессы — но запуганно промолчали или даже поддакивали развязному Пропперу.)

Трагически сказался и тот долгогосударственный грех императорской России, что православное духовенство, давно задавленное властью, бессильное в своём общественном положении, уже никак не имело авторитета духовного водительства массами (какой имело в Московской Руси и в Смутное Время — и коего так не хватит вот скоро, в Гражданскую войну!). И хотя в эти месяцы, годы и прозвучали увещания иерархов к православному люду против погромов, — не могли они остановить их. Они даже не смогли помешать, чтобы впереди погромных толп не качались бы распятия и церковные хоругви.

Ещё утвердилось, что погромами октября 1905 руководил Союз Русского Народа. Это — неправда, он только в ноябре 1905, тоже от инстинкта народной обиды, стал возникать. В его тогдашней программе действительно были положения противоеврейские, против евреев всех без разбора: «разрушительная, антигосударственная деятельность сплочённой еврейской массы, её непримиримая ненависть ко всему русскому и неразборчивость в средствах»152.

В декабре его агитаторы звали Семёновский полк на подавление московского вооружённого восстания. Однако Союз этот, раздутый слухами и страхами в легендарный, был в реальности жалкой, бессильной и безденежной партией, возникшей как бы на помощь самодержавному монарху — а монарх с весны 1906 сам стал конституционным, а правительство стеснялось иметь, в поддержку такую партию, так что она, с тысячами двумя ли, тремя полуграмотных, беспомощных и жалко возглавленных местных «советов», — оказалась в оппозиции и к правительству думской монархии, и особенно к Столыпину. — С думской трибуны Пуришкевич задавал вопрос: «С момента возникновения и развития монархических организаций много ли: вы видели погромов, совершающихся в черте еврейской оседлости?... Ни одного, ибо монархические организации боролись и борются в черте еврейской оседлости с еврейским засилием мерами экономическими, мерами культурными, а не кулаком»153. — Там уж насколько культурными — однако погромы от Союза Русского Народа не известны, а прежние — были от стихийного взрыва масс.

Через несколько лет после загасания революции 1905 Союз Русского Народа — и от начала бутафорский — бесславно растаял. (Насколько расплывчато понятие о нём, можно судить по удивительной характеристике из Еврейской энциклопедии: антисемитизм Союза Русского Народа «носит явно выраженный дворянский и крупно-капиталистический характер»154.)

Есть и ещё клеймо, прикипевшее крепко: «чёрная сотня», неотразимое именно в неопределённости своего смысла.

Откуда повелось оно — расследовать трудно, говорят, что так досадливо называли поляки русских монахов, отстоявших от них Троице-Сергиевскую Лавру в 1608-09 годах. Через какие-то исторические нити это дотянулось до начала XX века — и с ненавистным чувством вспыхнуло тут. И оказалось отлично действующим ярлыком для этого стихийного народного патриотического движения. Именно своей неопределённостью, а вместе с тем прилепчивой бранностью этот термин и стал удобен к употреблению. (И, например, четверых кадетов, решившихся на переговоры со Столыпиным, закликали «черносотенными кадетами». И в 1909 «Вехи» были обвинены в «замаскированном черносотенстве».) И «термин» привился вот уже на столетие — хотя взволнованного и обескураженного тогда славянского населения России были не «сотня», а миллионы.

Еврейская энциклопедия в России, в 1908-1912, к чести её, не взялась дать определения «чёрной сотни»: на интеллектуальных верхах российского еврейства было немало весьма равновесных, вдумчивых, благоразумных людей.

Но в те же годы, перед Первой Мировой войной, это взялась определить энциклопедия Брокгауза-Ефрона, вдогон, в дополнительном томе: «"Чёрная сотня" — ходячее название, которое в последние годы стало применяться к подонкам населения, склонным к еврейским погромам и избиениям интеллигенции». Дальше, однако, растекается: что «явление черносотенства не специфически русское; в разных государствах мира в различные исторические моменты... являлось на историческую сцену»155. И правда, в 1917 в прессе февралистов я встречал уже и «шведских черносотенцев»...

Вот, современный нам вдумчивый еврейский автор правильно указывает, что «явление, получившее название Чёрной сотни... изучено недостаточно»156.

Но от этих сомнений совершенно свободна прославленная и всемирно авторитетная Британская Энциклопедия: «Чёрная сотня, она же [!] Союз русского народа, — организация реакционных антисемитских групп в России, сформированная в ходе революции 1905. Имея неофициальное одобрение правительства, чёрные сотни составлялись преимущественно из помещиков, богатых крестьян, бюрократов, полицейских чинов и клерикалов, которые поддерживали православие, автократию и русский национализм. Особенно активна с 1906 по 1911 год...»157.

Онемеешь от такой учёности. Это преподносится и сегодня всему образованному человечеству, — «преимущественно из помещиков, богатых крестьян, бюрократов, полицейских чинов» и священников. Это, оказывается, они шли и били палками стёкла еврейских магазинов! И «особенно активны» в мирные годы после 1905...

Да, «помещичьи» погромы — были в России в 1905-1907, и их было больше числом, чем еврейских. В них так же тёмная неразумная толпа громила незащищённые жилища, имущество, поджигала и грабила, убивала людей (и детей), и даже скот, — но об этих погромах никогда не раздавалось возмущённых голосов передовой интеллигенции, а депутат Государственной Думы Герценштейн в парламентской речи (страстной, но и разумной, в защиту мелкого крестьянского землевладения), угрожая, что будут шириться поджоги помещичьих усадеб, воскликнул: «Мало вам разве майских иллюминаций прошлого года, когда в Саратовской губернии чуть ли не в один день погибло 150 усадеб?!»158. Эти «иллюминации» ему потом никогда не простили. Конечно — то был срыв на слове, из этого одного нельзя заключить, что он говорил со злорадством. Однако о еврейских погромах минувшей осени он бы это слово употребил?

Надо было пережить уже Большую, настоящую Революцию, чтобы услышать: помещичьи погромы «являются не менее жестокими и безнравственными актами, чем еврейские погромы... Тем не менее среди левых групп существует тенденция рассматривать» их как «желательную саму по себе ломку прежнего социального и политического строя»159.

Добавлю ещё одно страшное сходство тех и других погромов: у дикой толпы ощущение своей правоты.

 

Последние еврейские погромы произошли ещё и в 1906 — седлецкий в Польше, что за пределами нашего рассмотрения, и ещё белостокский, летом. (Вскоре после белостокского в Одессе полиция отначала остановила зревший после роспуска 1-й Думы ещё один погром.)

В Белостоке образовалось сильнейшее в России анархическое соединение. Тут «появились многочисленные группы анархистов, которые стали часто практиковать отдельные террористические акты против хозяев, полицейских чиновников, казаков, солдат»160. Из воспоминаний белостокских анархистов рельефно выступает обстановка в городе в 1905-06: частые нападения анархистов, открыто утвердившихся на Суражской улице, куда полиция боялась и сунуться. «Очень часто среди бела дня убивали постовых городовых, благодаря чему они всё реже и реже стали появляться...» Вот анархист Нисель Фарбер «бросил бомбу в полицейский участок», ранил двух городовых, писаря, убил «двух буржуа, случайно находившихся в канцелярии», незадачливо погиб и сам. Вот Гелинкер (он же — Арон Елин) бомбой тяжело ранил помощника полицмейстера, пристава, двух околоточных и троих городовых. Вот ещё один анархист бомбой же «ранил офицера, четырёх солдат», впрочем и самого себя, «и, к несчастью, убил пропагандистку из Бунда». Иной раз ещё убиты пристав с городовыми, иной — два жандарма, иной раз тем же «Гелинкером был убит дворник». (Кроме террористических актов практиковали и «экспроприаци[и] средств потребления» — надо ж было чем-то и питаться.) «Власти постоянно боялись того, что анархисты на Суражской "начнут бунт"», полицейские привыкли, «что бунта надо ждать и сегодня, и завтра, и послезавтра». «Большинство... чернознаменцев... склонялось к тому, чтобы начать усиленную боевую деятельность, которая по возможности непрерывно поддерживала бы атмосферу классовой войны».

Для этого распространили террор и на еврейских «буржуа». Тот же Фарбер ранил владельца мастерской Кагана, «дождавшись его у синагоги... тяжело ранил его ударом ножа в шею»; тяжело ранили владельца мастерской Лифшица; так же «напали в синагоге на богача Вейнрейха», стреляли, но «плохенький револьвер трижды дал осечку». Требовался ряд «крупных антибуржуазных "безмотивных" актов», «пусть вечная угроза смерти... висит над буржуа каждый миг, каждый час его существования». Даже была идея «по всей [главной улице Белостока] расставить адские машины и взорвать на воздух всех крупных буржуа» сразу. Но «как сказать анархическое "слово"?» В белостокских анархистах образовалось две группы: «безмотивного» террора, «безмотивники», — и «коммунары», которые находили метод террора «бледным» и слабым, но стремились к вооружённому восстанию «во имя безгосударственной коммуны»: «захватить город, вооружить массы, выдержать целый ряд сражений с войсками, выгнать их за пределы города», а «параллельно... всё расширяющийся захват фабрик, мастерских и магазинов». И вот «на митингах в 15-20 тысяч человек наши ораторы призывали к вооружённому восстанию». Увы, «рабочие массы Белостока далеко отошли от ими же вспоенного революционного авангарда», требовалось «ликвидировать... пассивное настроение масс». Такое восстание белостокские анархисты и готовили в Белостоке в 1906. Его ход и последствия и получили название «белостокского погрома»161.

Всё началось с убийства полицмейстера — и именно на той «Суражской улице, где была сосредоточена еврейская анархистская организация»; затем кто-то стрелял или бросил бомбу в проходящую церковную процессию. Специально за тем приехавшая комиссия Государственной Думы, увы, увы, почему-то так и не могла установить: «были ли то выстрелы, или какое-то шипение, этого очевидцы точно не могли выяснить»162. Впрочем, коммунист Диманштейн через 20 лет ясно пишет, что «в православную процессию была брошена провокационная петарда»163.

Не исключено и соучастие Бунда, «лучшие» месяцы революции тщетно рвавшегося к вооружённому восстанию, а вот хиреющего без боевой обстановки, так что предстояло ему снова идти поклониться РСДРП. Но гораздо явственней, конечно, проявились сами белостокские анархисты. Об этом анархистском гнезде повествовал после 1917 их вождь Иуда Гроссман-Рощин: они больше всего боялись «подда[ть]ся постепеновщине и благоразумию». Проиграв две-три стачки из-за неподдержки населения, они решили, как раз в июне 1906, «что надо взять в свои руки город» и экспроприировать производства. «Полагалось, что уход из Белостока без последней классовой битвы ни на чём не основан и является капитуляцией перед сложной задачей высшего типа»; если «не перейдём к высшей стадии борьбы, то масса потеряет доверие [к нам]». — Однако для взятия города не хватало наличных сил и оружия, и Гроссман кинулся в Варшаву искать помощи у боевой организации ППС (польских социалистов). И там — его застал крик газетчика: «"Кровавый погром в Белостоке!.. Тысячи жертв!"... Всё стало ясно. Реакция нас предупредила», — пробалтывается он164.

Вот тут-то, в «переходе на высшую стадию борьбы», кажется, и кроется объяснение «погрома». Этот революционный порыв белостокских анархистов ещё потом продолжил на суде присяжный поверенный Гиллерсон, произнёс адвокатскую речь, «возбуждающую к ниспровержению существующего в России образа правления и общественного строя», — за что сам был привлечён к ответственности. По суждению же думской комиссии, «почву для погрома создали и разнообразные реакционные общественные элементы, мнившие, что борьба с евреями есть борьба с Освободительным движением»165.

После той не признанной думской комиссиею «провокационной петарды» — как же развивались события? По выводу комиссии, велось «систематическое расстреливание мирного еврейского населения, не исключая женщин и детей, под видом усмирения революционеров». Еврейских жертв было «свыше 70 убитых и около 80 раненых». Наоборот, «обвинительный акт стремился объяснить погром революционной деятельностью евреев, озлобившей прочее население». Думская же комиссия отвергала это: «никакой племенной, религиозной или экономической вражды между христианским и еврейским населением города Белостока не существовало»166.

А сегодня пишут так: «На этот раз погром был чисто военный. Войска превратились в погромщиков» и охотились за революционерами. Впрочем, об этих войсках уже рядом сказано, что они боялись отрядов еврейских анархистов с Суражской улицы, так как «русско-японская война... научила их [русских солдат] бояться выстрелов» — так выразился с трибуны городской думы еврейский депутат167. — И вот против еврейской самообороны вышли пехота и кавалерия, а с другой стороны бомбы и огнестрельное оружие.

Комиссия Думы, в тот взбудораженный общественный момент, заключила о «расстреливании населения», — но через 20 лет в советском сборнике читаем (всё равно тот «старый режим» не вернётся, не оправдается, вали волку на холку): происходило «убивание гвоздями целых семей, выкалывание глаз, вырезывание языков, раздробление детских голов и т. п.»168. А роскошный, иллюстрированный, на меловой бумаге, за границей изданный освобожденческий сенсационно-разоблачительный фолиант «Последний самодержец» (уверенно заключая вперёд, что Николай II будет «последний») предлагает такую версию: погром «настолько инсценировался, что представилось возможным описать программу первого дня в берлинских газетах; таким образом, за два часа до начала погрома в Белостоке берлинцы могли ознакомиться с событием»169. (Если что-то и было в берлинской газете — так не отсвет ли замыслов Гроссмана-Рощина?)

Да ведь довольно нелепо было бы для российских властей сочинять и поощрять еврейские погромы в те самые месяцы, когда русские министры обивали западные финансовые пороги в поисках займов. Вспомним, что Витте и без этого трудно было получить заём от неблагожелательно настроенных (из-за положения евреев и еврейских погромов) Ротшильда «и других больших еврейских домов»170, за исключением берлинского Мендельсона. Ещё в декабре 1905 русский посол в Лондоне Бенкендорф предупреждал своего министра: «Ротшильды твердят повсюду... что русский кредит в настоящее время стоит очень низко, но будет восстановлен немедленно по разрешении еврейского вопроса»171.

И в начале 1906 Витте опубликовал обещательное правительственное сообщение, что «коренное решение еврейского вопроса является делом народной совести и будет разрешено Думой, до созыва которой будут отменены неоправдываемые обстоятельствами времени наиболее стеснительные ограничения»172. И он упрашивал виднейших петербургских евреев, чтобы представительная делегация евреев посетила Государя, обещал им самый милостивый приём. Приглашение это обсуждалось на съезде представителей провинциальных комитетов Союза Полноправия — и после горячей темпераментной речи Ю. Б. Бака (издателя «Речи») постановлено было отказать царю в депутации российского еврейства, лишь послать меньшую рангом к Витте, не с ответом, а с обвинением: «ясно и недвусмысленно» заявить ему, что волна погромов организована «по инициативе и при поддержке правительства»173.

После двух лет революционных сотрясений в России взявшие верх в российском еврействе вожди не хотели и думать о дальнейшем добывании еврейского равноправия прежней постепеновщиной. Себя они ощущали на победном гребне — и не нуждались идти к царю верноподданными просителями. Да они и гордились уже явленной отвагой еврейской революционной молодёжи. (Надо представить всю мнимую незыблемость старой императорской армии, чтобы ощутить эту сцену, как перед строем Ростовского гренадерского полка — его командира полковника Симанского арестовывает еврей вольноопределяющийся!) А что? — может быть, эти революционеры вовсе и не совершили «национальной измены», как обвинял Дубнов, а были-таки правы? — после 1905 года сомневались теперь осторожные и состоятельные евреи.

Каким же был итог 1905 года для всего российского еврейства? С одной стороны, «революция 1905 г. принесла в общем итоге положительные результаты... [она] дала евреям, не имевшим ещё гражданского равноправия — равноправие политическое... Никогда не стоял еврейский вопрос так благоприятно в общественном мнении, как после "Освободительного движения"»174. Но, с другой стороны, после сильного участия в революции евреев — теперь уже всех евреев тем больше отождествляли с ней. В. Шульгин в 1907 с трибуны Государственной Думы предлагал констатировать в резолюции: «...западная половина России от Бессарабии до Варшавы кишит ненавистью к евреям, которых она считает главными виновниками всех бед...»175.

И это находит косвенное подтверждение в усилившейся еврейской эмиграции из России. Если ещё в 1904 и 1905 мы видели рост в эмиграции главным образом мужчин средних лет, то, начиная с 1906, она сильно взросла во всех слоях еврейства. Вот когда она действительно сдвинулась: не от погромов 1881-82, а от погромов 1905-06. Теперь — только в Соединённые Штаты эмигрировали из России: в 1905-06 — 125 тыс., в 1906-07 — 115 тыс.176

Одновременно же с тем, пишет Б. И. Гольдман, «в короткие годы бури и натиска высшие учебные заведения не придерживались строго процентной нормы для евреев, и появившиеся в результате сравнительно значительные кадры еврейской профессиональной интеллигенции, с большей ловкостью, чем русская, завоёвывавшей рынок и далеко не всегда отличавшейся строгостью нравов в этой конкуренции, — создали представление о "еврейском засилии" в области умственного труда»177. А «в составленном в 1906 в министерстве народного просвещения "Проекте университетов" вообще ничего не говорилось о процентной норме». В 1905 студентов-евреев в России числилось 2247 (9,2%), в 1906 их было 3702 (11,6%), а в 1907 — 4266 (12%)178.

В опубликованной 25 августа 1906 правительственной программе реформ обещалось рассмотреть, какие ограничения для евреев «как вселяющие лишь раздражение и явно отжившие» могут быть немедленно отменены.

Но в то же время российское правительство было сильнейше обескуражено и самой революцией (растянувшейся ещё на два года разлитого и просто уголовного террора, едва удержанного Столыпиным) — и яркой заметной долей евреев в этой революции.

Раздосадованные не только этой раздёрганной революцией, но ещё и обиднейшим поражением в японской войне, петербургские верхи всё же поддавались соблазнительно простому объяснению, что Россия ничем органически не больна, что вся революция, отначала и целиком, есть злобная еврейская затея и часть мирового иудо-масонского заговора. Всё объяснить единою причиною: евреи! Давно была бы Россия в зените мировой славы и могущества, если бы не евреи!

И этим близоруким, удобным объяснением вельможные круги ещё бесповоротнее определяли своё близкое падение.

Суеверная убеждённость в исторической силе заговоров (хотя бы такие и состаивались, частные или общие) совсем упускает из виду главную причину неудач отдельных лиц или государственных образований: человеческие слабости.

Наши русские слабости — и определили печальную нашу историю, под уклон — от бессмыслицы никонианского раскола, жестоких петровских безумств и уродств, и через национальный обморок послепетровской чехарды, вековую трату русских сил на внешние, чужие задачи, столетнее зазнайство дворянства и бюрократическое костенение сквозь XIX век. Не посторонний заговор был, что мы покинули наше крестьянство на вековое прозябание. Не посторонний заговор был, что величавый и жестокий Петербург подавлял тёплую малороссийскую культуру. Не посторонний заговор был, что по четыре министерства не могли рассудить, кому же из них принадлежит какое-нибудь дело, и годами изморочно прокручивали его по четырём кругам, ещё в каждом от помощника столоначальника до министра. Не посторонний заговор был, что один за другим наши императоры не понимали темпа мирового развития и истинных требований времени. Сохранялись бы в нас духовная чистота и крепость, истекавшие когда-то от Сергия Радонежского, — не страшились бы мы никаких ни заговоров, ни раззаговоров.

Нет, никак не сказать, что евреи «устроили» революцию Пятого или Семнадцатого годов, как их не устраивала и ни одна другая, в целом, нация. Да и ни русские, ни украинцы, в целом как нация, не устраивали еврейских погромов.

Легко бы всем нам оглядеться на революцию и отречься от своих «отщепенцев». Это были, мол, «не-еврейские евреи»179 или — то были «интернационалисты, а не русские». Но ни одна нация не может не отвечать за своих членов. Мы, как нации, подпитываем их развитие.

В случае революционной еврейской молодёжи (и, увы, их воспитателей) и тех евреев, которые «были важной движущей силой революции»180, забыт был мудрый совет Иеремии иудеям, переселённым в Вавилон: «И заботьтесь о благосостоянии города, в который Я переселил вас, и молитесь за него Господу; ибо при благосостоянии его и вам будет мир» (Иерем. 29-7).

А присоединившиеся к революции российские евреи — рвались этот Город опрокинуть, не предвидя последствий.

Роль маленького, но энергичного еврейского народа в протяжной и раскидистой мировой истории — несомненна, сильна, настойчива и даже звонка. В том числе и в русской истории. Однако она остаётся — исторической загадкой для всех нас.

И для евреев — тоже.

Эта странная миссия — отнюдь не приносит и счастья им.

 

1. Вл. Жаботинский. Введение // Х. Н. Бялик. Песни и поэмы. СПб.: Изд. Зальцман, 1914, с. 42-43.

2. Вл. Жаботинский. В траурные дни // [Сб.] Фельетоны. СПб.: Типография «Герольд», 1913, с. 25.

3. М. Кроль. Кишиневский погром 1903 года и Кишиневский погромный процесс // Еврейский мир: Сб. II* (далее — ЕМ-2). Нью-Йорк: Союз русских евреев в Нью-Йорке, 1944, с. 377.

4. Там же.

5. С. Диманштейн. Революционное движение среди евреев // [Сб.] 1905: История революционного движения в отдельных очерках (далее — «1905») / Под ред. М. Н. Покровского, т. 3, вып. 1, М.; Л.: ГИЗ, 1927, с. 150.

6. Н. А. Бухбиндер. Еврейское рабочее движение в Гомеле (1890-1905 г.г.) // Красная летопись: Исторический журнал. Пг.: ГИЗ, 1922, № 2-3, с. 65-69.

7. Там же, с. 38.

8. Киевская судебная палата: Дело о гомельском погроме // Право, СПб., 1904, № 44, с. 3041-3042.

9. Дело о гомельском погроме // Право, 1904, № 44, с. 3041- 3043.

10. Там же, с. 3041.

11. Там же, с. 3043-3046.

12. Н. А. Бухбиндер. Еврейское рабочее движение в Гомеле (1890-1905 г.г.) // Красная летопись, 1922, № 2-3, с. 69.

13. Л. Прайсман, Погромы и самооборона // "22": Общественно-политический и литературный журнал еврейской интеллигенция из СССР в Израиле. Тель-Авив, 1986/87, № 51, с. 178.

14. Г. Б. Слиозберг. Дела минувших дней: Записки русского еврея: В 3-х т. Париж, 1933-1934, т. 3, с. 78-79.

15. Слиозберг, т. 3, с. 77.

16. Дело о гомельском погроме // Право, 1904, № 44, с. 3040.

17. Еврейская Энциклопедия (далее — ЕЭ): В 16-ти т. СПб.: Общество для Научных Еврейских Изданий и Изд-во Брокгауз-Ефрон, 1906-1913, т. 6, с. 666.

18. Слиозберг, т. 3, с. 78-87.

19. ЕЭ, т. 6, с. 667.

20. Я. Г. Фрумкин. Из истории русского еврейства // [Сб.] Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до Революции 1917 г. (далее — КРЕ-1). Нью-Йорк: Союз Русских Евреев, 1960, с. 61.

21. Foster Rhea Dulles. The Road to Teheran: The Story of Russia and America, 1781-1943. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1944, p.p. 88-89.

22. Граф С. Ю. Витте. Воспоминания. Царствование Николая II: В 2-х т. Берлин: Слово, 1922, т. 1, с. 376, 393.

23. Tyler Dennett. Roosevelt and the Russo-Japanese War. Doubleday, Page and Company, 1925 (reprinted, Gloucester, Mass.: Peter Smith, 1959), c. 2.

24. Слиозберг, т. 3, с. 155.

25. ЕЭ, т.16, с. 41.

26. Encyclopaedia Judaica, vol. 14. Jerusalem: Keter Publishing House Ltd., 1971, p. 961.

27. Александр Давыдов. Воспоминания. 1881-1955. Париж, 1982, с. 225.

28. Витте. Воспоминания..., т. 2, с. 286-287.

29. Слиозберг, т. 3, с. 97, 100-101.

30. ЕЭ, т. 5, с. 863.

31. Слиозберг, т. 2, с. 190.

32. ЕЭ, т. 5, с. 671, 864.

33. Фрумкин // КРЕ-1, с. 64, 109-110.

34. Ген. А. Н. Куропаткин. Задачи русской армии. СПб., 1910, т. 3, с. 344-345.

35. ЕЭ, т. 2, с. 239-240 (сравнение со средним соотношением от 1899 до 1903).

36. Киевлянин, 1905, 16 дек. // В.В. Шульгин. «Что нам в них не нравится...»: Об Антисемитизме в России*. Париж, 1929, Приложения, с. 308.

37. ЕЭ, т. 5, с. 705-707.

38. ЕЭ, т. 3, с. 168-169.

39. А. И. Деникин. Путь русского офицера. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1953, с. 285.

40. ЕЭ, т. 3, с. 169.

41. Витте. Воспоминания..., т. 1, с. 394-395.

42. B'nai B'rith News*, May 1920, vol. XII, No. 9.

43. Витте. Воспоминания..., т. 1, с. 401.

44. Г. Я. Аронсон. В борьбе за гражданские и национальные права: Общественные течения в русском еврействе // КРЕ-1, с. 221-222.

45. М. Л. Вишницер. Из петербургских воспоминаний / / КРЕ -1, с. 41.

46. Ст. Иванович. Евреи и советская диктатура // (Сб.) Еврейский мир: Ежегодник на 1939г. Париж: Объединение русско-еврейской интеллигенции, с. 41-42.

47. Слиозберг, т. 3, с. 132, 248-249.

48. Там же, с. 138, 168.

49. Там же, с. 142-147, 152-157.

50. М. Л. Кроль. Страницы моей жизни, т. I, Нью-Йорк: Союз Русских Евреев в Нью-Йорке, 1944, с. 299-300.

51. ЕЭ, т.14, с. 515.

52. Российская Еврейская Энциклопедия (далее — РЕЭ): 1994 — … [2-е продолж. изд., испр. и доп.], т. 3, М.. 1997, с. 65.

53. ЕЭ, т. 14, с. 515.

54. Аронсон. В борьбе за... // КРЕ-1, с. 222.

55. Слиозберг, т. 3, с. 170-171.

56. Там же, с. 170.

57. ЕЭ, т. 14, с. 516.

58. ЕЭ, т. 7, с. 437-440.

59. Слиозберг, т. 3, с. 257-258.

60. ЕЭ, т. 14, с. 517.

61. Аронсон. В борьбе за... // КРЕ-1, с. 224.

62. Д. С. Пасманик. Чего же мы добиваемся? // Россия и евреи: Сб. 1 (далее — РиЕ) / Отечественное объединение русских евреев заграницей. Париж: YMCA-Press, 1978 [переизд. Берлин: Основа, 1924], с. 211.

63. Аронсон. В борьбе за... // КРЕ-1*, с. 224.

64. Г. Свет. Русские евреи в сионизме и в строительстве Палестины и Израиля // КРЕ-1, с. 263-264.

65. Вл. Жаботинский. Еврейская крамола // [Сб.] Фельетоны, с. 43.

66. Слиозберг, т. 3, с. 253, 255, 262.

67. Там же, с. 255-256.

68. Слиозберг, т. 3, с. 258.

69. Там же, с. 263.

70. Там же, с. 265.

71. Кроль. Страницы..., с. 283-284.

72. Д. Шуб. Евреи в русской революции // ЕМ -2, с. 138.

73. Краткая Еврейская Энциклопедия (далее — КЕЭ): 1976 — … [продолж. изд.], т. 2, Иерусалим: Общество по исследованию еврейских общин, 1982, с. 111.

74. РЕЭ, т.3, с. 378-379.

75. РЕЭ, т. 2, с. 517.

76. РЕЭ, т. 1. с. 436, 468; т. 2, с. 13, 218.

77. КЕЭ, т. 1, с. 124.

78. А. Ветлугин. Авантюристы Гражданской войны. Париж: Imprimerie «Zemgor», 1921, с. 65-67, 85.

79. И. Гроссман-Рощин. Думы о былом (Из истории белостоцкого, анархического, «чернознаменского» движения) // Былое: Журнал, посвященный истории освободительного движения. М., 1924, № 27-28, с. 179.

80. Бен-Хойрин. Анархизм и еврейская масса // [Сб.] Соблазн Социализма: Революция в России и евреи / Сост. А. Серебренников. Париж; М.: YMCA-Press; Русский Путь, 1995, с. 453.

81. КЕЭ, т. 7, с. 398.

82. Диманштейн // «1905»*, т. 3, вып. 1, с. 174.

83. Международное финансовое положение царской России во время мировой войны // Красный архив*, 1934, т. 64, с. 28.

84. Речь, 1917, 25 марта, с. 6.

85. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 175.

86. ЕЭ, т. 7, с. 370.

87. Доклад директора департамента полиции Лопухина министру внутренних дел о событиях 9-го января // Красная летопись, 1922, № 1, с. 333.

88. В. Невский. Январские дни в Петербурге в 1905 году // Там же, с. 51,53.

89. [Сб.] Соблазн социализма, с. 329.

90. РЕЭ, т. 2, с. 79.

91. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 144.

92. И. Бухбиндер. 9 января и еврейское рабочее движение // Красная летопись, 1922, № 1, с. 81-87.

93. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 145. 147.

94. Там же, с. 150-151.

95. Там же, с. 123-124.

96. КЕЭ, т. 2, с. 513.

97. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 106, 152.

98. ЕЭ, т. 7, с. 602.

99. КЕЭ, т. 2, с.513.

100. КЕЭ, т. 6, с. 566.

101. Право, 1905, 5 мая, с. 1483-1484.

102. КЕЭ, т. 2, с. 513; Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 152-153.

103. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 153.

104. Там же, с. 164.

105. Там же, с. 165-166.

106. Там же, с. 167-168.

107. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 173-175.

108. Там же, с. 177-178.

109. ЕЭ, т. 5, с. 99-100.

110. КЕЭ, т. 1, с. 560.

111. Манифест 17 октября [Документы] // Красный архив, 1925, т. 11/12, с. 73, 89.

112. КЕЭ, т. 7, с. 349.

113. Слиозберг, т. 3, с. 175.

114. Манифест 17 октября (Документы) // Красный архив, 1925, т. 11/12, с. 99-105.

115. Витте. Воспоминания..., т. 2, с. 52-54.

116. Киевлянин, 1905, № 305 // Шульгин *, Приложения, с. 271-274.

117. Всеподданнейший отчет о произведенном сенатором Турау наследовании причин беспорядков, бывших в гор. Киеве // Материалы к истории русской контрреволюции, т. 1. Погромы по официальным документам. СПб., 1908, с. 203-296.

118. КЕЭ, т., 6, с. 567.

119. Киевлянин, 1905, № 290, 297, 311, 317, 358 // Шульгин*, Приложения, с. 286-302.

120. Всеподданнейший отчёт сенатора Кузминского о причинах беспорядков, происходивших в г. Одессе в октябре 1905 г., и о порядке действия местных властей // Киевский и одесский погромы в отчётах сенаторов Турау и Кузминского. СПб.: Летописец, [1907], с. 111-220.

121. Одесский погром и самооборона. Париж: Западный Центральный Комитет Самообороны Поалэ-Цион, 1906, с. 50-52.

122. Вл. Жаботинский. Введение // Х. Н. Бялик. Песни и поэмы. СПб.: Изд. Зальцман, 1914, с. 44.

123. Д. Айзман. Искушение // Русская воля, 1917, 29 апреля, с. 2-3.

124. Прайсман // "22", 1986/87, № 51, с. 179.

125. Государственная Дума — Второй созыв (далее — ГД-2): Стенографический отчёт. Сессия 2, т. 1, СПб, 1907, заседание 24, 9 апр. 1907, с. 2033.

126. Одесский погром... / Поалэ-Цион, с. 64-65.

127. Там же, с. 53.

128. Киевлянин, 1905, 14 нояб. // Шульгин*, Приложения, с. 303-308.

129. Одесский погром... / Поалэ-Цион, с. 53-54.

130. КЕЭ, т. 6, с. 122.

131. Одесский погром... / Поалэ-Цион, с. 63-64.

132. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 172.

133. Шульгин*, Приложения, с. 292.

134. Отчёт сенатора Кузминского, с. 176-178.

135. Отчёт сенатора Турау, с. 262.

136. КЕЭ, т. 6, с. 566.

137. Там же.

138. ЕЭ, т. 12, с. 620-622.

139. Я. Л. Тейтель. Из моей жизни за 40 лет. Париж: Я. Поволоцкий и Ко., 1925, с. 184-186.

140. Прайсман // "22", 1986/87, № 51, с. 183.

141. Слиозберг, т. 3, с. 180.

142. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 172.

143. Слиозберг, т. 3, с. 177.

144. Фрумкин // КРЕ-1, с. 71.

145. Речь, 1906, 5 мая.

146. Ю. Ларин. Евреи и антисемитизм в СССР*. М.; Л.: ГИЗ, 1929, с. 36, 292.

147. Encyclopedia Judaica, vol. 13, p. 698.

148. КЕЭ, т. 6, с. 568.

149. Д. П. Маковицкий. 1905-1906 г. в Ясной Поляне // Голос минувшего, М.. 1923, № 3, с. 26.

150. ГД-2, сессия 2, заседание 8, 12 марта 1907, с. 376.

151. Прайсман // "22", 1986/87, № 51, с. 183, 186-187.

152. Новое время, 1905, 20 нояб. (3 дек.), с. 2-3.

153. ГД-3, сессия 4, заседания 102, 29 апр. 1911, с. 3148.

154. ЕЭ, т. 14, с. 519.

155. Энциклопедический словарь. СПб.: Брокгауз и Ефрон. Дополн. том, II [4/д], 1907, с. 869.

156. Борис Орлов. Россия без евреев // «22», 1988, № 60, с. 151.

157. Encyclopaedia Britannica, 15th ed., 1981, vol. II, p. 62, clmn. 2.

158. ГД-1, сессия 1, заседание 12, 19 мая 1906, с. 524.

159. И. О. Левин. Евреи в революции // РиЕ, с. 135.

160. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 163.

161. Из истории анархического движения в Белостоке // Соблазн социализма, с. 417-432.

162. ЕЭ, т. 5, с. 171-172.

163. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 180.

164. И. Гроссман-Рощин // Былое, 1924, № 27-28, с. 180- 182.

165. ЕЭ*, т. 5, с. 171, 174.

166. Там же*, с. 170, 172.

167. Прайсман // «22», 1986/87, № 51, с. 185-186.

168. Диманштейн // «1905», т. 3, вып. 1, с. 180.

169. Der Letzte russtsehe Alleinherrscher. Последний самодержец: Очерк жизни и царствования императора России Николая II-го. Берлин: Eberhard Froweln Verlag, [1913], с. 340.

170. А. Попов. Заем 1906 г. в донесениях русского посла в Париже // Красный архив, 1925, т. 11/12, с. 432.

171. К переговорам Коковцова о займе в 1905-1906 г.г. // Красный архив, 1925, т. 10, с. 7.

172. Переписка Н. А. Романова и П. А. Столыпина // Красный архив, 1924, т. 5, с. 106.

173. Слиозберг, т. 3, с. 185-188.

174. Г. А. Ландау. Революционные идеи в еврейской общественности // РиЕ, с. 116.

175. ГД-2, сессия 2, заседание 5, 6 марта 1907, с. 151.

176. ЕЭ, т. 2, с. 235-236; КЕЭ, т. 6, с. 568.

177. Б. И. Гольдман (Б. Горев). Евреи в произведениях русских писателей. Пд.: Свободное Слово, 1917, с. 28.

178. КЕЭ, т. 7, с. 348.

179. См., например: Paul Johnson. A History of the Jews. HarperCollins, 1987, p. 448.

180. КЕЭ, т. 7, c. 349.
Глава 10 — В ДУМСКОЕ ВРЕМЯ

Манифестом 17 октября 1905 начался, а после года столыпинского министерства и утвердился качественно новый период русской истории — период думской монархии или ограниченного самодержавия, в который началось быстрое заметное потеснение прежних государственных устоев — безбрежности царских прав, непроницаемости министерств и незыблемости вельможной иерархии. Всем верхам этот переход дался с большим неприятием, и лишь твёрдые деятельные умы успевали достойно войти в новое время. Но не сразу освоилась и общественность с новым порядком выборов, думской гласностью (и ещё трудней — с думской ответственностью), а уж на левом её краю неистовые ленинцы вместе с неистовыми бундистами вовсе бойкотировали выборы в 1-ю Государственную Думу: не надо нам ваших парламентов, мы пойдём через взрывы, кровь и сотрясения! И «отношение Бунда к тактике еврейских депутатов в Думе было резко отрицательное»1.

Но ведомые «Союзом для достижения полноправия» российские евреи, отнеслись с неошибочным сочувствием к новому думскому устроению, «приняли очень живое участие в выборах, голосуя в большинстве случаев за представителей партии [кадетской], выставившей на своём знамени дарование евреям равноправия». Так настроены были и иные очнувшиеся революционеры. Например Исаак Гурвич, эмигрировавший в 1889, и затем в США — активный левый марксист, один из создателей американской социал-демократической партии, — в 1905 вернулся в Россию и избран выборщиком Государственной Думы2. — В выборах не было ограничений для евреев, и в 1-ю Думу было избрано 12 депутатов-евреев, правда большинство из них — из черты оседлости, местные, а столичные вожди еврейства не имели там ценза и потому не могли быть избраны: из них в Думу вошли только М. Винавер, Л. Брамсон3 и крещёный М. Герценштейн (которому добровольно уступил своё место кн. П. Долгоруков).

При заметной численности депутатов-евреев в Думе, депутаты-сионисты предлагали образование «отдельной еврейской фракции» с «дисциплин[ой] настоящей политической партии», но не-сионистские депутаты отвергли эту мысль, лишь согласились «время от времени собираться на совещания по вопросам, касающимся специально еврейских интересов»4, однако уж тут приняли «обязательн[ую] дисциплин[у] в смысле полного подчинения решениям коллегии, состоявшей из членов Думы и членов Комитета Полноправия»5 («политическое бюро»).

Вместо этого укреплялся прочный союз евреев с кадетской партией. «Местные отделения Союза [полноправия] и конституционно-демократической партии нередко состояли из одних и тех же людей»6. (А Винавера в шутку называли «кадетом Моисеева закона»). В черте оседлости евреи составляли подавляющее большинство членов [кадетской] партии, во внутренних губерниях — вторую по численности национальную группу... Как писал С. Витте, «почти все еврейские интеллигенты, кончившие высшие учебные заведения, пристали к партии "Народной свободы" [т. е. кадетам]... которая сулила им немедленное равноправие. Партия эта в значительной степени обязана своим влиянием еврейству, которое питало её как своим интеллектуальным трудом, так и материальным»7. — Евреи «дали конституционно-севрюжинскому русскому "Освободительному движению" 1905 года... планомерность и сосредоточенность»8.

Всё же, вспоминает видная кадетка А. Тыркова, «главными созидателями и руководителями кадетской партии были не евреи. Среди кадетов-евреев не нашлось такого крупного человека, который мог бы повести за собой русских либералов, как в середине XIX в. еврей Дизраэли повёл английских консерваторов... самые значительные люди в кадетской партии были русские. Это не значит, что я отрицаю влияние евреев, растворившихся в нашей толпе. Самая их неугомонность не могла не действовать. Своим присутствием, своей активностью они напоминали о себе, о том, что надо их выручать, помнить об их положении». И далее: «Вдумываясь в пути и перепутья еврейских влияний [в кадетской партии], нельзя обойти Милюкова. Он с самого начала стал их любимцем, был окружён кольцом темноглазых почитателей, в особенности почитательниц... они, под сурдинку, баюкали его своими мелодиями, заласкивали его, без всякого стеснения осыпали его до комизма вздутыми похвалами»9.

В. А. Оболенский, тоже член ЦК кадетской партии, описывает кадетский клуб времени 1-й Думы на углу Сергиевской и Потёмкинской. Там сливались верхи российского секулярного еврейства и верхи русской политизированной интеллигенции: «Там всегда было людно, и публика, среди которой преобладали богатые петербургские евреи, была нарядная: дамы в шёлковых платьях, с бриллиантовыми брошками и кольцами, мужчины — с буржуазно лощёными, упитанными и самодовольными физиономиями. Даже нас, демократически настроенных депутатов, вид этого "кадетского клуба" несколько шокировал. Можно себе представить, как неуютно себя там чувствовали крестьяне, приходившие на заседания нашей фракции... "Господская партия", решали они про себя и переставали к нам ходить»10.

На местах взаимодействие Союза полноправия и кадетской партии осуществлялось не только обеспечением «как можно большего числа кандидатов-евреев», но и «местным отделениям [Союза полноправия] предписывалось поддерживать [не-евреев], кто обещает содействовать эмансипации евреев»11. Как поясняла в 1907 кадетская «Речь», в ответ на неоднократные запросы других газет: «"Речь" в своё время совершенно точно указала условия соглашения с еврейской группой... группе предоставлено право отвода выборщиков и право возражения против кандидатов в Думу»12.

Приступив к прениям, Дума поставила вопрос о еврейском равноправии в рамках общего уравнения всех граждан в правах — то есть следуя логике царского Манифеста. «Государственная Дума обещала выработать "закон о полном уравнении в правах всех граждан с отменою всех ограничений и привилегий, обусловленных сословием, национальностью, религией или полом"»13. Утвердив основные положения закона, Дума ещё проговорила один нетерпеливый месяц, делая «громкие, но бесполезные декларации»14, пока не была распущена. И закон о гражданском равенстве, в том числе и еврейском, повис.

Как и большинство кадетов, еврейские депутаты 1-й Думы подписали и Выборгское воззвание — но тем были устранены от дальнейшей возможности избираться, что чувствительнее всего сказалось на карьере Винавера. (В 1-й Думе он выступал резко, а вместе с тем известны его более поздние предупреждения: чтобы евреи не очень выходили в первый ряд, не обошлось бы это как в революцию Пятого года.)

«Участие еврейского населения в выборах во вторую Государственную Думу отличалось ещё большею энергиею, чем во время первой выборной кампании... Еврейское население "черты оседлости" проявило живейший интерес к выборам. Агитация захватила все слои населения». Однако, описывает дореволюционная Энциклопедия, там шла и усиленная антиеврейская агитация активных в Западном крае правомонархических кругов, «крестьянству было внушено, что все передовые партии стремятся к уравнению евреев в правах в ущерб интересам коренного населения»15; что «за спиною подстроенного народного представительства страною управляет иудейско-масонский синдикат грабителей народа и предателей государства»; что крестьянин озабочен «небывалым количеством новых господ, которых не помнят ни отцы, ни деды и которых теперь должен кормить его земледельческий труд»; что конституция «вместо татарского ига сулит России позорное иго международного кагала». И внушался отрицательный список к отъёму уже наличествующих прав: не только не избирать евреев в Думу, но водворить их всех внутрь черты; воспретить торговать хлебом, зерном и лесом, участвовать в банкирских конторах и торговых домах; лишить приобретенных имений; запретить принимать новые фамилии; запретить быть издателями и редакторами печатных органов; сократить и саму черту оседлости за счёт плодороднейших губерний, наделять евреев землёй не ближе Якутской области; вообще признать иностранцами, заменить им отбывание воинской повинности денежными уплатами и ещё, и ещё. «Результатом этой устной и литературной антисемитской агитации был почти полный провал во время выборов во вторую Государственную Думу по черте еврейской оседлости прогрессивных кандидатов»16. Всего во 2-ю Думу было избрано 4 еврейских депутата (из них 3 кадета)17.

Но ещё до выборов во 2-ю Думу — еврейским равноправием озаботилось само правительство. Через полгода после своего вступления в премьерство, в декабре 1906, Столыпин провёл постановление правительства (так называемый «журнал совета министров») о дальнейшем частичном снятии еврейских ограничений, причём ключевых, в сторону полного равноправия. «Предполагалось отменить: запрет на проживание евреев в сельской местности в пределах черты оседлости; запрет на проживание в сельской местности по всей империи для лиц, имеющих право повсеместного жительства»; «запрещение включать евреев в правления акционерных обществ, имеющих земельную собственность»18.

Государь ответил письмом от 10 декабря: «Несмотря на самые убедительные доводы в пользу принятия... — внутренний голос всё настойчивее твердит мне, чтобы я не брал этого решения на себя»19.

Как будто он не понимал, а вернее желал забыть, что предлагаемое в «журнале» постановление — было прямым и неизбежным следствием Манифеста, им же подписанного год назад...

А и в самом закрытом бюрократическом объёме всегда есть глаза и руки доверенных канцеляристов. И — слух о решении совета министров уже проник в общество? И теперь — станет известно, что министры — эмансипируют евреев, а царь — преграждает?..

И Столыпин с поспешностью, в тот же день, 10 декабря, пишет обеспокоенное письмо Государю, повторяя вновь и все аргументы, а главное: «О возвращении журнала никто пока не знает», и, значит, можно колебания монарха скрыть. «Ваше Величество, мы не имеем право ставить Вас в такое положение и прятаться за Вас». Столыпин хотел, чтобы эти льготы прошли именно дарованием от царя. Но раз нет — он предлагает теперь Государю поставить иную резолюцию: что Государь не возражает по существу, но хочет провести закон не в обход Государственной Думы, а — через Думу.

Государственный секретарь С. Е. Крыжановский сообщает, что Государь тогда и положил резолюцию в этом духе: пусть народные представители берут на себя ответственность и за возбуждение и за решение этого вопроса. Но почему-то эта резолюция не только осталась мало известной, — а и «почина со стороны Государственной Думы не последовало»20.

2-й Думе, с её значительным левым большинством, насквозь пропитанной духом передового общества, и столь неистовой в поношениях правительства, — простор действий был открыт! Однако «во 2-й Гос. Думе гораздо меньше говорилось о проблеме бесправия евреев, чем во время заседаний 1-й Гос. Думы»21. Закона о еврейском равноправии не довели даже до обсуждения, не говоря о принятии.

Почему же 2-я Дума не использовала предложенную возможность? почему не поспешила? Вся трёхмесячная сессия была у неё на то. И о чём только мелко-побочном не толковали, не кипятились? А еврейское равноправие — пока частичное, но ведь уже разработанное — не подхватили. Почему же? «Особая внепарламентская комиссия» и вовсе не начала заниматься разработанным снятием еврейских ограничений, но в обход ему искала равноправия полного, «возможно скорее»22.

Трудно всё это объяснить иначе, чем политическим расчётом: в борьбе с самодержавием играть и играть дальше на накале еврейского вопроса, сохранять его неразрешённым — в запас. Мотив этих рыцарей свободы был: как бы отмена еврейских ограничений не снизила бы их штурмующего напора на власть. А штурм-то — и был для них всего важней.

Это становилось уже заметно и понятно. Например, Бердяев упрекал весь спектр российских радикалов: «Вы очень чувствительны к еврейскому вопросу, вы боретесь за права евреев. Но чувствуете ли вы "еврея", чувствуете ли вы душу еврейского народа?.. Нет, ваша борьба за евреев не хочет знать евреев»23.

А в 3-й Думе кадеты уже не имели большинства и «не принимал[и] инициативы в области еврейского вопроса, не желая терпеть поражение... Это вызывало большое неудовольствие со стороны еврейских масс и еврейская пресса не жалела нападок на партию Народной Свободы»24. Хотя «евреи по-прежнему приняли энергичное участие в выборной кампании, а число городских выборщиков евреев почти во всех губерниях черты оседлости превосходило число выборщиков-христиан», — они были переголосованы враждебной стороной, и всего в 3-й Думе было лишь два еврея-депутата: Нисселович и Фридман25. (Последний удержался и в 4-й Думе.) — С 1915 и в Государственном Совете был еврей — Г. Э. Вейнштейн, от Одессы. (Перед революцией — ещё и Соломон Самойлович Крым, караим.)26

Октябристы же, став ведущей партией 3-й Думы, с одной стороны, переняли на себя, отчасти с колебаниями, общественный напор за равноправие евреев, так что получили там же и упрёк от русских националистов: «Мы полагали, что октябристы по-прежнему стоят на почве охраны национальных интересов», — но вот они неожиданно отодвинули на задний план и вопрос «о даровании равноправия русским в Финляндии» (которого в этой «колонии России», стало быть, — не было...), и «о выделении Холмской Руси» с русским населением из Польши — и «выдвинул[и] законопроект об отмене черты еврейской оседлости»27. С другой стороны, им приписывались выступления уже «чисто антисемитского характера»: 3-я Дума, по инициативе Гучкова, в 1908 приняла «пожелание... о недопущении евреев-врачей на военно-медицинскую службу»28, также и «предлагалось заменить для евреев воинскую повинность денежным налогом»29. (В предвоенные годы в России серьёзно обсуждался в публичности вопрос об освобождении евреев от воинской повинности; И. В. Гессен издал книгу «Война и евреи».)

Так ни 2-я, ни 3-я, ни 4-я Государственные Думы сами прямо не взялись провести закон о полном равноправии евреев. Однако всякий раз, как надо было голосовать по закону о крестьянском равноправии (издан Столыпиным 5 октября 1906), — стараниями левых та же 2-я, и та же 3-я, и та же 4-я Думы блокировали крестьянское равноправие, ссылаясь, что нельзя его проводить прежде еврейского (и прежде польского).

И тем — не терялся, но удваивался, но упятерялся напор на это ненавистное царское правительство. Напор — не утерялся, и не приняты были Думой законы — до самой Февральской революции.

А Столыпин, после своей неудачной попытки в декабре 1906, — не возбуждая законодательного шума, немо-административно облегчал отдельные антиеврейские ограничения.

На это осудительно отозвался нововременский публицист М. Меньшиков: «Черта оседлости при Столыпине сделалась фикцией»30. Евреи «побеждают русскую власть, отнимая у неё одну область авторитета за другой... правительство поступает так, как если бы оно было еврейским»31.

Судьба средней линии.

В воинственном неприятии постепенных мер, в тактическом неприятии эволюционного равноправия, левым и радикальным партиям содействовала направляющая могучая российская пресса. С конца 1905 пресса стала полностью свободна от предварительной цензуры, но это была теперь не только свободная пресса. Эта была пресса, прямо и открыто считавшая себя действующим лицом на политической арене — выставляющая, как мы прочли, требования вроде устранения полиции с улиц. По словам Витте — обезумевшая.

В случае Думы от репортёров зависела вся подача думской жизни, думских прений — на всю глубину России. Стенографические отчёты печатались с опозданием и весьма незначительным тиражом, других средств извещения, кроме ежедневных газет, не было — и именно газетная подача материала увлекала умы. Газетные отчёты систематически перекрашивали или даже извращали думские прения, растягивали в объёме левых депутатов, расточали им похвалы, а речи правых депутатов — сжимали, скрадывали.

По свидетельству А. Тырковой, во 2-й Думе «думские журналисты образовали своё бюро печати», от которого «зависело распределение мест» для корреспондентов по карточкам. Члены бюро «отказали в карточке» корреспонденту из газеты «Колокол» (чтение сельских священников). Кадетка Тыркова вступилась, что «нельзя же лишать этих читателей возможности узнавать о Думе по отчётам той газеты, которой они доверяют больше, чем оппозиционной прессе»; но «суетливы[е] мои коллеги», среди которых преобладали евреи... горячились, кричали, доказывали, что "Колокол" никто не читает, что он решительно никому не нужен»32.

Русские националистические круги сводили такое поведение прессы просто и в целом к евреям: хватало им доказательств, что почти все думские корреспонденты — евреи. И печатали «разоблачительные» списки имён этих еврейских корреспондентов. Уж выразительнее того был комичный эпизод думских прений: со страстью отбиваясь от противников, Пуришкевич среди речи вдруг протянул указующую руку к ложе печати, в кольцевом барьере близ трибуны: «Да вы посмотрите на эту черту еврейской оседлости!» — и весь зал невольно посмотрел на корреспондентов и так же невольно захохотал, не удержалась и левая сторона. Эта «черта думской оседлости» так и припечаталась потом афоризмом.

Среди евреев-издателей выделялся С. М. Проппер, вышеупомянутый хозяин «Биржевых Ведомостей», с неизменными симпатиями к «революционной демократии». — Более сочувственные воспоминания наш источник сообщает о Ю. Б. Баке, основателе и главном пайщике кадетской «Речи»: «человек очень отзывчивый, просвещённый и принадлежал к числу радикальных либералов». Страстная его речь на съезде еврейских комитетов помощи, в начале 1906, остановила примирительную депутацию к царю. «Не было ни одной еврейской просветительной и благотворительной организации, в которой Ю. Б. Бак не принял бы участия», особенно отличался работой в ЕКО33. Сама же «Речь», и её редактор И. В. Гессен, отнюдь не была сосредоточена именно на еврейских темах — но на общелиберальных (и Гессен это показал потом в эмиграции и «Рулём», и «Архивом Русской Революции»). В «профессорских» «Русских Ведомостях» печатались еврейские деятели различных направлений — и Вл. Жаботинский, но и будущий творец военного коммунизма Лурье-Ларин. С. Мельгунов отмечал, что благоприятные выступления «Русских Ведомостей» по вопросам, касающимся евреев, происходили «не только во имя защиты угнетаемых, а и в силу состава сотрудников»34. «Сотрудники еврейского происхождения числились даже в штатах суворинского "Нового времени"», Энциклопедия перечисляет пятерых35.

Долгое время в «Русских Ведомостях» был самой яркой фигурой Г. Б. Иоллос, приглашённый туда Герценштейном, сотрудником газеты с 1880-х годов. Оба они были и депутатами 1-й Думы. Дикая атмосфера политических убийств, из которых, по сути, и состояла революция-«репетиция» 1905-06 годов, пала на обе их судьбы. По сведениям израильской Еврейской энциклопедии, виновником обоих убийств был Союз русского народа. По Российской Еврейской энциклопедии — на Союзе ответственность за убийство Герценштейна (1906), а Иоллос был убит (1907) «террористами-черносотенцами»36.

Деятельность еврейских издателей и публицистов не ограничивалась столичными или высоко интеллектуальными газетами, распространялась и на другой конец популярности, например на простонародную «Копейку», читаемую каждым дворником, — в четвертьмиллионном тираже она «сыграла большую роль в борьбе с антисемитскими клеветническими кампаниями». (Создатель и руководитель её М. Б. Городецкий.)37 Редактором весьма влиятельной «Киевской мысли» (левее кадетов), был Иона Кугель (один из четырёх братьев, все журналисты), а в ней встречаем и прожжённого Д. Заславского, и, самое трогательное: Льва Троцкого. Крупнейшая газета Саратова издавалась Авербахом-отцом (шурином Свердлова). Одно время в Одессе существовал «Новороссийский телеграф», с сильно правыми убеждениями, — но против него в 1900 применялись успешно приёмы экономического заглушения.

Были в российской прессе и отдельные «кочующие» звёзды. Здесь выделялся как вдохновенный журналист Л. Ю. Гольдштейн, писавший в самых разных газетах на протяжении 35 лет, и в «Сыне Отечества», и он же создал и редактировал «Россию», уже, кажется, верх патриотизма. (Её закрыли за резкий фельетон против династии — «Господа Обмане вы».) Юбилей Гольдштейна отмечен в весенних газетах 1917 года38. — Или скромный Гарвей-Альтус, единожды прославленный фельетоном «Прыжок влюблённой пантеры», зашлёпавшим клеветой министра внутренних дел Н. А. Маклакова. (Но что эти фельетоны в сравнении с уже пережитыми Россией «юмористическими листками» 1905-07, с невиданной до тех пор наглостью и неслыханным языком поносившими сплошь все власти и всё государственное устройство? Тут стоит отметить оборотня Зиновия Гржебина: в 1905 издавал сатирически неистовый «Жупел», в 1914-15 — благонамеренное «Отечество», а в 1920 по соглашению с советским Госиздатом наладил русскоязычное издательство в Берлине39.)

Но если пресса имела разные направления, в том числе между либерализмом и социализмом, а среди публицистов по еврейским темам — между сионизмом и автономизмом, то одна позиция в российской прессе устойчиво оставалась нереспектабельной: отношение к властям с пониманием. Уже в 70-е годы «необузданность русской прессы» отмечал не раз Достоевский. По отношению к властям она проявилась даже на совещании 8 марта 1881 у только что воцарившегося Александра III, и не раз потом: журналисты вели себя как самовольные представители общества.

Наполеону приписывают выражение: «Три враждебные газеты опаснее 100 тысяч враждебного войска». Эта фраза стала во многом применимой к русско-японской войне. Русская пресса была откровенно пораженческой в протяжении всей той войны, каждой её битвы. И, ещё важней: она была нескрываемо сочувственной к террору и революции.

Эта пресса, неоглядно развязная в 1905, толковалась в думское время, по словам Витте, как пресса в основном «еврейская» или «полуеврейская»40: точнее, с преобладанием левых или радикальных евреев на ключевых корреспондентских и редакторских постах. В ноябре 1905 Д. И. Пихно, редактор национальной русской газеты «Киевлянин», уже 25 лет на этом посту и изучивший российскую печать, писал: «Еврейство... поставило на карту русской революции огромную ставку... Серьёзное русское общество поняло, что в такие моменты печать сила, но этой силы у него не оказалось, а она оказалась в руках его противников, которые по всей России говорили от его имени и заставляли себя читать, потому что других изданий не было, а в один день их не создашь... и [общество] терялось в массе лжи, в которой не могло разобраться»41.

Л. Тихомиров национального в этом явлении не видел, но в 1910 сделал такие заметки о характере российской прессы: «Хлёсткость на нервы... Односторонность... Не желают приличия, джентльменства... Не знают идеала, понятия о нём не имеют». И воспитанная этой прессой публика «требует бойкости, хулиганства, знаний не может ценить, невежества не замечает»42.

И, совсем с другого политического края, большевицкий публицист (М. Лемке) выразился о качестве этой прессы так: «В нашу пореформенную эпоху идеи стали дешевы, а информация, сенсация и наглое авторитетное невежество заполнили прессу».

Специфичнее, в культуре, горько жаловался в 1909 и Андрей Белый, уж никакой не правый и не «шовинист»: «Главарями национальной культуры оказываются чуждые этой культуре люди... Посмотрите списки сотрудников газет и журналов России: кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите почти сплошь имена евреев; среди критиков этих есть талантливые и чуткие люди, есть немногие среди них, которые понимают задачи национальной культуры, быть может, и глубже русских; но то — исключения. Общая масса еврейских критиков совершенно чужда русскому искусству, пишет на жаргоне эсперанто и терроризирует всякую попытку углубить и обогатить русский язык»43.

В те самые годы предупреждал и дальнозоркий сионист Вл. Жаботинский, жалуясь на «передовые газеты, содержимые на еврейские деньги и переполненные сотрудниками-евреями»: «Когда евреи массами кинулись творить русскую политику, мы предсказали им, что ничего доброго отсюда не выйдет ни для русской политики, ни для еврейства»44.

Российская печать сыграла решающую роль в предреволюционном кадетско-интеллигентском штурме на правительство; её настроение, властно им захваченный, выразил депутат Думы А. И. Шингарёв: «Пусть эта власть тонет! Такой власти мы не можем бросить и обрывка верёвки!». К месту здесь упомянуть, что 1-я Дума вставала в память жертв белостокского погрома (не соглашаясь, как мы видели, что то была вооружённая битва анархистов с войсками), 2-я Дума — в честь убитого террористом Иоллоса; но когда Пуришкевич предложил почтить вставанием и память убитых на постах полицейских и солдат — его за то лишили слова и исключили из заседания: разгорячённым парламентариям тогда немыслимым казалось посочувствовать и тем, кто охраняет простой порядок в государстве, необходимый для них же всех, и для общей спокойной жизни.

Верно заключил, но поздно, но в оглядку на прошлое из эмигрантской «Еврейской трибуны» 1923 года, член Союза полноправия А. Кулишер: «В русско-еврейской общественной среде перед революцией действительно были люди и целые группы, деятельность которых характеризовалась... именно отсутствием чувства ответственности за разброд в умах русского еврейства... распространени[е] неопределённого и легкомысленного "революционизма"... Вся суть их политики была в том, чтобы быть левее кого-то другого. Всегда оставаясь в роли безответственных критиков, никогда не идя до конца, они видели своё назначение в том, чтобы говорить: "Мало!"... Эти люди были "демократами"... Но были и демократы в особенности, так и именовавшие себя "Еврейскою демократическою группой", прибавлявшие это прилагательное ко всем неподходящим существительным, сочинявшие невыносимый талмуд демократизма... с целью доказать, что другие недостаточно демократичны... Они создавали вокруг себя безответственное настроение беспочвенного максимализма, отсутствие точного предела в требованиях. Это настроение проявилось с пагубными последствиями в революции»45. Разрушительность, истекавшая от той прессы, — действительно была из самых слабых, уязвимых мест государственной России к 1914, к 1917 годам.

Но что же — та «рептильная печать» — то есть ползком перед властями, печать русских националистов? «Русское знамя» Дубровина — говорят, из рук выпадало, до того грубо и бездарно. (А кстати, было запрещено рассылать его в армию, по возражению генералов.) Вероятно, не намного добротней была и «Земщина» — не знаю, не читал обеих. Оскопились, одряхлели и с 1905 потеряли читателей и «Московские Ведомости».

Где же были сильные консервативные, радеющие о русских умы и перья? Почему не создали газет достойного уровня, но противовесных этому разрушительному вихрю?

А — к состязанию с гибкой мыслью и письменностью либеральной и радикальной прессы, столь обязанной в своей энергии и непрерывном развитии сотрудникам-евреям, русские национальные силы, медлительные благорастворённые умы, совершенно не были готовы тогда (и уж тем более сегодня). Вместо них высовывались озлобленные левой печатью, но совершенно топорные перья. Добавим ещё сюда: правые газеты еле-еле существовали финансово. А в газетах, содержимых, как писал Жаботинский, «на еврейские деньги», — прекрасная оплата, уже потому богатый набор перьев, и те газеты, все сплошь, прежде всего: интересны. При всём этом левая печать и Дума требовали закрытия «субсидируемой» печати» — то есть тайно и вяло субсидируемой правительством.

Государственный секретарь С. Е. Крыжановский подтверждал, что правительство поддерживало финансово более 30 газет в разных местностях России, но — безо всякого успеха: от отсутствия у правых — образованных людей, подготовленных к публицистической деятельности; отчасти — и от правительственного неумения. Способнее других был И. Я. Гурлянд — еврей из м.в.д., одинокое явление, — который под псевдонимом «Васильев» писал брошюры, и тайная экспедиция рассылала их заметным в обществе лицам.

Итак, у правительства был только сухо-бюрократический перечислительный «Правительственный вестник». А создать что-либо сильное, яркое, убедительное, чтобы открыто бороться за общественное мнение, не говорим уже Европы, но хотя бы внутри России, — царское правительство или не догадывалось, или не умело взяться, или это было ему не по силам, и не по смыслу.

На правительственной стороне долго выступало «Новое время» Суворина — живая, яркая, с пульсом (впрочем, пульсом переменным — то за союз с Германией, то с неистребимой ненавистью к немцам), и увы, нередко путающая нужду национального возрождения с замахиванием на евреев. (И основатель её старик Суворин, умирая и деля имущество между тремя сыновьями, поставил им условие, чтобы они не продавали паев евреям.) Витте относил «Новое время» к газетам, которым в 1905 «было выгодно быть левыми... Затем они поправели, а теперь черносотенствуют. Разительный пример такого направления представляет [эта] весьма талантливая и влиятельная газета». Хотя и коммерческая, «это всё-таки одна из лучших газет»46. Она была очень обильна информацией и изрядно распространена — может быть, самая энергичная газета в России и, конечно, самая умная из правых.

А правые деятели? а правые члены Думы? Большей частью вели себя несоразмерно истинному соотношению своих сил и слабостей, действовали напроломно и тщетно, не видели других путей «защиты самобытности русского государства», как взывать к государственным антиеврейским запретам. Депутат Балашов выдвинул в 1911 —вопреки всему вектору времени, его ветрам — программу: укрепить черту оседлости, устранить евреев от печати, суда и русской школы. Депутат Замысловский протестовал против того, что при кафедрах высшей школы, «по скрытой симпатии», оставляют или евреев, или эсеров, социал-демократов — как будто против «скрытой симпатии» можно убороться государственными средствами! — В 1913 съезд объединённого дворянства требовал (как звучало и в 1908 в 3-й Думе): пусть не брать евреев на военную службу, но и не допускать на гражданскую, земскую, в городское самоуправление и в присяжные заседатели.

Весной 1911 Пуришкевич, рьяно участвуя в травле падающего Столыпина, предлагал в Думе закраине: «Евреям строжайше воспрещается занятие в Империи каких-либо должностей в области государственного управления по любому из ведомств... в особенности на её окраинах... Евреи, изобличённые в посягательстве на занятие любой должности по государственному управлению, привлекаются к судебной ответственности»47.

Итак, правые винили Столыпина — в уступках евреям.

А Столыпин, входя в правительство весной 1906, вынужден был принять Манифест 17 октября 1905 как отныне сущее, хотя и взывающее к поправкам. Слишком ли поспешно, необдуманно, легкомысленно он был подписан Государем — это уже не имело значения, предстояло его выполнять, предстояло в трудностях перестраивать государство — в соответствии с Манифестом, вопреки колебаниям и самого Государя. А из него неотклонимо вытекало уравнение евреев во всех правах.

Разумеется, антиеврейские ограничения сохранялись ещё не в одной России и не только в собственно России. В Польше, почитаемой тогда наряду с Финляндией как угнетённая, они ещё резче выражались от польских настроений. А, пишет Жаботинский, «о таком гнёте над евреями, какой существует в Финляндии, даже Россия и Румыния не знают... Первый встречный финн, увидев еврея за городом, имеет право арестовать преступника и представить в участок. Большая часть промыслов евреям недоступна. Браки между евреями обставлены стеснительными и унизительными формальностями... Постройка синагог крайне затруднена... Политических прав евреи лишены абсолютно». А в австрийской Галиции «в политическом смысле поляки откровенно смотрят на евреев как на материал для эксплуатации в целях упрочнения своей власти над краем... были случаи исключения учеников из гимназии "за сионизм"», всячески стесняются еврейские школы, проявляется ненависть к жаргону (идишу), и даже еврейская социалистическая партия «бойкотируется и преследуется польскими социал-демократами»48. Да и в среднеевропейском австрийском государстве ещё калилась ненависть к евреям и сохранялось множество частных и переменчивых ограничений, как например лечение в Карлсбаде: то — евреям вовсе нельзя, то — можно только летом, а «зимние евреи» допускались лишь под особым наблюдением49.

Но по системе ограничений в самой России можно весьма понять сводную жалобу тогдашней Еврейской энциклопедии: «Положение евреев представляется крайне неустойчивым, зависящим от толкования или, вернее, от усмотрения любого исполнителя закона, вплоть до самого низшего... Неопределённость... вызывается... крайней трудностью единообразного толкования и применения ограничительных законов... Многочисленные статьи законов дополнены и изменены множеством Высочайших повелений, состоявшихся по докладам отдельных министров... причём не все даже включены в Свод Законов»; «даже наличность специального разрешения подлежащей власти не может дать еврею полную уверенность в незыблемости его прав»; «отказ в исполнении требования низшего представителя власти, анонимный донос конкурента или открытое домогательство более сильного конкурента о выселении еврея — достаточны, чтобы обречь его на скитание»50.

Столыпин же ясно понимал и несуразность такой обстановки, и неотклонимое направление эпохи к уравнению евреев в правах, уже во многом в России достигнутому.

Численность евреев, живших вне черты, неуклонно увеличивалась год от году. После 1903, когда для жительства и экономической деятельности евреев открылись дополнительно 101 поселение, происходили при Столыпине ещё новые добавления к ним многолюдных поселений — так он сам исполнял меру, не принятую в 1906 царём и отброшенную в 1907 Думой. В дореволюционной Еврейской энциклопедии указано, что к 1910-12 годам число этих добавочных поселений было 29151, новая Энциклопедия называет 299 к 1911 году52.

Старая Энциклопедия напоминает нам, что с лета 1905, по инерции революционных событий, «правления и советы [учебных заведений] не считались, в течение трёх лет, с процентными нормами»53. С августа 1909 процентная норма для евреев в высших и средних учебных заведениях была повышена сравнительно с прежде установленной (отныне: в столицах 5%, вне черты 10%, в черте 15%)54 — но с тем, чтобы она теперь соблюдалась. Однако поскольку в Петербургском университете студенты-евреи составляли в 1909 — 11%, а в Новороссийском — 24%55, это воспринималось как новое ограничение. В прямом смысле новое ограничение последовало в 1911: процентную норму перенесли и на экстернов56 (мужчин, на женщин это не распространилось; по женским гимназиям вне черты к 1911 реально было 13,5%). В заведения же художественные, торговые, технические и ремесленные приём евреев не ограничивался. «Наряду с средними и высшими школами, евреи устремлялись и в низшие», которые прежде игнорировали. Так, если в 1883 «во всех городских и уездных училищах» евреи составляли 2%, то уже в 1898 мальчики — 12%, девочки — 17%57. — Кроме того, «еврейская молодёжь заполнила частные высшие школы», например в Киевском коммерческом институте в 1912 было 1875 студентов-евреев, в Психоневрологическом — «тысячи». С 1914 любое частное учебное заведение получило право преподавать на любом языке58.

Да ведь вся эпоха — неизбежно шла ко всеобщему обязательному обучению.

Основная задача Столыпина была — крестьянская земельная реформа, создание крепкого крестьянского землевладения. Его сподвижник в этой работе министр земледелия А. В. Кривошеин, тоже сторонник отмены черты оседлости, одновременно настаивал ограничить «права анонимных акционерных обществ» в скупке земли, ибо через то образовывались компании «крупного еврейского землевладения»; кроме того, «проникновение в деревню часто спекулятивного еврейского капитала затруднило бы успех землеустроительной реформы» (одновременно, боялся он, и рождая антисемитизм в сельских местностях Великороссии, где его никогда прежде не знали)59. Столыпин и Кривошеин не могли допустить, чтобы крестьяне оставались в безземельном нищенстве. — В 1906 и еврейским сельскохозяйственным колониям было запрещено приобретать казённые земельные участки, резервируемые отныне для крестьян60.

Известный экономист М. Бернацкий приводил такие предвоенные данные: евреев занято в сельском хозяйстве — 2,4%, в свободных профессиях — 4,7%, на частной службе — 11,5%, в торговле 31% (и евреи составляют 35% всего торгового класса России), в промышленности — 36%. Живёт же в сельской местности черты оседлости 18% евреев.61 Сопоставляя эту последнюю цифру с 2,4% — видим, что к этим годам земледельческий труд среди сельских евреев не вырос, тогда как по мнению Бернацкого, «русский интерес заключается в том, чтобы еврейский труд и еврейские средства находили себе наиболее производительное применение повсюду», всякие ограничения евреев это «колоссальн[ая] растрат[а] производительных сил страны». Он указывал, что, например, в 1912 Общество фабрикантов и заводчиков московского промышленного района ходатайствовало перед председателем Совета министров не стеснять евреев в их роли посредствующего звена с русскими центрами фабричного производства62.

Б. А. Каменка, председатель правления и директор-распорядитель Азово-Донского банка, перешёл на кредитование каменноугольной и металлургической отраслей, патронировал 11 крупных компаний в Донецком и Уральском районах63. — В промышленности участие евреев в акционерных компаниях не стеснялось, а «ограничения прав акционерных компаний владеть землёй вызвали бурю протеста всех финансовых промышленных кругов». И это кривошеинское ограничение было отменено64.

В. Шульгин прибег к образу: «Детской представлялась "русская мощь" в сравнении с отточенным напором еврейства. Русская сила напоминала разлив мирной реки: безкрайно дремлет сонная ширь; воды много. Боже мой сколько, но вся-то она стоячая. И эта же река, десятком вёрст ниже, суженная суровыми плотинами, превращена в стремительный поток; холодным кипятком врывается он в кружащиеся турбины»65.

А с экономически либеральной стороны слышим похожее: «Россия, столь бедная... представителями высшего квалифицированного труда... как будто стремится увеличить своё невежество и умственную отсталость от Запада». Недопущение евреев до рычагов производства — «сводится к намеренному неиспользованию... производительной силы»66.

Столыпин хорошо понимал, что это — растрата. Но слишком неравно развивались хозяйственные отрасли страны. И он уподоблял еврейские ограничения — покровительственной таможенной пошлине: они могут быть только временными, пока русские окрепнут в общественной жизни и экономике, вообще же они создают для русских развращающую оранжерейную атмосферу. Наконец (и после скольких десятилетий?) правительство начало приводить в исполнение тот подъём крестьянства, который означал бы истинное, по глубокому смыслу равноправное соотношение и сословий и народностей; тот подъём, который и устранил бы русскую боязнь перед евреем, и обязательно бы покончил с ограничениями евреев вообще.

Столыпин предполагал использовать еврейские капиталы для подъёма русского хозяйства: допустить их многочисленные акционерные общества, предприятия, концессии, эксплуатацию природных хозяйств России. При этом он понимал, что динамичные, мощные частные банки, в силу их небольшого числа и близких связей, часто предпочитали не соперничать, а сговариваться, — но рассчитывал уравновесить это «национализацией кредита»: развитием функций Государственного Банка, созданием фонда помощи энергичным крестьянам, не могущим достать кредита иначе.

И ещё был иной государственный расчёт Столыпина: что равноправие евреев оторвёт по сути нереволюционную часть еврейства от революционных партий. (Среди других аргументов был и тот, что при повседневном обходе ограничительных правил на местах берётся много взяток и тем развращается государственный аппарат.)

Те российские евреи, кто смотрели на суть дела без ожесточения, — те видели, что, несмотря на продолжаемые ограничения, несмотря на всё более громкие (но и беспомощные) выпады против евреев в правой общественности, — предвоенные годы были для евреев всё благоприятнее и необратимо вели к равноправию.

Всего через несколько лет, уже вышвырнутые в эмиграцию от великой революции, два выдающихся еврея размышляли о предреволюционной России.

Когда-то с трудом выбившийся из бедности через самообразование, лишь в 30 лет получивший аттестат зрелости экстерном, лишь в 35 окончивший университет, активный участник Освободительного движения и последовательный противник сионизма как призрачной идеи — Иосиф Менассиевич Бикерман в свои 55 лет написал: «Вопреки майским [1882] и другим правилам, вопреки черте оседлости и процентной норме, вопреки Кишинёву и Белостоку, я был и чувствовал себя свободным человеком, для которого открыта широкая возможность работать в самых разнообразных областях человеческой деятельности, который мог материально обогащаться и духовно расти, мог бороться за недостающее ему и копить силы для продолжения борьбы. Ограничения... под напором времени и нашим напором всё суживались, и во время войны широкая брешь была пробита в последней твердыне нашего бесправия. Пять или пятнадцать лет должно было бы ещё пройти, пока евреи добились бы полного равенства пред законом, мы могли ждать»67.

Человек совсем других убеждений и жизненного опыта, последовательный сионист, врач (одно время и приват-доцент женевского медицинского факультета), публицист и общественный деятель Даниил Самойлович Пасманик, ровесник Бикермана, в те же годы, из той же эмиграции писал: «При царском режиме евреям жилось куда лучше и, что бы там ни говорили, перед Великой войной материальное и духовное состояние русского еврейства было блестящее. Мы тогда были политически бесправными, но мы могли тогда развивать самую интенсивную деятельность в области национально-духовного строительства, а еврейская традиционная нищета прогрессивно исчезала»68. — «Экономически традиционная нищета нашей массы уменьшалась с каждым днём, уступая место зажиточности и материальной обеспеченности, несмотря даже на бессмысленные изгнания многих десятков тысяч евреев из прифронтовой полосы. Статистика оборота обществ взаимного кредита... лучше всего доказывала экономический прогресс русского еврейства в последнее десятилетие до переворота. То же самое и в культурном отношении. Несмотря на полицейский режим — царство абсолютной свободы в сравнении с нынешним режимом большевистской Чека — еврейские культурные учреждения всех родов и видов процветали. Жизнь била ключом: организации крепли, творчество развивалось и открывались широкие перспективы»69.

За век с лишним под русской короной еврейство выросло из 820 тысяч (с Царством Польским) до свыше 5 миллионов, ещё при том отдав эмиграции более полутора миллионов70, — то есть рост 8-кратный от 1800 до 1914. А за последние девяносто лет рост был в 3 1/2 раза (1 млн. 500 тыс.: 5 млн. 250 тыс.) — тогда как население всей Империи за эти годы (и с приобретением новых областей) выросло в 2 1/2 раза.

Но в это время ограничения ещё оставались и питали в Соединённых Штатах антирусскую пропаганду. Столыпин полагал, что с ней можно будет справиться разъяснением, приглашением американских конгрессменов и корреспондентов — посещать Россию. Однако к осени 1911 ситуация обострилась к расторжению 80-летнего устойчивого торгового договора с Америкой. Столыпин не знал ещё, что значит пламенная речь будущего миротворца Вильсона, что значит единодушие американского Конгресса. Но до расторжения того договора он не дожил.

Столыпин, давший своё направление, свет и имя предвоенному десятилетию России, — весной 1911, при озлоблении и кадетского крыла и крайне правых, растоптанный законодателями обоих крыльев за закон о западном земстве, — был в сентябре 1911 убит.

Первый русский премьер, честно поставивший и вопреки Государю выполнявший задачу еврейского равноправия, погиб — по насмешке ли Истории? — от руки еврея.

Судьба средней линии.

Да ведь убивать Столыпина пытались семижды, и целые революционные группы разного состава — и всё не удавалось. А тут — гениально справился одиночка.

Ещё юный, несозревший ум, сам Богров не мог охватить в целом государственного значения Столыпина. Но с детства видел повседневные и унизительные стороны политического неравноправия, и был нажжён, от семьи, от своего круга, да и сам, — в ненависти к царской власти. И, очевидно, в тех киевских еврейских кругах, казалось бы столь идеологически подвижных, не возникло смягчения к Столыпину за его попытки снять антиеврейские ограничения, — а у кого, из более состоятельных, и возникло, то перевешено было памятью его энергичного подавления революции 1905-06 и раздражением за его усилия по «национализации русского кредита», открытое соперничество с частными капиталами. В кругах киевского (и петербургского, где зреющий убийца тоже побывал) еврейства действовало то всерадикальное Поле, в котором молодой Богров счёл себя вправе и даже обязанным — убить Столыпина.

Столь сильно было Поле, что позволило такое соединение: капиталист Богров-отец возвысился, благоденствует при этом государственном строе, Богров-сын идёт на разрушение этого строя, — и отец, после выстрела, публично выражает гордость за такого сына. Оказалось, что не совсем уж одиночкой был Богров: ему тихо аплодировали в тех состоятельных кругах, которые раньше оставались безоговорочно верными строю.

А этот выстрел, которым было подсечено выздоровление России, мог же быть совершён и в самого царя. Но убить царя Богров счёл невозможным: потому (по его словам), что «это могло бы навлечь на евреев гонения», «вызвать стеснения их прав». При убийстве же всего лишь премьер-министра, он предвидел правильно, такого не произойдёт. Но он думал — и горько ошибся — что это благоприятно послужит судьбе российского еврейства.

И тот же М. Меньшиков, сперва упрекнув Столыпина за уступки евреям, скорбит над ним: нашего великого государственного человека, нашего лучшего правителя за полтора столетия — убили! — и убийцей оказался еврей? и не постеснялся? да как посмел он стрелять в премьер-министра России?! «Киевский зловещий выстрел... должен быть принят как сигнал к тревоге, к большой тревоге... не надо мести, но нужен наконец отпор»71.

И что же произошло в те дни в «черносотенном Киеве», населённом множеством евреев? Среди киевских евреев в первые же часы после убийства возникла массовая паника, началось движение покидать город. Да «ужас объял еврейское население не только Киева, но и других самых отдалённых местностей черты оседлости и внутренней России»72. Клуб русских националистов хотел собирать подписи о выселении всех евреев из Киева (хотел, но не собирал). Не произошло и малейшей попытки погрома. Председатель молодёжного «Двуглавого орла» Галкин призвал разгромить киевское Охранное отделение, проморгавшее убийство, и бить евреев, — его обуздали тотчас. Вступивший в премьер-министры Коковцов срочно вызвал в город казачьи полки (все войска были на манёврах, далеко за городом) и разослал всем губернаторам энергичную телеграмму: предупреждать погромы — всеми мерами, вплоть до оружия. Войска были стянуты в размере, в каком не стягивали и против революции. (Слиозберг: если бы в сентябре 1911 вспыхнули погромы, «Киев был бы свидетелем резни, не уступавшей место ужасам времён Хмельницкого»73.)

И погрома не произошло нигде в России, ни единого, ни малейшего. (Хотя мы часто, густо читаем, что царская власть всегда только мечтала и искала, как устроить еврейский погром.)

Разумеется, предотвращение беспорядков входит в прямую обязанность государства, и при успешном выполнении её — неуместно ждать похвалы. Но при таком сотрясательном событии-поводе — убийство главы правительства! — избежание погромов, ожидавшихся панически, могло быть отмечено, хотя бы вскользь. Но нет, — такой интонации — никто не слышал, о том — никто не упоминает.

И, во что даже трудно поверить, киевская еврейская община не выступила с осуждением или сторонним сожалением по поводу этого убийства. Наоборот. После казни Богрова многие студенты-евреи и курсистки вызывающе нарядились в траур.

И русские это тогда замечали. Сейчас опубликовано, что В. Розанов в декабре 1912 написал: «После [убийства] Столыпина у меня как-то всё оборвалось к ним [евреям:] посмел ли бы русский убить Ротшильда и вообще "великого из ихних"»74.

При взгляде же историческом, приходят две весомые мысли, что ошибочно было бы поступок Богрова списывать на то, что, мол, «это действовали силы интернационализма». Первая и главная: это было не так. Не только его брат в своей книге75, но и разные нейтральные источники указывают, что расчёт помочь судьбе еврейства — у него был. Вторая же: что взяться за неудобное в истории, обдумать его и сожалеть — ответственно, а отрекаться и отмываться от него — мелко.

Однако отречение и отмывание начались чуть ли не сразу. В октябре 1911 в Государственную Думу был подан запрос октябристов о смутных обстоятельствах убийства Столыпина. И тотчас депутат Нисселович протестовал: почему октябристы в своём запросе не скрыли, что убийца Столыпина — еврей?! Это, сказал он, — антисемитизм!

Узнаю и я этот несравненный аргумент. Через 70 лет и я получил его от американского еврейства в виде тягчайшего обвинения: почему я не скрыл, почему я тоже назвал, что убийца Столыпина был еврей? Не идёт в счёт, что я описал его столь цельно, сколько мог. И не в счёт, что его еврейство значило в его побуждениях. Нет, нескрытие с моей стороны — это был антисемитизм!!

Гучков с достоинством ответил тогда: «Я думаю, что гораздо больший акт антисемитизма заключается в самом действии Богрова. Я предложил бы члену Государственной Думы Нисселовичу обращаться с горячим словом увещания не к нам, а к своим единоверцам. Пусть он их убедит силой своего красноречия, чтобы они подальше держались от этих двух позорных профессий: службы в качестве шпионов в охране и службы в качестве активных работников террора. Этим он оказал бы гораздо большую услугу своему племени»76.

Но что еврейской памяти, когда и русская история само это убийство допустила смыть из своей памяти, осталось оно каким-то незначащим, невыразительным побочным пятном. Лишь в 80-е годы я начал поднимать его из забытья — а семьдесят лет и не принято было то убийство вспоминать.

Отодвигаются десятилетия — и больше событий и смыслов попадают в наш глаз.

Я не раз задумывался над капризностью Истории: над непредвиденностью последствий, которую она подставляет нам, последствий наших действий. Вильгельмовская Германия пропустила Ленина на разложение России — и через 28 лет получила полувековое разделение Германии. — Польша способствовала укреплению большевиков в тяжелейший для них 1919 год, для скорейшего поражения белых, — и получила себе: 1939, 1944, 1956, 1980. — Как рьяно Финляндия помогала российским революционерам, как она не терпела, вынести не могла своей преимущественной, но в составе России, свободы — и получила от большевиков на 40 лет политическую униженность («финляндизацию»). — Англия в 1914 задумывала сокрушить Германию как свою мировую соперницу — а саму себя вырвала из великих держав, да и вся Европа сокрушилась. — Казаки в Петрограде были нейтральны в Феврале и в Октябре — и через полтора года получили свой геноцид (и даже многие — те самые казаки). — В первоиюльские дни 1917 левые эсеры потянулись к большевикам, потом дали им видимость «коалиции», уширенной платформы, — и через год были сами раздавлены так, как не справилось бы с ними никакое самодержавие.

Этих дальних последствий — нам не дано предвидеть никому никогда. И единственное спасение от таких промахов — всегда руководствоваться только компасом Божьей нравственности. Или, по-простонародному: «Не рой другому ямы, сам в неё попадёшь».

Так и от убийства Столыпина — жестоко пострадала вся Россия, но не помог Богров и евреям.

Кто как, а я ощущаю тут те же великанские шаги Истории, её поразительные по неожиданности результаты.

Богров убил Столыпина, предохраняя киевских евреев от притеснений. Столыпин — и без того был бы вскоре уволен царём, но несомненно был бы снова призван в круговращательном безлюдьи 1914-16, и при нём — мы не кончили бы так позорно, ни в войне, ни в революции. (Если б ещё, при нём, мы в ту войну вступили бы.)

Шаг первый: убитый Столыпин — проигранные в войне нервы, и Россия легла под сапоги большевиков.

Шаг второй: большевики, при всей их свирепости, оказались много бездарней царского правительства, через четверть века быстро отдавали немцам пол-России, в том охвате и Киев.

Шаг третий: гитлеровцы легко прошли в Киев и — уничтожили киевское еврейство.

Тот же Киев, и тоже сентябрь, только через 30 лет от богровского выстрела.

И в том же Киеве, в том же 1911, ещё за полгода до убийства Столыпина, заваривалось и будущее дело Бейлиса. Есть сильные основания полагать, что при премьере Столыпине это опозорение юстиции никогда бы не состоялось. Например, известен случай: просматривая архив Департамента полиции, Столыпин наткнулся на записку «Тайна еврейства» (предшественница «Протоколов»), о мировом еврейском заговоре. И поставил резолюцию: «Быть может и логично, но предвзято... Способ противодействия для правительства совершенно недопустимый»77. В результате «Протоколы» «никогда не были признаны царским правительством в качестве основы официальной идеологии»78.

О процессе Бейлиса написаны тысячи и тысячи страниц. Кто захотел бы теперь вникнуть подробно во все извивы следствия, общественной кампании и суда — должен был бы, без преувеличения, потратить не один год. Это — за пределами нашей книги. Через 20 лет после события, в советское время, были напечатаны по дневные донесения полицейских чиновников в Департамент полиции о ходе процесса79, вниманию желающих можно предложить и их. А само собою велась полная стенограмма процесса и была опубликована. А ещё — отчёты полусотни присутствовавших журналистов.

Убит был 12-летний мальчик Андрей Ющинский, ученик Киево-Софийского духовного училища, убит зверским и необычайным способом: ему было нанесено 47 колотых ран, притом с очевидным знанием анатомии — в мозговую вену, в шейные вены и артерии, в печень, почки, лёгкие, в сердце, нанесены с видимой целью полностью обескровить его живого и притом, судя по потёкам крови, в стоячем положении (конечно, и связав и заткнув ему рот). Осуществить такое мог только весьма умелый преступник, да и не один. Обнаружен убитый был с опозданием в неделю — в пещере, на территории завода Зайцева. Но пещера не была местом убийства.

В самых первых обвинениях не было ритуального мотива, но вскоре он возник, да ещё возникло наложение по срокам, что убийство совпало с наступлением еврейской Пасхи и якобы закладкой новой синагоги на территории Зайцева (еврея). Через четыре месяца после убийства был, по этой версии обвинения, арестован Менахем Мендель Бейлис, 37 лет, работник на заводе Зайцева. Он был арестован без убедительного подозрения. Как это произошло?

Следствие об убийстве повело киевское сыскное отделение — и, по всему, оно было достойным побратимом киевского Охранного отделения, которое запуталось на Богрове и погубило Столыпина. Повели многомесячное следствие два таких же, как «куратор» Богрова ротмистр Кулябко, служебных и деловых ничтожества — Мищук и Красовский, при содействии преступно бестолковых подсобных (в пещеру, где найден труп Ющинского, городовые расчищали снег, чтобы удобнее войти тучному приставу, и тем уничтожили возможные следы преступников). Но хуже того — между этими сыщиками возникло соревнование, кто отличится в раскрытии, чья версия верней, — и они не останавливались перед тем, что проваливали действия своего соперника, путали наблюдение, запугивали свидетелей, даже арестовывали агентов другу друга, а Красовский гримировал подозреваемого, прежде чем представить его свидетелю. Вели «следствие» как рядовое и отдалённо осмыслить не могли масштаба события, в которое ввязались. Когда через два с половиной года наконец открылся суд, Мищук скрылся в Финляндию от обвинения в подлоге вещественных доказательств, скрылся от суда и важный сотрудник Красовского, а сам Красовский, потеряв пост, сменил позицию и стал помощником адвокатов Бейлиса.

Следствие почти два года кидалось по ложным версиям, долго обвинение висело над родственниками убитого, затем доказана их полная непричастность. Становилось всё ясней, что прокуратура решится формально обвинить и судить Бейлиса.

Бейлиса обвинили, при сомнительных уликах, потому, что он был еврей. Да как возможно было в XX веке, не имея фактически обоснованного обвинения, вздувать такой процесс в угрозу целому народу? Перешагнув частную судьбу Бейлиса, оно уже вырастало в обвинение против еврейства, — и с этого момента вся обстановка вокруг следствия, а затем суда стала приобретать международный накал, накал на всю Европу и Америку. (Предыдущие ритуальные процессы в России возникали чаще на католической почве: Гродно — 1816, Велиж — 1825, Вильна, дело Блондеса — 1900; кутаисское, 1878, было в Грузии, дубоссарское, 1903, в Молдавии, а собственно в Великороссии — одно саратовское, 1856. Слиозберг, однако, не упускает указать, что и саратовское дело также имело католическое происхождение, а в деле Бейлиса: группа подозреваемых воров — поляки, экспертом по ритуальным обвинениям взят католик, и прокурор Чаплинский — тоже поляк80.)

В киевской судебной палате обвинительное заключение, по его сомнительности, было принято лишь тремя голосами против двух. При развернувшейся кампании право-монархической прессы, Пуришкевич в Государственной Думе в апреле 1911 говорил так: «Мы не обвиняем всего еврейства, мы мучительно хотим истины» об этом загадочном, странном убийстве. «Существует ли среди еврейства секта, пропагандирующая совершение ритуальных убийств... Если есть такие изуверы, заклеймите этих изуверов», а «мы боремся в России с целым рядом сект» своих81, но и выражал мнение, что дело будет в Думе замято из-за страха перед прессой. А в дни открытия суда правый националист Шульгин в патриотическом «Киевлянине» выступил против этого процесса и «убогого багажа» судебных властей (за что крайне правые обвинили его, что он подкуплен евреями). — Но и остановить обвинение и возобновить расследование, ещё при крайней необычности зверского убийства, тоже никто не решился.

А с другой стороны поднялась и кампания либерально-радикальных кругов, и прессы, не только российской, но вот уже и всемирной. Уже создался неотклонный накал. Питаемый самой предвзятостью обвинения подсудимого, он не иссякал и каждый день клеймил уже и свидетелей. В этом разгаре В. Розанов видел потерю меры, особенно среди печати еврейской: «железная рука еврея... сегодня уже размахивается в Петербурге и бьет по щекам старых заслуженных профессоров, членов Государственной Думы, писателей...»82.

Между тем сбивались последние попытки вести нормальное следствие. Конюшня на заводе Зайцева, мимо которой обвёл следователя Красовский, затем павшая под подозрение как место убийства, сгорела за два дня до неторопливо назначенного следственного осмотра. Повёл своё энергичное расследование журналист Бразуль-Брушковский и, теперь уже частное лицо, тот Красовский. (Впрочем, В. Бонч-Бруевич выпустил брошюру, обвиняя Бразуля в корыстности83.) Они выдвинули версию, что убийство совершено Верой Чеберяк, чьи сыновья дружили с Андреем Ющинским, а сама она — с уголовным миром. В растянувшиеся месяцы расследования таинственно умерли оба сына Чеберяк, она обвиняла в отравлении их Красовского, а Бразуль и Красовский — её саму в убийстве своих сыновей. Версия их была, что убийство Ющинского совершено самой Чеберяк со специальной целью симулировать ритуальное убийство. А Чеберяк утверждала, что адвокат Марголин предложил ей 40 тысяч рублей, чтоб она приняла убийство на себя, Марголин же отрицал это потом на суде, но понёс административное наказание за некорректность поведения.

Попытки проследить, даже только бы назвать десятки деталей этой предсудебной, затем и судебной сумятицы, ещё увеличили бы путаницу. (Вовлеклись туда и «метисы» из революции и охранки. Нельзя не выделить двусмысленной роли и странного поведения на суде жандармского подполковника Павла Иванова — того самого, который, вопреки всякому закону, с уже приговорённым к смерти Богровым сочинял и протоколировал ещё новую версию его мотивов к убийству Столыпина, кладущих всю тяжесть вины на охранные органы, в которых Иванов и служил.) Да вся взвихренная обстановка накладывала своё буревое давление на грядущий суд. Он тянулся месяц, в сентябре-октябре 1913. Он был неохватимо громоздок: вызывалось 219 свидетелей (явилось 185), и ещё затягивался борющимися сторонами, прокурор Виппер сильно уступал группе сильнейших адвокатов — Грузенбергу, Карабчевскому, Маклакову, Зарудному, которые, разумеется, требовали стенографировать его срывы, вроде: этот процесс затруднён «еврейским золотом», «они [евреи в целом] как будто глумятся, смотрите, мы совершили преступление, но... нас никто не посмеет привлечь»84. (Удивляться ли, что в дни суда Виппер получал угрожающие письма, в том числе — с изображением петли, да не он один — и гражданские истцы, и эксперт обвинения, а вероятно и адвокаты защиты; явно боялся мести и старшина присяжных.) Крутился ажиотаж и перекупка пригласительных на суд билетов, гудел весь образованный Киев. Но оставалось безучастным простонародье.

Была на суде и подробная медицинская экспертиза — нескольких профессоров, разошедшихся между собой, оставался ли жив Ющинский до последней раны или умер раньше, о мере его страданий. Но центр процесса был в экспертизе богословской и научной — о самой принципиальной возможности ритуальных убийств со стороны евреев, на чём и сошлось всё мировое напряжение85. Защита вызвала крупнейших экспертов по гебраизму, раввин Мазе давал экспертизу о Талмуде. Эксперт от православной церкви профессор Петербургской Академии И. Троицкий дал общее заключение, отклоняющее кровавое обвинение против евреев; он подчеркнул, что православие никогда и не выдвигало их, эти обвинения исходят из католического мира. (И. Бикерман потом напомнит, что в царской России сами становые приставы «чуть ли не ежегодно» останавливали разговоры о христианской крови для еврейской Пасхи, «иначе мы имели бы "ритуальное дело" не раз в десятки лет, а ежегодно»86.) Главным экспертом обвинения на суде и был католический ксёндз Пранайтис. Прокуроры, в развитие общественного спора, требовали привлечь к рассмотрению прежде возникавшие ритуальные процессы, но защита отвела это ходатайство. Таким судебным поворотом — к вопросу о ритуальности или неритуальности убийства — ещё жарче раскалялась мировая напряжённость вокруг процесса.

Однако суждение-то предстояло вынести — вот об этом подсудимом, и оно доставалось серому крестьянскому составу присяжных, «свиткам и косовороткам», лишь с малым добавлением двух-трёх чиновников да двух мещан, — присяжным, уже бесконечно замученным этим месячным процессом, засыпающим при чтении вслух документов, просящим сократить суд, четверо из них — просились отпустить их домой прежде времени, а кому — и оказать медицинскую помощь.

Но и эти присяжные присудили, что видели: что обвинения против Бейлиса не обоснованы, не доказаны. И Бейлис был освобождён.

На том и кончилось. Новых розысков преступников и не начинали, и странное, трагическое убийство мальчика осталось неразысканным и необъяснённым.

Взамен этого, по рыхлой русской манере, надумали (не без демонстрации) воздвигнуть часовню на месте, где нашли труп Ющинского, но возникло тому сильное противодействие как затее черносотенной. И Распутин — отговорил царя87.

Весь этот неуклюжий громоздкий процесс, при годовом раскале прессы, общества российского и мирового, — стал, как метко его назвали, судебной Цусимой России. Кое-кто в европейской прессе так и оценил, что русское правительство начало битву с еврейским народом, но проиграна не судьба евреев, а судьба самого русского государства.

Однако и еврейская страстность — этой обиды уже никогда русской монархии не простила. Что в суде восторжествовал неуклонный закон — не смягчило этой обиды.

А между тем поучительно сравнить с процессом Бейлиса — происходивший в то же время (1913-15) в Атланте, США, тоже громкий процесс над евреем Лео Франком, тоже обвинённым в убийстве малолетнего (изнасилованной девочки), и при весьма недоказанных обстоятельствах. Он был приговорён к повешению, а пока шла кассационная жалоба — вооружённая толпа вырвала его из тюрьмы и сама повесила88. В плане личном — сравнение в пользу царской России. Но случай с Франком имел краткие общественные последствия, и не стал нарицательным.

 

У дела Бейлиса был и эпилог.

«Под угрозой мести со стороны черносотенцев Бейлис покинул Россию и вместе с семьёй выехал в Палестину. В 1920 он переселился в США». Он умер своею смертью, в 60 лет, около Нью-Йорка89.

Министр юстиции Щегловитов (по одному сообщению, он «дал указание расследовать дело как ритуальное убийство»90) был расстрелян большевиками.

В 1919 году совершился суд на Верой Чеберяк. Он происходил уже не по старым порядкам ненавистного царизма, без всяких присяжных заседателей, и длился примерно 40 минут — в киевской Чрезвычайке. Арестованный в том же году в Киеве чекист отметил в своих показаниях белым, что «Веру Чеберяк допрашивали все евреи-чекисты, начиная с Сорина» [председателя ЧК Блувштейна]. При этом комендант ЧК Фаерман «над ней издевался, срывая с неё верхнее платье и ударяя дулом револьвера... Она отвечала: "вы можете со мною делать что угодно, но я что говорила... от своих слов и сейчас не откажусь... Говорила на процессе Бейлиса я сама... меня никто не учил и не подкупал..."». Её тут же расстреляли91.

В 1919 обнаружен был в Калуге в роли советского чиновника и прокурор Виппер, судим Московским Революционным Трибуналом. Болыневицкий прокурор Крыленко произнёс так: «Исходя из доказанной опасности его для Республики... пусть же будет у нас одним Виппером меньше». (Эта мрачная шутка имела в виду, что ещё оставался Р. Виппер, профессор истории Средних веков.) Однако Трибунал всего лишь посадил Виппера «в концентрационный лагерь... до полного укрепления в Республике коммунистического строя»92. Дальше следы Виппера обрываются.

 

Оправдали Бейлиса — крестьяне, из тех самых украинских крестьян, за кем участие в еврейских погромах рубежа веков и кому скоро предстояло узнать и коллективизацию, и мор 1932-33 годов, — мор, не отображённый журналистами всего мира и не поставленный в вину тому режиму.

Тоже шаги Истории.

 

1. Еврейская Энциклопедия (далее — ЕЭ): В 16-ти т. СПб.: Общество для Научных Еврейских Изданий и Изд-во Брокгауз-Ефрон, 1906-1913, т. 5, с. 100.

2. Российская Еврейская Энциклопедия (далее — РЕЭ): 1994 — ... [2-е продолж. изд., испр. и доп.], т. 1, М., 1994, с. 392.

3. ЕЭ, т. 7, с. 370.

4. Там же, с. 371.

5. Г. Б. Слиозберг. Дела минувших дней: Записки русского еврея: В 3-х т. Париж, 1933-1934, т. 3, с. 200.

6. Краткая Еврейская Энциклопедия (далее — КЕЭ): 1976 — ... [продолж. изд.], т. 7, Иерусалим: Общество по исследованию еврейских общин, 1994, с. 349.

7. Там же, с. 398-399.

8. В. В. Шульгин. «Что нам в них не нравится...»: Об Антисемитизме в России. Париж, 1929, с. 207.

9. А. Тыркова-Вильямс. На путях к свободе. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1952, с. 303-304.

10. B. A. Оболенский. Моя Жизнь. Мои современники. Париж: YMCA-Press, 1988, с. 335.

11. КЕЭ, т. 7, с. 349.

12. Речь, 1907, 7 (19) янв., с. 2.

13. ЕЭ, т. 7, с. 371.

14. В. Л. Маклаков. 1905-1906 годы // [Сб.] М. М. Винавер и русская общественность начала XX века. Париж, 1937, с. 94.

15. ЕЭ, т. 7, с. 372.

16. ЕЭ*, т. 2, с. 749-751.

17. ЕЭ, т. 7, с. 373.

18. КЕЭ, т. 7, с. 351.

19. Переписка Н. А. Романова и П. А. Столыпина // Красный архив: Исторический журнал Центрархива РСФСР. М.: ГИЗ, 1922 –1941, т. 5, 1924, с. 105; см. также: КЕЭ, т. 7, с. 351.

20. С. Е. Крыжановский. Воспоминания: Из бумаг С. Е. Крыжановского, последнего Государственного секретаря Российской Империи. Берлин: Петрополис, [б/г], с. 94-95.

21. КЕЭ, т. 7, с. 351.

22. ЕЭ, т. 7, с. 373.

23. Николай Бердяев. Философия неравенства. 2-е изд., испр., Париж: YMCA-Press, 1970, с. 72.

24. Слиозберг, т. 3, с. 247.

25. ЕЭ, т. 7, с. 373-374.

26. А. Л. Гольденвейзер. Правовое положение евреев в России // [Сб.] Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до Революции 1917 г. (далее — КРЕ-1). Нью-Йорк: Союз Русских Евреев, 1960, с. 132; РЕЭ, т. 1, с. 212; т. 2, с. 99.

27. Государственная Дума — Третий созыв (далее — ГД-3): Стенографический отчёт. Сессия 4, часть III, СПб., 1911, заседание 101, 27 апреля 1911, с. 2958.

28. ЕЭ, т. 7, с. 375.

29. КЕЭ, т. 7, с. 353.

30. Новое время, 1911, 8 (21) сент., с. 4.

31. Там же, 10 (23) сент., с. 4.

32. Тыркова-Вильямс, с. 340-342.

33. Слиозберг, т. 3, с. 186-187.

34. С. П. Мельгунов. Воспоминания и дневники. Вып. 1, Париж, 1964. с. 88.

35. КЕЭ, т. 7, с. 517.

36. Там же, с. 351: РЕЭ, т. 1, с. 290, 510.

37. РЕЭ, т. 1, с. 361.

38. Новое время, 1917, 21 апр. (4 мая); и др. газеты.

39. РЕЭ, т. 1, с. 373.

40. Граф С. Ю. Витте. Воспоминания. Царствование Николая II: В 2-х т. Берлин: Слово, 1922, т. 2, с. 54.

41. Киевлянин, 1905, 17 нояб. // Шульгин*, Приложения, с. 285-286.

42. Из дневника Л. Тихомирова // Красный архив, 1936, т. 74, с. 177, 179.

43. Борис Бугаев [Андрей Белый]. Штемпелеванная культура // Весы, 1909, № 9, с. 75, 77.

44. Вл. Жаботинский. Дезертиры и хозяева / Четыре статьи о "чириковском инциденте" (1909) // [Сб.] Фельетоны. СПб.: Типография «Герольд», 1913, с. 75, 76.

45. А. Кулишер. Об ответственности и безответственности // Еврейская трибуна: Еженедельник, посвященный интересам русских евреев. Париж, 1923, № 7 (160), 6 апр., с. 4.

46. Витте, т. 2, с. 55.

47. ГД-3, сессия 4, заседание 101, 27апр. 1911, с. 2911.

48. Вл. Жаботинский. Homo homini lupus // [Сб.] Фельетоны, с. 111-113.

49. ЕЭ*, т. 9, с. 314.

50. ЕЭ, т. 13, с. 622-625.

51. ЕЭ, т. 5, с. 822.

52. КЕЭ, т. 5, с. 315.

53. ЕЭ, т. 13, с. 55.

54. КЕЭ, т. 7, с. 352.

55. С. В. Познер. Евреи в общей школе: К истории законодательства и правительственной политики в области еврейского вопроса. СПб.: Разум, 1914, с. 54.

56. КЕЭ, т. 6, с. 854; т. 7, с. 352.

57. ЕЭ, т. 13, с. 55-58.

58. И. М. Троцкий. Евреи в русской школе // КРЕ-1, с. 358. 360.

59. К. А. Кривошеин. А. В. Кривошеин (1857-1921 г.): Его значение в истории России начала XX века. Париж, 1973, с. 290, 292.

60. ЕЭ, т. 7, с. 757.

61. М. Бернацкий. Евреи и русское народное хозяйство // Щит; Литературный сборник / Под ред. Л. Андреева, М. Горького и Ф. Сологуба. 3-е изд., доп., М.: Русское Общество для изучения еврейской жизни, 1916, с. 28, 30; КЕЭ, т. 7, с. 386.

62. Бернацкий // Щит, с. 30, 31.

63. РЕЭ, т. 1, с. 536.

64. К. А. Кривошеин, с. 292-293.

65. Шульгин, с. 74.

66. Бернацкий // Щит, с. 27, 28.

67. И. М. Бикерман. Россия и русское еврейство // Россия и евреи: Сб. 1 (далее — РиЕ) / Отечественное объединение русских евреев заграницей. Париж: YMCA-Press, 1978 [переизд. Берлин: Основа, 1924], с. 33.

68. Д. С. Пасманик. Русская революция и еврейство (Большевизм и иудаизм). Париж. 1923, с. 195-196.

69. Д. С. Пасманик. Чего же мы добиваемся? // РиЕ, с. 218.

70. КЕЭ, т. 7, с. 384-385.

71. Новое время, 1911, 10 (23) сент., с. 4.

72. Слиозберг, т. 3, с. 249.

73. Там же.

74. Переписка В. В. Розанова и М. О. Гершензона // Новый мир, 1991, № 3, с. 232.

75. Владимир Багров. Дмитрий Богров и убийство Столыпина: Разоблачение «действительных и мнимых тайн». Берлин, 1931.

76. А. Гучков. Речь в Государственной Думе 15 окт. 1911 [по запросу в связи с убийством Председателя Совета Министров П.А. Столыпина] // А. И. Гучков в Третьей Государственной Думе (1907-1912 гг.): Сборник речей. СПб., 1912, с. 163.

77. Слиозберг*, т. 2, с. 283-284.

78. Р. Нудельман. Доклад на семинаре: Советский антисемитизм — причины и прогнозы // "22": Общественно-политический и литературный журнал еврейской интеллигенции из СССР в Израиле. Тель-Авив, 1978, № 3. с. 145.

79. Процесс Бейлиса в оценке Департамента полиции // Красный архив, 1931, т. 44, с. 85-125.

80. Слиозберг, т. 3, с. 23-24, 37.

81. ГД-3, сессия 4, заседание 102, 29 апр. 1911, с. 3119-3120,

82. В. В. Розанов. Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови. Стокгольм, 1934, с. 110.

83. Н. В. Крыленко. За пять лет. 1918-1922 г.г.: Обвинительные речи по наиболее крупным процессам, заслушанным в Московском и Верховном Революционных Трибуналах. М.; Пд.: ГИЗ, 1923. с. 359.

84. Там же*, с. 356,364.

85. Речь, 1913, 26 окт. (8 нояб.), с. 3.

86. Бикерман // РиЕ, с. 29.

87. Слиозберг, т. 3, с. 47.

88. В. Лазарис. Смерть Лео Франка // "22", 1984, № 36, с. 155-159.

89. КЕЭ, т. 1, с. 317, 318.

90. Там же, с. 317.

91. Чекист о ЧК (Из архива "Особой Следств. Комиссии" на Юге России) // На чужой стороне: Историко-литературные сборники / Под ред. С. П. Мельгунова, т. IX, Берлин: Ватага; Прага: Пламя, 1925, с. 118, 135.

92. Крыленко, с. 367- 368.

Глава 11 — ЕВРЕЙСКОЕ И РУССКОЕ ОСОЗНАНИЕ ПЕРЕД МИРОВОЙ ВОЙНОЙ

В России, спасённой на одно десятилетие от гибели, лучшие умы среди русских и евреев успели оглянуться и с разных точек оценить суть нашей совместной жизни, серьёзно задуматься над вопросом народной культуры и судьбы.
Народ еврейский двигался сквозь переменчивую современность с кометным хвостом трёхтысячелетней диаспоры, не теряя постоянного ощущения себя «нацией без языка и территории, но со своими законами» (Соломон Лурье), силой своего религиозного и национального напряжения храня свою отдельность и особость — во имя вышнего, сверхисторического Замысла. Стремилось ли еврейство ХIХ-ХХ веков к уподоблению и слитию с окружающими народами? Как раз российское еврейство долее и позже своих иных соплеменников сохранялось в ядре самоизоляции, сосредоточенном на религиозной жизни и сознании. Ас конца XIX в. именно российское еврейство крепло, множилось, расцветало, и вот «вся история еврейства в новое время стала под знаком русского еврейства», у которого обнаружилась и «напряжённая чуткость к: ходу истории»1.

А русские мыслители — были озадачены обособлением евреев. Для них в XIX веке вопрос стоял: как его преодолеть. Владимир Соловьёв, глубоко сочувствовавший евреям, предлагал осуществить это любовью русских к евреям.

Ранее того Достоевский отметил непропорциональное ожесточение, встретившее его хотя и обидные, но малые замечания о еврейском народе. «Ожесточение это свидетельствует ярко о том, как сами евреи смотрят на русских... что в мотивах нашего разъединения с евреем виновен, может быть, и не один русский народ, и что скопились эти мотивы, конечно, с обеих сторон, и ещё неизвестно на какой стороне в большей степени»2.

Из того же конца XIX века Я. Тейтель сообщал нам такое своё наблюдение: «Евреи в большинстве материалисты. Сильно у них стремление к приобретению материальных благ. Но какое пренебрежение к этим благам, раз вопрос касается внутреннего "я", национального достоинства. Казалось бы, почему масса еврейской молодёжи, не соблюдавшая никаких обрядов, не знавшая часто даже родного языка, — почему эта масса, хотя бы для внешности, не принимала православия, которое настежь открывало двери всех высших учебных заведений и сулило все земные блага»? уж хоть ради образования? — ведь «наука, высшее знание ценилось у них выше денежного богатства». А они удерживались соображением — не покинуть стеснённых соплеменников. (Он же пишет, что Европа для образования русских евреев тоже была неважный выход: «Еврейская учащаяся молодёжь скверно себя чувствовала на Западе... Немецкий еврей смотрел на неё как на нежелательный элемент, неблагонадёжный, шумливый, неаккуратный»; и от немецких евреев в этом «не отставали... французские и швейцарские евреи»3.

А Д. Пасманик упоминал о таком разряде крестившихся евреев, которые пошли на это вынужденно и оттого только горше испытывали обиду на власть и чувство оппозиционности к ней. (С 1905 переход был облегчён: не обязательно в православие, лишь бы вообще в христианство, а протестантизм был многим евреям более приемлем по духу. И с 1905 снят запрет возврата в иудейство4.)

Другой автор с горечью заключал, в 1924, что в предреволюционные десятилетия не только «русское правительство... окончательно зачислило еврейский народ во враги отечества», но «хуже того было, что многие еврейские политики зачислили и самих себя в такие враги, ожесточив свои сердца и перестав различать между "правительством" и отечеством — Россией... Равнодушие еврейских масс и еврейских лидеров к судьбам Великой России было роковой политической ошибкой»5.

Разумеется, как и всякий социальный процесс, этот — ещё в такой разнообразной и динамичной среде как еврейская — шёл не однозначно, двоился; во многих грудях образованных евреев — и щепился. С одной стороны «принадлежность к еврейскому племени придаёт человеку какую-то специфическую позицию в общероссийской среде»6. Но и тут же «замечательная двойственность: привычная эмоциональная привязанность у весьма многих [евреев] к окружающему [русскому миру], врощённость в него, и вместе с тем — рациональное отвержение, отталкивание его по всей линии. Влюблённость в ненавидимую среду»7.

Такая мучительная двойственность подхода не могла не приводить и к мучительной двойственности результата. И когда И. В. Гессен во 2-й Государственной Думе, в марте 1907, отрицая, что революция всё ещё в кровавом разгоне, и тем отрицая за правыми позицию защитников культуры от анархии, воскликнул: «Мы, учителя, врачи, адвокаты, статистики, литераторы... мы враги культуры? Кто вам поверит, господа?» — справа ему крикнули: «Русской культуры, а не еврейской!»8. Не враги, нет, зачем же такая крайность, но — указывала русская сторона — безраздельные ли друзья? Трудность сближения и была та, что этим блистательным адвокатам, профессорам и врачам — как было не иметь преимущественных глубинных еврейских симпатий? могли ли они чувствовать себя вполне, без остатка русскими по духу? Из этого же истекал более сложный вопрос: могли ли интересы государственной России в полном объёме и глубине — стать для них сердечно близки?

В одни и те же десятилетия: еврейский средний класс решительно переходил к секулярному образованию своих детей, и именно на русском языке, — и одновременно же: сильно развилась печатная культура на идише, которой раньше не было, и утвердился термин «идишизм»: оставлять евреев евреями, а не ассимилироваться.

Ещё был особый, совсем не массовый, но и не пренебрежимый путь ассимиляции — через смешанные браки. И ещё такая поверхностная струя ассимилянтства как переимка искусственных псевдонимов на русский лад. (Чаще всего — кем?! Киевские сахарозаводчики «Добрый», «Бабушкин», в войну попавшие под суд за сделки с воюющим противником. Издатель «Ясный», о котором даже кадетская «Речь» написала: «алчный спекулянт», «акула беззастенчивой наживы»9. Или будущий большевик Д. Гольдендах, считавший «всю Россию несамобытной», но подладился под ржаного «Рязанова», и так, в качестве безотвязного марксистского теоретика, морочил мозги читателям до самой своей посадки в 1937.)

И именно в эти же десятилетия, и настойчивее всего в России, — развился сионизм. Сионисты жестоко высмеивали ассимилянтов, возомнивших, что судьбы российского еврейства неразрывно связаны с судьбами России.

И тут мы прежде всего должны обратиться к яркому, весьма рельефному публицисту Вл. Жаботинскому, которому в предреволюционные годы досталось высказать слова не только отталкивания от России, но и — слова отчаяния. Жаботинский так понимал, что Россия для евреев — не более как заезжий двор на их историческом пути, а надо двигаться в дальнейший путь, в Палестину.

Он страстно писал: ведь мы соприкасаемся не с русским народом, но узнаём его по культуре, «главным образом, по его писателям... высшим, чистейшим проявлениям русского духа», — и это суждение переносим на весь русский мир. «Многие из нас, детей еврейского интеллигентского круга, безумно и унизительно влюблены в русскую культуру... унизительной любовью свинопаса к царевне». А еврейство узнаём — в обыденщине, в обывательщине10.

К ассимилянтам он безжалостен. «Множеств[о] рабских привычек, развившихся в нашей психологии за время обрусения нашей интеллигенции», «потеряли надежду или желание сохранить еврейство неприкосновенным и ведут его к исчезновению со сцены». Средний еврейский интеллигент забывает о себе самом, слово «еврей» считается лучшим не произносить: «не такое время»; боятся написать «мы, евреи», но пишут, «мы, русские» и даже: «наш брат русак». «Еврей может быть россиянином первого ранга, но русским — только второго». «С момента, когда еврей объявляет себя русским, он становится гражданином 2-го класса», а притом у него «сохраняется особый "акцент" души». — Происходит эпидемия крещений для выгоды, иногда и мельче, чем для диплома. «Тридцать серебряников равноправия». Покидая нашу веру — не оставайтесь и в нашей национальности»11.

Положение евреев в России, и не когда-нибудь, а именно после 1905-06, представляется ему безысходно мрачным: «Сама объективная сила вещей, имя которой чужбина, обратилась ныне против нашего народа, и мы бессильны и беспомощны». — «Мы и раньше знали, что окружены врагами»; «эта тюрьма» (Россия), «лающая псарня»; «поверженн[ое] и израненн[ое] тело затравленного, окружённого повсюду врагами и беззащитного российского еврейства»; «в глубокой яме копошатся... шесть миллионов [человек]... эпох[а] медленной пытки, затяжного погрома»; и даже, будто бы, «газеты, содержимые на еврейские деньги», не защищают евреев «в эту эпоху неслыханной травли». В конце 1911: «Вот уже несколько лет, как евреи в России плотно сидят на скамье подсудимых», хотя мы не революционеры, мы «не продавали Россию японцам» и мы не такие, как Азеф и Богров; впрочем о Богрове: «над этим — каков бы он ни был — несчастным юношей в час изумительной [!] его кончины... надругались те десять хамов из выгребной ямы киевского черносотенства», захотевшие удостовериться в факте казни убийцы12.

И снова и снова обращаясь взором к самому еврейству: «Мы теперь культурно нищи, наша хата безотрадна, в нашем переулке душно». — «Наша главная болезнь — самопрезрение, наша главная нужда — развить самоуважение... Наука о еврействе должна стать для нас центром науки... Еврейская культура стала для нас прибежищем единственного спасения»13.

И это — очень можно понять и разделить. (Нам, русским, — особенно сегодня, в конце XX века.)

В минувшем — он ассимилянтов не осуждает: в истории «есть моменты, когда ассимиляция представляется безусловно желательной, когда она есть необходимый этап прогресса». Такой момент был после 60-х гг. XIX в., когда еврейская интеллигенция только зарождалась, осваивала окружающую среду, зрелую культуру. Тогда ассимиляция была «не отречением от еврейского народа, а напротив — первым шагом еврейской национальной самодеятельности, первой ступенью к обновлению и возрождению нации». Надо было «усвоить чужое, чтобы затем с новой силою развивать своё». Но прошло полвека, многое резко изменилось и вне и внутри еврейства. Вот, жажда к общему просвещению стала и без того сильна, даже беспримерно рвение к нему. Теперь-то — в молодых поколениях и надо насаждать еврейские начала. Теперь — грозит бесследное растворение в чужом: «Сыновья наши с каждым днём уходят» и «становятся нам чужды»; наши «просвещённые дети служат всем народам на свете, только не нам, нет работников ни для какого еврейского дела». «Окружающий мир слишком прекрасен, приволен и богат» — не дадим же ему сманить еврейскую молодёжь от «неприглядности]... еврейского существования... Углубление в национальные ценности еврейства должно стать главным... элементом еврейского воспитания». — «Кругов[ая] порук[а], которой только и может нация держаться» (нам бы это сознание! — А. С.), — а ренегатство тормозит борьбу за права евреев: вот, мол, есть выход — и «уходят... последнее время... густыми массами, с такой циничной лёгкостью»14.

И внушительно: «Царственный дух [Израиля] во всём его могуществе, его трагическ[ая] истори[я] во всём её грандиозном великолепии». — «Кто мы такие, чтобы перед ними оправдываться? кто они такие, чтобы нас допрашивать?»15

И эту последнюю формулировку можно в полноте уважать. Но — с обоесторонним применением. Тем более ни одной нации или вере не дано судить другую.

И призывы о возврате к еврейским корням — никак не впустую прозвучали в те годы. В предреволюционном Петербурге «в кругах русско-еврейской интеллигенции наблюдался высокий подъём интереса к еврейской истории»16. В 1908 в Петербурге прежде существовавшая Еврейская Историко-этнографическая комиссия расширилась и преобразовалась в Еврейское Историко-Этнографическое общество17, во главе с М. Винавером. Оно активно и успешно стало собирать архив по истории и этнографии евреев в России и в Польше — ничего подобного не создавала еврейская историческая наука на Западе. Под редакцией С. Дубнова стал выходить журнал «Еврейская старина»18. Одновременно приступили к изданию 16-томной Еврейской энциклопедии (которую мы обильно используем в этой работе) и 15-томной «Истории еврейского народа». Правда, энциклопедия, в своём последнем томе, жалуется: «Передовые круги еврейской интеллигенции... проявляли индифферентное отношение к культурным задачам энциклопедии», увлечась борьбой за внешнее еврейское равноправие19.

А в других еврейских головах и грудях, напротив, укреплялось убеждение что будущее российского еврейства неразрывно связано с будущим России. Хотя и «разбросанное по необозримым пространствам и вкрапленное в чужую стихию... русское еврейство было и осознавало себя единым целым. Ибо едина была среда, нас окружавшая... единая культура... Эту единую культуру мы в себя впитывали на всём протяжении страны»20.

«Русское еврейство всегда умело связывать свои интересы с интересами всего русского народа. И это было не от благородства характера и не из чувства признательности, а из ощущения исторических реальностей». И — как бы в прямой спор с Жаботинским, да так и есть: «Россия для миллионов её населяющих евреев не случайная остановка в исторических странствованиях Вечного Жида... Русские пути мирового еврейства были и будут исторически самыми значительными. От России нам не уйти, как [и] самой России от нас не уйти»21.

И даже — настолько не уйти, ещё категоричнее, как выразился депутат 2-й и 3-й Государственных Дум О. Я. Пергамент: «никакое улучшение [и самой] русской внутренней жизни "невозможно без одновременного освобождения евреев от тяготеющего над ними бесправия"»22.

И тут нельзя обойти весьма знаменательную фигуру юриста Г. Б. Слиозберга, одного их тех евреев, кто тесней всего имел дело с российским государством, десятилетиями, то помощник обер-секретаря Сената, то юрисконсульт министерства внутренних дел, и кого многие евреи упрекали, что он привык просить еврейских прав у власть имущих, когда настало время требовать. В своих воспоминаниях он пишет: «Я с детства привык сознавать себя прежде всего евреем. Но уже с самого начала моей сознательной жизни я чувствовал себя и сыном России... Быть хорошим евреем не значит не быть хорошим русским гражданином»23. — «В наглей работе нам не приходилось преодолевать тех препятствий, которые на каждом шагу ставились польскому еврейству со стороны поляков... В российской государственной жизни мы, евреи по национальности, не составляли чужеродного элемента, так как в России уживались многие национальности, объединённые в русской государственности без попыток поглощения всех прочих со стороны господствующей национальности... Культурные интересы России отнюдь не сталкивались с культурными интересами еврейства. Одна культура как бы дополняла другую»24. И даже с таким полуюмористическим замечанием: по неясности и противоречивости российских законов о евреях ему в 90-е годы «надо было начать творить специальную еврейскую юриспруденцию, с применением методов чисто талмудических»25.

А выше того говоря: «Смягчение национального гнёта, испытывавшееся в последние годы, незадолго до того, как Россия вступила в трагическую полосу своей истории, создавало в душах всех русских евреев надежду на то, что постепенно сознание русского еврейства пойдёт по пути заполнения этого сознания творческим содержанием примирения еврейского и русского аспектов в синтезе высшего единства»26.

Да разве забыть, что из семи авторов несравненных «Вех» трое были евреями — М. О. Гершензон, А. С. Изгоев-Ланде и С. Л. Франк?

Но — и встречно же: евреи имели в России предреволюционных десятилетий мощнейшую заединую поддержку прогрессивного общества. Она, быть может, стала такой на фоне стеснений и погромов — но, тем не менее, ни в какой другой стране (может быть и за всю предшествующую мировую историю?) она не была столь полной. Наша широкодушная свободолюбивая интеллигенция поставила за пределы общества и человечности — не только антисемитизм — но даже: кто громко и отчётливо не поддерживал, и даже в первую очередь, борьбы за равноправие евреев — уже считался «бесчестным антисемитом». Будко-совестливая, остро чуткая русская интеллигенция постаралась полностью внять и усвоить именно еврейское понимание приоритетов всей политической жизни: прогрессивно то, что протестует против угнетения евреев, и реакционно всё остальное. Русское общество не только со стойкостью защищало евреев по отношению к правительству, но запретило себе, каждому, проявить хоть наислабейшую тень какой-либо критики поведения и отдельного еврея: а вдруг при таком возмущении родится во мне антисемитизм? (У поколения, выросшего тогда, это сохранялось потом и на десятилетия.)

В. А. Маклаков рассказывает в воспоминаниях о характерном эпизоде на земском съезде 1905 года, после прокатившихся внедавне погромов еврейских и интеллигентских и при набирающих размах погромах помещичьих. «Е. В. де Роберти предложил не распространять амнистии [требуемой съездом] на преступления, связанные с насилиями над детьми и женщинами». Его тут же заподозрили в «классовом характере» этой поправки, то есть что он озаботился о пострадавших помещичьих семьях. «Е. де Роберти поторопился... успокоить: "Я вовсе не думал о дворянских усадьбах... Если сгорело 5-20 усадеб, то это никакого значения не имеет. Я имею в виду массу усадеб и домов еврейских, сожжённых и разграбленных чёрною сотнею"»27.

В терроре 1905-07 годов признали мучениками Герценштейна (как раз иронизировавшего над пожарами помещичьих усадеб) и Иоллоса — но никого ещё из тысяч убитых невинных людей. В том сатирическом «Последнем самодержце», который российские либералы опубликовали за границей, они досказались до такого: под портретом генерала, на которого покушался, но не сумел убить террорист Гирш Леккерт, подписали: «из-за него» (курсив мой — А. С.) царь «казнил... еврея Лек[к]ерта»...28

Да не только оппозиционные партии, но и многочисленное среднее чиновничество дрожало выглядеть «непрогрессивным». Надо было иметь полную материальную независимость или обладать выдающейся духовной свободой, чтобы с мужеством устоять против напора общего течения. В мире же адвокатском, артистическом и учёном — за отклонение от этого Поля люди тотчас подвергались остракизму.

Только Лев Толстой, при уникальности своего общественного положения, мог позволить себе сказать, что у него еврейский вопрос стоит на 81-м месте.

Еврейская энциклопедия упрекала, что погромы октября 1905 «вызвали со стороны прогрессивной интеллигенции не специальный [то есть не именно о евреях], а общий протест, направленный против всех проявлении "контрреволюции" в целом»29.

Да перестало бы русское общество быть самим собою, если бы не заостряло любой вопрос — на царизме, на царизме, на царизме.

Но из-за этого: «конкретная помощь еврейским страдальцам после октябрьских дней [погромов 1905] была оказана исключительно евреями России и других стран»30. Да и Бердяев говорил: «Чувствуете ли вы душу еврейского народа?.. Нет, ваша борьба... за человека абстрактного»31.

Подтверждает и Слиозберг: «В глазах кругов, обладавших политическим развитием», еврейский вопрос «не имел тогда значения политического вопроса, в широком смысле слова. Общество было занято мыслью о проявлениях реакции вообще»32.

Исправляя этот недочёт русского общества, в 1915 году составился особый публицистический сборник «Щит», — заступчивый всесторонне и исключительно за евреев, но без участия евреев в качестве авторов, — только из русских и украинских, причём собраны были самые звонкие тогда имена, и числом до сорока33. Весь сборник посвящён только теме: «евреи в России», однозначен по решению и местами самозабвенен в изложении.

Среди его мнений — (Л. Андреев:) уже вот досягаемое разрешение еврейского вопроса — чувство «радости, близкой к благоговению», избавление «от боли, которая сопровожда[ла] меня всю жизнь», которая была вроде «горба на спине», «дышу ядовитым воздухом». — (М. Горький:) Среди «крупных мыслителей Европы считают еврея, как психический тип, культурно выше, красивее русского». (И выражает удовлетворение ростом в России сект субботников и «Нового Израиля».) — (П. Малянтович:) «Ужас еврейского бесправия в России позорным пятном покрывает имя русского народа... Лучшими русскими людьми [оно] ощущается как стыд, от которого некуда уйти в течение всей жизни... Мы — варвары среди культурных народов человечества... лишены дорогого права гордиться своим народом... Борьба за еврейское равноправие для русского человека есть... подлинное национальное дело первейшей важности... Еврейское бесправие обрекает русских людей на бессилие в работе для достижения своего собственного счастья». Если не позаботиться об освобождении евреев, «то и дел своих не устроим никогда». — (К. Арсеньев:) Если снять все преграды с евреев, произойдёт «приращени[е] умственных богатств России». — (А. Калмыкова:) С одной стороны, наша «тесная духовная связь с еврейством в области высших духовных ценностей», с другой же — «к евреям открывается допустимость презрения, ненавистничества». — (Л. Андреев:) Мы, русские — «сами евреи Европы, наша граница — та же черта оседлости». — (Д. Мережковский:) «Чего от нас хотят евреи? Возмущения нравственного»? Но «это возмущение так сильно и просто, что... можно только кричать вместе с евреями. Мы и кричим». — В сборник «Щит» каким-то недоразумением не попал Бердяев. Но он говорил о себе, что — порвал со своей средой в ранней юности и предпочитал поддерживать отношения с евреями.

Антисемитизм все авторы «Щита» характеризовали как чувство гнусное, как «болезн[ь] сознания, отличающ[ую]ся упорством, заразительностью» (акад. Д. Овсянико-Куликовский). — Но тут же несколько авторов отмечали, что «средства [и] приёмы... [русских] антисемитов — заграничного происхождения» (П. Милюков). «Новейшая антисемитическая идеология есть продукт германской духовной индустрии... "Арийская" теория... подхвачена нашей националистической печатью... Меньшиков [повторяет] мысли Гобино» (Ф. Кокошкин). Доктрина о превосходстве арийства над семитизмом — «германского изделия» (Вяч. Иванов).

Но — нам-то, с «горбом на спине» — что? Горький в «Прогрессивном кружке», в конце 1916, «своё двухчасовое выступление посвятил всяческому оплевыванию всего русского народа и непомерному восхвалению еврейства», — рассказывает думец-прогрессист Мансырев, один из основателей "Кружка"34.

Об этом явлении пишет нынешний еврейский автор, объективно и прозорливо: «произошло перевоспитание русского образованного общества, принявшего, к сожалению, еврейскую проблему гораздо ближе к сердцу, чем можно было ожидать... Сочувствие евреям превратилось почти в такую же императивную формулу, как "Бог, Царь и Отечество"», евреи же «использ[овали] в меру своего цинизма существовавшую в обществе тенденцию»35. А Розанов в те годы называл это — еврейским «жадным стремлением захватить в свои руки всё»36.

В. Шульгин в 20-е годы суммировал так: «Еврейство за это время [четверть века перед революцией] прибрало к своим рукам политическую жизнь страны... завладевало политической Россией... Мозг нации (если не считать правительства и правительственных кругов) оказался в еврейских руках и привыкал мыслить по еврейской указке». «При всех "ограничениях" евреи... овладели душой русского народа»37.

Но — овладели евреи? или не знали русские, что с ней делать?

В том же «Щите» Мережковский пытался объяснить, что юдофильство вызывается юдофобством, возникает такое же слепое утверждение чужой национальности, на все абсолютные «нет» — абсолютные «да»!38 — А проф. И. Бодуэн де Куртенэ там же оговорился: «Многие, даже из стана "политических друзей" евреев, питают к ним отвращение и с глазу на глаз в этом сознаются. Тут, конечно, ничего не поделаешь. Чувства симпатии и антипатии... не от нас зависят». Но нужно руководиться «не аффектами, [а] разумом»39.

С большим общественным резонансом, да и с большим смыслом, неясность тогдашнего общественного состояния умов выразил в 1909 П. Б. Струве, всю свою жизнь бесстрашно ломавший перегородки на своём пути от марксизма к правой государственности, и другие запреты попутно. То была — теперь начисто позабытая, а исторически важная полемика, прорвавшаяся в либеральной газете «Слово» в марте 1909 — и сразу раскатисто отдавшаяся по всей русской печати.

А началось — с раздутого, расславленного «чириковского эпизода»: гневного взрыва в узком литературном кружке, с обвинениями Чирикова, автора благожелательнейшей пьесы «Евреи», — вдруг в антисемитизме. (За его замечание, оброненное в литературном застольи, что большинство петербургских рецензентов — евреи, а способны ли они вникнуть в русские бытовые темы?) Тот случай — внезапно многое задел в русском обществе. (Журналист Любош назвал тогда его: «та копеечная свеча, от которой Москва сгорела».)

Жаботинский так ощущал, что ещё недостаточно высказался по чириковскому эпизоду своею первой статьёй — и 9 марта 1909 напечатал в «Слове» вторую — «Асемитизм». Он выражал в ней тревогу и возмущение, что большинство передовой прессы хочет замолчать случай с Чириковым и Арабажиным. Что даже некая ведущая либеральная газета (намекая на «Русские Ведомости») уже 25 лет, якобы, ничего не писала «об отчаянной травл[е] еврейского племени... С тех пор замалчивание считается высшим шиком прогрессивного юдофильства». А весь вред — именно в замалчивании еврейского вопроса. (И очень можно с ним согласиться.) Когда Чириков и Арабажин «уверяют, что ничего антисемитского не было в их речах, то они оба совершенно правы». Из-за традиционного у нас молчания «можно попасть в антисемиты за одно только слово "еврей" или за самый невинный отзыв о еврейских особенностях... Только евреев превратили в какое-то запретное табу, на которое даже самой безобидной критики нельзя навести, и от этого обычая больше всего теряют именно евреи». (И опять же — вполне согласишься.) «Создаётся впечатление, будто и самое имя "еврей" есть непечатное слово». Тут — «отголосок некоего общего настроения, пробивающего себе дорогу в среднем кругу передовой русской интеллигенции... Документальных доказательств не добудешь — наличность такого настроения можно установить пока только на ощупь», — но это-то его и тревожит: на ощупь, документов нет, а евреи не услышат надвигающегося грома и будут захвачены врасплох. Пока — «назревает какое-то облачко и невнятно доносится далёкий, ещё слабый, но уже неприветливый гул». Это — не антисемитизм, это ещё только — «асемитизм», — но и он не может быть допущен, и нейтральность не может быть оправдана: после кишинёвского погрома и когда реакционные газеты разносят «зажжённую паклю ненависти», молчание русской передовой печати недопустимо «по одному из самых трагических вопросов российской жизни»40.

«Слово» в том же номере, в передовице, оговорило: «Обвинения автора, направленные по адресу прогрессивной печати, на наш взгляд весьма мало соответствуют действительному положению вещей. Мы понимаем те чувства, которые продиктовали автору его горькие строки, но приписывать русской интеллигенции чуть ли не преднамеренную тактику замалчивания еврейского вопроса — несправедливо. В русской жизни так много невырешенных проблем, что каждой из них приходится уделять сравнительно мало места... А ведь благоприятное разрешение многих из этих проблем имеет большое жизненное значение и для евреев, как для граждан нашей общей родины»41.

А спросило бы «Слово» тогда Жаботинского: отчего он не вступался за тех простаков, кто и делал «самый невинный отзыв о еврейских особенностях»? Таких — одаряла ли вниманием и защищала ли еврейская общественность? Или только наблюдала, как русская интеллигенция очищает себя от этаких «антисемитов»? Нет, в «запретном табу» виноваты были и евреи, никак не меньше.

И ещё одной статьёй сопроводила газета открытие дискуссии: «Соглашение, а не слияние» В. Голубева. Да, в инциденте с Чириковым «заключается далеко не частный случай», «национальный вопрос... в настоящее время... волнует и нашу интеллигенцию». В недавние годы, особенно в год революции, наша интеллигенция «сильно погрешала» космополитизмом. Но «не прошла бесследно и та борьба внутри общества... и между национальностями, населяющими русское государство». Как и другим национальностям, в эти годы «русским людям также пришлось задуматься над своей национальной задачей... когда недержавные национальности стали самоопределяться, явилась необходимость самоопределения и для русского человека». Даже о русской истории «мы, русские интеллигенты, едва ли не меньше осведомлены», чем о европейской. Всегда «общечеловеческие идеалы... были для нас гораздо важнее, чем собственное строительство». Но даже по мнению Владимира Соловьёва, далёкого от национализма, «прежде, чем быть носителем общечеловеческих идеалов, необходимо поднять на известную национальную высоту самих себя. И это чувство самоподъёма, видимо, начинает проникать даже в среду интеллигенции». До сих пор «мы замалчивали особенности... русских людей». И в том, чтобы вспомнить о них — никакого нет антисемитизма, и это вовсе не значит подавлять другие национальности — но между национальностями должно быть «соглашение, а не слияние»42.

Может быть потому «Слово» оговаривалось так основательно, что через его набор уже проходила, случайно столкнувшаяся со статьёй Жаботинского, притекшая независимо от него, а тоже от разбереда чириковским инцидентом, статья П. Б. Струве — «Интеллигенция и национальное лицо», которая и появилась в «Слове» на другой же день, 10 марта.

Струве писал: «этот случай», который будет «скоро забыт», «показал, что нечто поднялось в умах, проснулось и не успокоится. Это проснувшееся требует, чтобы с ним считались». — «Русская интеллигенция обесцвечивает себя в "российскую"... безнужно и бесплодно прикрывает своё национальное лицо», а «его нельзя прикрыть». — «Национальность есть нечто гораздо более несомненное [чем раса, цвет кожи] и в то же время тонкое. Это духовные притяжения и отталкивания, и для того, чтобы осознать их, не нужно прибегать ни к антропометрическим приборам, ни к генеалогическим разысканиям. Они живут и трепещут в душе». Можно и нужно бороться, чтоб эти притяжения-отталкивания не вторгались в строй законов, «но "государственная" справедливость не требует от нас "национального" безразличия. Притяжения и отталкивания принадлежат нам, они наше собственное достояние», оно «есть органическое чувство национальности... И я не вижу ни малейших оснований... отказываться от этого достояния, в угоду кому-либо и чему-либо».

Да, повторяет Струве, необходимо размежевать: область правовую, государственную — и область, где в нас живут эти чувства. «Специально в еврейском вопросе это и очень легко, и очень трудно». — «Еврейский вопрос формально есть вопрос правовой», и поэтому послужить ему легко, естественно: дать евреям равноправие — да, конечно! Но послужить ему и «очень трудно потому, что сила отталкивания от еврейства в самых различных слоях русского населения фактически очень велика и нужна большая моральная и логическая ясность для того, чтобы несмотря на это отталкивание бесповоротно решить правовой вопрос». — Однако: «при всей силе отталкивания от еврейства широких слоев русского населения, из всех "инородцев" евреи всех нам ближе, всего теснее с нами связаны. Это культурно-исторический парадокс, но это так. Русская интеллигенция всегда считала евреев своими, русскими и — не случайно, не даром, не по "недоразумению". Сознательная инициатива отталкивания от русской культуры, утверждения еврейской "национальной" особности принадлежит не русской интеллигенции, а тому еврейскому движению, которое известно под названием сионизма... Я не сочувствую нисколько сионизму, но я понимаю, что проблема "еврейской" национальности существует» и даже растёт. (Показательно, что и «еврейская» и «национальность» он берёт в кавычки — настолько ещё не верит: неужели евреи мыслят себя отдельными?) — «Нет в России других "инородцев", которые играли бы в русской культуре такую роль... И ещё другая трудность: они играют её, оставаясь евреями». Вот, не оспоришь роль немцев в русской культуре и науке; но немцы, входя в русскую культуру, без остатка в ней и растворяются. «Не то евреи».

И заканчивает: «Не пристало нам хитрить с [русским национальным чувством] и прятать наше лицо... Я, и всякий другой русский, мы имеем право на эти чувства... Чем ясней это будет понято... тем меньше в будущем предстоит недоразумений»43.

И правда бы. И очнуться бы всем нам на несколько десятилетий раньше. (Евреи и очнулись много раньше русских.)

И — как будто ждали все газеты! закружился вихрь со следующего же дня — и в либеральной «Нашей газете» («своевременно ли это высказывать»? классический вопрос), и в правом «Новом времени», и в установочно-кадетской петербургской «Речи» не мог не ахнуть Милюков: Жаботинский «добился того, что молчание кончилось и то страшное и грозное, что прогрессивная печать и интеллигенция старались скрыть от евреев, наконец обрисовалось в своих настоящих размерах». Но дальше Милюков, со своей неизменной рассудочной холодностью, перешёл к вердикту. Прежде всего — важное предупреждение: куда это ведёт? кому это выгодно? «Национальное лицо», да которое ещё «не надо прятать» — ведь это же сближает с крайне-правыми изуверами! (Так что «национальное лицо» надо прятать.) Этак, «по наклонной плоскости эстетического национализма», интеллигенция быстро выродится, впадёт «в настоящий племенной шовинизм», порождённый «в гнилой атмосфере современной общественной реакции»44.

Но сорокалетний Струве, почти с юной подвижностью, обернулся в «Слове» уже 12 марта ответить на «учительное слово» Милюкова. И прежде же всего на этот выворот: «куда это ведёт?». («Кому послужит?», «на чью мельницу?» — таким способом будут затыкать рты — на любую тему — ещё столетие вперёд. Это — исказительный оборот, лишённый всякого сознания, что слово может быть честным и весомым само в себе.) — «Наши взгляды не опроверга[ются] по существу», а полемически сопоставляются с «проекцией», «куда ведут» они45. («Слово» ещё через несколько дней: «Старая манера дискредитировать и идею, которую не разделяешь, и лицо, её провозглашающее, скверным намёком, что это-де встретит полное сочувствие в "Новом времени" и в "Русском знамени". Такая манера, по-нашему, совершенно недостойна прогрессивной печати»46.) — А по существу: «К национальным вопросам в настоящее время прикрепляются сильные, подчас бурные чувства. Чувства эти, поскольку они являются выражением сознания своей национальной личности, вполне законны и... угашение [их] есть... великое уродство». Вот если их загонять внутрь — тогда они и вырвутся в изуродованном виде. А «этот самый ужасный "асемитизм" — гораздо более благоприятная почва для правового решения еврейского вопроса, чем безысходный бой... "антисемитизма" с "филосемитизмом". Ни одна нерусская национальность не нуждается... чтобы все русские её непременно любили. Ещё менее в том, чтобы они притворялись любящими её. И, право, "асемитизм", сочетаемый с ясным и трезвым пониманием известных моральных и политических принципов и... государственных необходимостей, гораздо более нужен и полезен нашим еврейским согражданам, чем сантиментально-дряблый "филосемитизм"», особенно симулированный. — И «евреям полезно увидеть открытое "национальное лицо"» русского конституционализма и демократического общества. И «для них совсем не полезно предаваться иллюзии, что такое лицо есть только у антисемитического изуверства». Это — «не Медузова голова, а честное и доброе лицо русской национальности, без которой не простоит и "российское" государство»47. — И ещё от редакции: «Соглашение... означает — признание всех особенностей каждой [национальности] и уважение к этим особенностям»48.

Газетные споры огненно продолжались. «За несколько дней состави[лась] уже цел[ая] литератур[а]». Происходило «в прогрессивной русской печати... нечто, совершенно невозможное ещё так недавно: дебатируется вопрос о великорусском национализме»!49 Но на эту полную высоту поднимало спор «Слово», а другие газеты сосредоточились на «притяжения[х] и отталкивания[х]»50. Интеллигенция с раздражением набросилась на своего недавнего героя «Освобождения».

И не смолчал Жаботинский, да ещё и дважды... «Медведь из берлоги», — кинул он Петру Струве, кажется, такому спокойному и взвешенному, — а Жаботинский был оскорблён, называл его статью, а заодно и статью Милюкова, «блестящ[им] выход[ом] первачей», «лицемерием, неискренностью, малодушием и искательством пропитана их ласковая декламация, и оттого она так непроходимо бездарна»; и вылавливает из Милюкова, что «у старой русской интеллигенции, святой и чистой», значит, «имелись антиеврейские "отталкивания"?... Любопытно». И проклинал «"святой и чистый" климат этой прекрасной страны» и «зоологический вид ursus judaeophagus intellectualis [интеллектуального медведя юдеофага]». (Доставалось и примирительному Винаверу: «еврейск[ая] прислуг[а] русского чертога».) Жаботинский гневно отказывался, чтобы евреи ожидали, «когда будет решена общегосударственная задача» (то есть свержение царя): «Благодарим за столь лестное мнение о нашей готовности к собачьему самозабвению», о «расторопности верноподданного Израиля». И заключал даже, что «никогда ещё эксплуатация народа народом не заявляла о себе с таким невинным цинизмом»51.

Надо признать, эта крайняя запальчивость тона не служила выигрышу его точки зрения. Да и самое близкое будущее показало, что как раз именно свержение царя и откроет евреям прежде невозможные позиции, откроет им даже более, чем добивались, и этим вырвет почву из-под сионизма в России, так что Жаботинский оказался неправ и по существу.

Много позже другой свидетель того времени, бундовец, охлаждение вспоминал: «В годы 1907-1914 в России если не откровенно антисемитское, то "асемитское" поветрие порой охватывало и некоторых либералов среди русской интеллигенции, а разочарование в максималистских тенденциях первой русской революции давало иным повод возлагать ответственность за них на бросавшееся в глаза участие евреев в революции». И в предвоенные годы «наблюдался рост русского национализма... в некоторых кругах, где, казалось, ещё недавно еврейский вопрос воспринимался, как русский»52.

В 1912 и Жаботинский, уже спокойно, пересказал такое интересное наблюдение видного еврейского журналиста: как только каким-то культурным делом заинтересовались евреи — с этого мгновения оно стало для русской публики как бы чужим, её уже туда больше не тянет. Какое-то невидимое отталкивание. Да, неизбежна будет линия национального размежевания, организация русской жизни «без посторонних примесей, которые в таком количестве для [русских] очевидно неприемлемы»53.

Сопоставляя всё представленное выше, наиверно будет заключить, что среди русской интеллигенции одновременно текли (как во многих исторических явлениях) два процесса, и по отношению к еврейству отличались они темпераментом, а вовсе не степенью доброжелательства. Но тот, что изъявил Струве, — был негромок, неуверен в себе и заглушен. А тот, что громко объявился филосемитским сборником «Щит», — оказался превосходен и в гласности, и в общественном обиходе. Остаётся пожалеть, что Жаботинский не оценил точку зрения Струве, не увидел её достоинства.

Дискуссия же 1909 года в «Слове» — еврейской темой не ограничилась, а выросла в обсуждение русского национального сознания, что, после 80-летней с тех пор глухоты нашего общества, свежо и поучительно для нас и сегодня. — П. Струве высказал: «Как не следует заниматься "обрусением" тех, кто не желает "русеть", так же точно нам самим не следует себя "оброссиивать"», тонуть и обезличиваться в российской многонациональности54. — В. Голубев протестовал против «монополии на патриотизм и национализм только групп реакционных». «Мы упустили из виду, что японские победы подействовали угнетающим образом и на народное, на национальное чувство. Наше поражение унизило не только бюрократию», как общество и жаждало, «а косвенно и нацию». (О, далеко не «косвенно» — а прямо!) «Русская национальность... стушевалась»55. — «He шутка и опозорение самого слова русский, превращённого в "истинно-русский"». Прогрессивная общественность упустила оба понятия, отдав их правым. «Патриотизм всё-таки понимался нами не иначе, как только в кавычках». Но «с реакционным патриотизмом нужно конкурировать народным патриотизмом... В своём отрицательном отношении к черносотенному патриотизму мы так и застыли, а если противопоставили ему что, так не патриотизм, а общечеловеческие идеалы»56. Однако вот, весь наш космополитизм до сих пор не дал нам сдружиться с польским обществом57.

А. Погодин вспоминал: после грозной отповеди Вл. Соловьёва на «Россию и Европу» Данилевского, после статей Градовского — вот «первые выступления того сознания, которое просыпается, на подобие инстинкта самосохранения, у народов в минуты угрожающей им опасности». (Ещё так совпало, что именно в дни этой дискуссии, в марте 1909, государственная Россия пережила своё национальное унижение: вынуждена была с жалкой покорностью признать австрийскую аннексию Боснии и Герцеговины, свою «дипломатическую Цусиму».) «Роковым образом мы идём к этому вопросу, который ещё так недавно был совершенно чужд русской интеллигенции, а теперь выдвинут жизнью так резко, что от него уже не отчураешься»58.

«Слово» заключало: «Случайный... инцидент послужил толчком к целой газетной буре». Значит, «в русском обществе ощущается потребность национального самопознания». Русское общество в прежние годы «устыдилось не только той ложной антинациональной политики... но и истинного национализма, без которого немыслимо государственное творчество». Творческий народ «непременно имеет своё лицо»59. — «Минин был несомненным националистом». Национализм строительный, государственный, свойственен живущим нациям, и именно такой нам нужен сейчас60. «Как триста лет тому назад, история требует нас к ответу, требует чтобы в грозные дни испытаний» ответить, «имеем ли мы, как самобытный народ, право на самостоятельное существование»61.

А ведь — чувствовалось в воздухе это Подступающее! — хотя, казалось бы, довольно мирный Девятьсот Девятый год.

Но и не упускали верное (М. Славинский): «Попытка обрусить, вернее, обвеликорусить всю Россию... оказалась гибельной для живых национальных черт не только всех недержавных имперских народностей, но и, прежде всего, для народности великорусской... культурные силы великорусской народности для этого оказались слишком слабы». Для великорусской национальности — только полезно интенсивное развитие вглубь, нормальное кровообращение62. (Увы — и сегодня не освоенный русскими урок.) — «Необходима борьба с национализмом физиологическим, [когда] народность сильнейшая стремится навязать народностям слабейшим государственный быт, им чуждый»63. Да ведь такую империю нельзя было создать одною физической силой, — но и «нравственной силой». А если она у нас есть, то равноправие народов (и евреев, и поляков) ничем нам не угрожает64.

Ещё с разгара XIX века, а в начале XX тем более — русская интеллигенция ощущала себя уже на высокой ступени всеземности, всечеловечности, космополитичности или интернационалистичности (что тогда и не различалось). Она уже тогда во многом и почти сплошь отреклась от русского национального. (С трибуны Государственной Думы упражнялись в шутке: «патриот-Искариот»).

А еврейская интеллигенция — не отреклась от национального. И даже закрайние еврейские социалисты старались как-то совместить свою идеологию с национальным чувством. Но в это же самое время не слышно было ни слова от евреев — от Дубнова до Жаботинского и до Винавера — что русской интеллигенции, всею душой за угнетённых братьев, — можно не отказываться от своего национального чувства. А по справедливости, такое должно бы было прозвучать. Вот этого переклона тогда никто не понимал: под равноправием евреи понимали нечто большее.

И русская интеллигенция — одиноко шагнула в будущее.

Не получили евреи равноправия при царе, но — отчасти именно поэтому — получили руку и верность русской интеллигенции. Сила их развития, напора, таланта вселилась в русское общественное сознание. Понятия о наших целях, о наших интересах, импульсы к нашим решениям — мы слили с их понятиями. Мы приняли их взгляд на нашу историю и на выходы из неё.

И понять это — важней, чем подсчитывать, какой процент евреев раскачивал Россию (раскачивали её — мы все), делал революцию, или участвовал в большевицкой власти.

 

1. Б.-Ц. Динур. Религиозно-национальный облик русского еврейства // [Сб.] Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до Революции 1917г. (далее — КРБ-1). Нью-Йорк: Изд. Союза Русских Евреев, 1960, с. 319, 322.

2. Ф. М. Достоевский. Дневник писателя: за 1877, 1880 и 1881 годы. М.; Л.: ГИЗ, 1929. 1877, Март, Гл. 2, с. 78.

3. Я. Л. Тейтель. Из моей жизни за 40 лет. Париж: Я. Поволоцкий и Ко., 1925, с. 227-228.

4. Еврейская Энциклопедия (далее — ЕЭ): В 16-ти т. СПб.: Общество для Научных Еврейских Изданий и Изд-во Брокгауз-Ефрон, 1906-1913, т. 11, с. 894.

5. В..С. Мандель. Консервативные и разрушительные элементы в еврействе // Россия и евреи: Сб. 1 (далее — РиЕ) / Отечественное объединение русских евреев заграницей. Париж: YMCA- Press, 1978 [переизд. Берлин: Основа, 1924], с. 201, 203.

6. Д. О. Линский. О национальном самосознании русского еврея // РиЕ, с. 142.

7. Г. А. Ландау. Революционные идеи в еврейской общественности // РиЕ, с. 115.

8. Государственная Дума — Второй созыв (далее — ГД- 2): Стенографический отчёт. Сессия 2, т. 1, СПб., 1907, заседание 9, 13 марта 1907, с. 522.

9. П. Г. Мародеры книги // Речь, 1917, 6 мая, с. 3.

10. Вл. Жаботинский. // [Сб.] Фельетоны. СПб.: Типография «Герольд», 1913, с. 9-11.

11. Вл. Жаботинский // [Сб.] Фельетоны, с. 16, 62-63, 176-180, 253-254.

12. Там же, с. 26, 30, 75, 172-173, 195, 199-200, 205.

13. Там же, с. 15, 17, 69.

14. Там же, с. 18-24, 175-177.

15. Там же, с. 14, 200.

16. Памяти М. Л. Вишницера // KPE-l, c. 8.

17. ЕЭ, т. 8, с. 466.

18. ЕЭ, т. 7, с. 449-450.

19. ЕЭ, т. 16, с. 276.

20. И. М. Бихерман. Россия и русское еврейство // РиЕ, с. 86.

21. Ст. Иванович. Евреи и советская диктатура // [Сб.] Еврейский мир: Ежегодник на 1939 г. Париж: Объединение русско-еврейской интеллигенции, с. 55-56.

22. ЕЭ, т. 12, с. 372-373.

23. Г. Б. Слиозберг. Дела минувших дней: Записки русского еврея: в 3-х т. Париж, 1933-1934, т. 1, с. 3-4.

24. Слиозберг, т. 2, с. 302.

25. Слиозберг, т. 1, с. 302.

26. Линский // РиЕ, с. 144.

27. В. Л. Маклаков. Власть и общественность на закате старой России (Воспоминания современника). Париж: Приложение к «Иллюстрированной России», III, 1936, с. 466.

28. Der Letzte russische Allelnherrscher. Последний самодержец: Очерк жизни и царствования императора России Николая II-го. Берлин: Eberhard Frowein Verlag, [1913], с. 58.

29. ЕЭ, т. 12, с. 621.

30. ЕЭ, т. 12, с. 621.

31. Николой Бердяев. Философия неравенства. 2-е изд., испр., Париж: YMCA-Press, 1970, с. 72.

32. Слиозберг, т. 1, с. 260.

33. Щит: Литературный сборник / Под ред. Л. Андреева, М. Горького и Ф. Сологуба. 3-е изд., доп., М.: русское Общество для изучения еврейской жизни, 1916.

34. Кн. С. П. Мансырев. Мои воспоминания // [Сб.] Февральская революция / сост. С. А. Алексеев. М.; Л.: ГИЗ, 1925, с. 259.

35. А. Воронель // "22": Общественно-политический и литературный журнал еврейской интеллигенции из СССР в Израиле. Тель-Авив 1986, № 50, с. 156-157.

36. Переписка В. В. Розанова и М. О. Гершензона // Новый мир, 1991 № 3, с. 239.

37. В. В. Шульгин. «Что нам в них не нравится...»: Об Антисемитизме в России. Париж, 1929, с. 58, 75.

38. [Сб.] Щит, с. 164.

39. Там же, с. 145.

40. Вл. Жаботинский. Асемитизм // Слово, СПб., 1909, 9 (22) марта, с. 2; см. также: [Сб.] Фельетоны, с. 77-83;

41. Слово, 1909, 9 (22) марта, с. 1.

42. В. Голубев. Соглашение, а не слияние // Слово, 1909, 9 (22) марта, с. 1.

43. П. Струве. Интеллигенция и национальное лицо // Слово, 1909, 10 (23) марта, с. 2.

44. П. Милюков. Национализм против национализма // Речь, 1909, 11 (24) марта, с. 2.

45. П. Струве. Полемические зигзаги и несвоевременная правда // Слово, 1909, 12 (25) марта, с. 1.

46. Слово, 1909, 17 (30) марта, с. 1.

44. П. Милюков. Национализм против национализма // Речь, 1909, 11 (24) марта, с. 2.

45. П. Струве. Полемические зигзаги и несвоевременная правда // Слово, 1909, 12 (25) марта, с. 1.

46. Слово, 1909, 17 (30) марта, с. 1.

47. П. Струве // Слово, 1909, 12 (25) марта, с. 1.

48. В. Голубев. К полемике о национализме // Там же, с. 2.

49. М. Словинский. Русские, великороссы и россияне // Там же, 14 (27) марта, с. 2.

50. Слово*, 1909, 17 (30) марта, с. 1.

51. Вл. Жаботинский. Медведь из берлоги// [Сб.] Фельетоны, с. 87-90.

52. Г. Я. Аронсон. В борьбе за гражданские и национальные права: Общественные течения в русском еврействе // КРЕ-1, с. 229, 572.

53. Вл. Жаботинский // [Сб.] Фельетоны, с. 245-247.

54. П. Струве // Слово, 1909, 10 (23) марта, с. 2.

55. В. Голубев // Там же, 12 (25) марта, с. 2.

56. В. Голубев. О монополии на патриотизм // Там же, 14 (27) марта, с. 2.

57. В. Голубев. От самоуважения к уважению // Там же, 25 марта (7 апр.), с. 1.

58. А. Погодин. К вопросу о национализме // Там же, 15 (28) марта, с. 1.

59. Слово, 1909, 17 (30) марта, с. 1.

60. А. Погодин // Там же, 15(28) марта, с. 1.

61. Слово, 1909, 17 (30) марта, с. 1.

62. М. Словинский // Слово, 1909, 14 (27) марта, с. 2.

63. А. Погодин // Там же, 15 (28) марта, с. 1.

64. Слово, 1909, 17 (30) марта, с. 1.

Глава 12 — В ВОЙНУ (1914-1916)

  Самым неосмысленным безумием XX века была, несомненно, Первая Мировая война. Безо всякой ясной причины и цели три великие европейские державы — Германия, Россия и Австро-Венгрия — столкнулись насмерть, чтобы двум уже не выздороветь в этом веке, а третьей — рассыпаться. Два партнёра России, по видимости выигравшие, продержались ещё четверть века — чтобы затем потерять свою превосходящую силу уже навсегда. И вся вместе Европа утратила своё гордое звание водителя человечества, обратилась в мишень для зависти, а колониальные владения посыпались из её ослабевших руте.

Все три императора, а особенно Николай II и его окружение, не понимали, в какую войну, какого масштаба и безжалости они втягиваются. Помимо Столыпина, и после него П. Н. Дурново, — власти не поняли предупреждения, посланного России в 1904-06 годах.

Посмотрим на ту же войну еврейскими глазами. В этих трёх сопредельных европейских империях жило 3/4 евреев всего мира (и 90% евреев Европы)1, причём сосредоточены они были в театре назревающих военных действий, от Ковенской губернии (затем и Лифляндии) до австрийской Галиции (затем и Румынии). И война неотложно поставила перед ними мучительный вопрос: все они жили на рубеже этих трёх Империй — так возможно ли им соблюдать свой империальный патриотизм? Ведь для проходящих армий за фронтом был враг, а для евреев — местных жителей — соседи-соплеменники. Не могли они хотеть этой войны; и могло ли их настроение круто перемениться к патриотизму? Рядовым же российским евреям черты оседлости тем более не было дано повода всесердечно поддерживать российскую воюющую сторону. Ещё век тому назад, как мы видели, евреи Западного края помогали русским против Наполеона. Но к 1914 году — помогать армии ради чего? черты оседлости? Наоборот: не возбуждала ли война надежды на освобождение? Вот придут австро-германцы — и не объявится же никакая новая черта оседлости, упразднится процентная норма в учебных заведениях?

Как раз в западной части черты оседлости оставался сильным Бунд, и от Ленина узнаём в феврале 1915, что бундовцы «большей частью германофилы и рады поражению России»2. Узнаём и: что во время войны автономистский еврейский «Форвертс» занимал ярко германофильскую позицию. В наши дни еврейский автор метко замечает о том времени: «Если вдуматься в формулу “За Бога, Царя и Отечество”... невозможно представить себе лояльного еврея, который примет для себя эту формулу всерьёз», в прямом смысле3.

Не то в столицах. Вопреки своему поведению в 1904-05, влиятельные столичные круги российского еврейства, да и русские либералы, в возникшем конфликте 1914 года предложили самодержавию свою поддержку, предложили — союз. «Патриотический подъём, охвативший Россию, не оставил в стороне и евреев»4. «Это было то время, когда... Пуришкевич, видя русский патриотизм евреев, целовался с раввинами»5. И в печати (не в «Новом времени», а в той самой либеральной, по Витте «полуеврейской», печати, выражающей и ведущей порывы общественности, буквально требовавшей в 1905 капитуляции всего строя) от первых дней войны вспыхнул вихрь патриотического энтузиазма. «Через голову маленькой Сербии меч поднят на великую Россию, защитницу неприкосновенного права миллионов на труд и на жизнь». На чрезвычайном однодневном заседании Государственной Думы, «представителей разных национальностей и партий в этот исторический день волновала одна мысль, одно великое чувство трепетно звучало во всех голосах... руки прочь от Святой Руси!.. Мы готовы на все жертвы для охранения чести и достоинства нераздельного государства Российского... “Бог, Царь и народ!” — и победа обеспечена... В защиту нашей родины мы, евреи, выступаем... по чувству глубокой привязанности».

Даже если тут проявлялся и обоснованный расчёт на ответный благодарный жест — получить равноправие хотя бы по окончании войны, — правительству, принимая неожиданный союз, надо же было решиться выполнить, или обещать выполнить, свою сторону обязательств.

И действительно, для прихода равноправия разве требовалась непременно революция? Да поражение революции Столыпиным «привело к ослаблению интереса к политике как в русской, так и в еврейской среде»6, — что по крайней мере значило отход от революции. Как выразился Шульгин: «Воевать одновременно с евреями и немцами русской власти было не под силу. С кем-то надо было заключить союз»7. Теперь нововозникший союз с российским еврейством надо было тут же закрепить формально: издать хотя бы обещающий документ, как был издан для поляков. Но такое мог охватить и на такое решиться — только Столыпин. Без него же теперь — это не было осмыслено, не было сделано. (А с весны 1915 — упущено и гораздо хуже.)

Конечно, у либеральных кругов, включая верхи российского еврейства, тут было и добавочное уверенное соображение. Ещё в 1907 (опять же безо всякой настоятельной надобности) Николай II дал втянуть себя в военный союз с Англией (и тем стянул на своей шее петлю будущего русско-германского столкновения). И ныне соображение всей российской передовой общественности было: что союз с демократическими державами и совместная с ними победа сделают неизбежной для России к концу войны всеобщую демократизацию, а значит устойчивое еврейское равноправие. Был смысл российским евреям, и не только столичным, — стремиться в этой войне к победе России.

Но этот смысл был перевешен суматошным, безразборным и массовым выселением евреев из прифронтовой полосы, приказанным Ставкой при великом отступлении 1915. Что у Ставки вообще оказались на то полномочия — результат неуклюжих решений в начале войны. В горячечные дни июля 1914, мечась перед надвигающимся жребием войны, Государь между делом, как второстепенный документ, подписал Временное Положение о полевом управлении войск, по которому Ставке предоставлялись неограниченные права во всех прифронтовых областях, на большую глубину — и безо всякого согласования с Советом министров. Этот документ не казался в тот момент серьёзным, ибо всегда предполагалось, что Верховным будет сам Государь, и конфликтов с кабинетом министров возникнуть не может. Но и в те же июльские дни 1914 министры же и отговорили Государя принимать Верховное Главнокомандование. Государь проницательно предложил этот пост своему любимцу пустомеле Сухомлинову, военному министру. Сухомлинов, естественно, отпорхнул от такого почёта — и пост достался в. кн. Николаю Николаевичу, а тот не счёл возможным начинать с ломки уже назначенного штата и сменить начальника штаба Верховного, каким уже до него был назначен генерал Янушкевич. А Положение-то о полевом управлении — при этом не изменилось. И теперь всё кормило управления одной третью России досталось ничтожному, даже не военному, а административному генералу Янушкевичу.

В самом начале войны на местах возникали приказы к выселению евреев из фронтовой полосы8. В августе 1914 в газетах можно было прочесть: «Права евреев... Циркулярное телеграфное распоряжение всем губернаторам и градоначальникам приостановить акты массового или частичного выселения евреев». Но к новому 1915 году, как свидетельствует доктор Д. Пасманик, бывший всю войну на фронте врачом, «вдруг по всему фронту и во всех правительственных кругах заговорили об еврейском шпионаже»9.

Именно Янушкевич, летом 1915, прикрывая отступление русских армий, казавшееся тогда ужасающим, стал издавать распоряжения о массовых высылках евреев из прифронтовой полосы — высылках огульных, безо всякого разбора личной вины. Удобный ход: свалить все поражения на евреев.

Может быть, это обвинение возникло и не без поджига от германского генштаба, издавшего воззвание к российским евреям: восставать против своего правительства. Но более принято мнение, которое развивают многие источники, — что это произошло под польским влиянием. Как раз перед войной в Польше вспыхнул, пишет Слиозберг, резкий антисемитизм, «борьба против еврейского господства в промышленности и торговле... Война застала агитацию против евреев... в зените и... поляки всячески старались опорочивать еврейское население в глазах Верховного командования распространением небылиц и легенд о еврейском шпионаже»10. — Тотчас после обещательного августовского (1914) воззвания Николая Николаевича к полякам — в Варшаве был создан поляками Центральный обывательский комитет, и в него не включили ни одного еврея, хотя в Польше евреев было 14%. В сентябре произошёл и еврейский погром в Сувалках11. — А при отступлении 1915 «возбуждённое настроение армии легко поддалось на польский навет»12. Пасманик утверждает, что он «в состоянии доказать, что первый слух о еврейском предательстве был пущен поляками», часть поляков «сознательно помогала немцам. Желая отвести от себя подозрения, они начали усердно распространять слух о еврейском шпионаже»13. Несколько источников подчёркивают именно в связи с выселением, что сам Янушкевич был «поляк, принявший православие»14.

Да, он мог такое влияние испытать, но мы не считаем этих объяснений достаточными или как-либо оправдывающими русскую Ставку.

Конечно же, евреи прифронтовой полосы не могли разорвать свои связи с соседними посёлками, прекратить «еврейскую почту» и сделаться врагами своих же соплеменников. К тому же, евреям российской черты оседлости немцы казались тогда высоко-культурной европейской нацией, не то что русские и поляки (чёрная тень Освенцима ещё не легла на землю и не пересекла еврейского сознания...). В то время корреспондент «Таймc» Стивен Грэм сообщал, что как только на море появляется немецкий дымок, так еврейское население Либавы «забыло русский язык» и начинает говорить по-немецки. При необходимости эвакуироваться — евреи предпочитали в сторону немцев. — И неприязнь, испытываемая ими от российской армии, а затем выселение — только и могли вызывать ответную горечь, а кого подтолкнуть и к нарочитой помощи немцам.

К обвинению евреев-местных жителей добавлялось и обвинение против евреев-солдат в трусливости и дезертирстве. Протопресвитер российской Армии о. Георгий Шавельский, постоянно находившийся в Ставке, но ездивший и в части и осведомлённый в стекающихся новостях, в своих воспоминаниях пишет: «с первых же дней войны... начали усиленно говорить об евреях, что евреи-солдаты трусы и дезертиры, евреи-жители — шпионы и предатели. Рассказывалось множество примеров, как евреи-солдаты перебегали к неприятелю, или удирали с фронта: как мирные жители-евреи сигнализировали неприятелю, при наступлениях противника выдавали задержавшихся солдат, офицеров и пр. и пр. Чем дальше шло время и чем более ухудшались наши дела, тем более усиливались ненависть и озлобление против евреев. С фронта слухи шли в тыл... создавая настроение, уже опасное для всего русского еврейства»15. — Социалист-поручик М. Лемке, сидевший тогда в Ставке, списывал в свой тайный дневник из донесения с Юго-Западного фронта от декабря 1915: «усилилось до угрожающих размеров перебегание от нас к неприятелю евреев и поляков не только с передовых позиций, но и из тыловых учреждений»16. — В ноябре 1915 даже на заседании бюро Прогрессивного Блока можно было услышать (по милюковским записям заседания): «Какой народ доказал свой непатриотизм?» — «Евреи»17.

В Германии и Австро-Венгрии евреи могли занимать видные государственные посты, не меняя при этом религии, в Австро-Венгрии — также и посты в армии. В российской же армии еврею, не перешедшему в христианство, не было хода стать офицером, и евреи со специальными знаниями чаще отбывали службу рядовыми. Естественно, что они не рвались служить в такой армии. (И, несмотря на это, находились же и еврей-георгиевские кавалеры. Капитан Г. С. Думбадзе вспоминает еврея, студента юридического факультета, получившего 4 георгиевских креста — но отказавшегося идти в школу прапорщиков, чтобы не креститься и тем не убить своего отца. Большевики потом расстреляли его18.)

В то же время неубедительно и не реально было бы заключить, что все обвинения — сплошь выдумки. Шавельский пишет: «Вопрос этот слишком широк и сложен... не могу, однако, не сказать, что в поводах к обвинению евреев в то время не было недостатка... В мирное время их терпели на разных нестроевых должностях; в военное время... евреи наполнили строевые ряды армии... При наступлениях они часто бегали позади, при отступлениях оказывались впереди. Паника в боевых частях не раз была обязана им... Отрицать нередкие случаи шпионства, перебежек к неприятелю... со стороны евреев тоже не приходится... Не могла не казаться подозрительной и поразительная осведомлённость евреев о ходе дел на фронте. “Пантофельная почта” действовала иногда быстрее и точнее всяких штабных телефонов... В еврейском местечке Барановичах, рядом со Ставкой, события на фронте подчас становились известными раньше, чем узнавал о них сам Верховный со своим начальником Штаба»19. (Лемке отмечает еврейское происхождение самого Шавельского20.)

В Ставку приезжал московский раввин Мазе, убедить Шавельского в том, «что евреи — как и все другие: есть... мужественные и храбрые, есть и трусы; есть верные Родине, бывают и негодяи, изменники», и приводил примеры из прошлых войн. «Как ни тяжело было мне, но я должен был рассказать ему всё известное мне о поведении евреев во время этой войны», «друг друга мы не убедили»21.

А вот ещё свидетельство современника. Абрам Зисман, инженер, служивший тогда в эвакуационной комиссии, полувеком позже вспоминал: «к стыду своему, должен сказать, [что евреи близ германского фронта] вели себя весьма неблаговидно, помогая всячески германской армии»22.

Были и обвинения против евреев-поставщиков, чисто экономические. Лемке скопировал и такой приказ, подписанный в Ставке уже Государем в день его вступления в должность Верховного (а значит подготовленный штабом Янушкевича): что поставщики-евреи злоупотребляют доставкой перевязочных средств, лошадей и хлеба для армии; получают от войсковых частей удостоверения, «что им поручена, покупка для надобностей войск... но без указания количества покупаемого и района» покупки. Затем «евреи снимают с них в разных городах значительное число нотариальных копий, раздают их своим единомышленникам» — и так получают возможность производить закупки в любом районе Империи. «Благодаря еврейской сплочённости и значительным денежным средствам, ими захватываются обширные районы для скупки главным образом лошадей и хлеба», а это искусственно повышает цены и затрудняет деятельность правительственных заготовителей23.

Однако и все эти случаи не могут оправдать поведение Янушкевича и Ставки. Русское командование, не разбираясь, размахнулось безрассудно выселять евреев массами.

Особенно выделялось обращение с евреями Галиции — жителями уже Австро-Венгрии. «С началом 1-й мировой войны десятки тысяч евреев бежали из Галиции в Венгрию, Богемию и Вену. Оставшиеся в Галиции евреи сильно пострадали в период русской оккупации края»24. «Издевательства над евреями, избиения, и даже погромы, которые особенно часто устраивали казачьи части, стали в Галиции обычным явлением»25. Пишет о. Шавельский: «В Галиции ненависть к евреям подогревалась ещё теми притеснениями, какие терпело в период австрийского владычества местное русское [т. е. украинское и русинское] население от евреев-панов»26 (то есть оно теперь присоединялось к самоуправству казаков).

А «в Ковенской губернии выселение было поголовным: из Ковно вывозили больных, раненых солдат, семьи фронтовиков»27. Ещё бывало «требование заложников, в обеспечение будто бы против шпионажа», такие случаи «стали обычным явлением»28.

Тогдашняя высылка евреев видится особенно разительной на фоне того, что в 1915 не было, как в 1941, массовой общей эвакуации городского населения. Армия отходила, гражданское население оставалось на местах, никого не гнали — но именно евреев, одних евреев изгоняли, иногда повально и в самые короткие сроки, — кроме естественной обиды ещё и фактическое разорение, потеря жилья, потеря имущества — действительно ещё один вид грандиозного погрома, и ведь уже от властей, а не от толпы? Как не понять еврейского горя?

А к тому же, распоряжения Янушкевича и действия подчинённых ему военачальников происходили вне какой-нибудь обдуманной и предсказуемой системы, были рассогласованы, судорожны, противоречивы и тем вносили ещё худшую сумятицу. Тем распоряжениям не ведена никакая сводная летопись или ведомость. Были о них разрозненные отзвуки в прессе тех лет, да вот в «Архиве Русской Революции» И. В. Гессена напечатана сводка документов29 — правда вполне случайных, бессистемных, и тоже, как у Лемке, частных копий, списанных из документов. Однако и эти немногие данные дают возможность всё же судить о происшедшем.

В одних распоряжениях — выселять евреев из района боевых действий «в сторону противника» (то есть так понять, что — к австрийцам, через фронт?), галицийских евреев — назад в Галицию; в других — высылать в наши тылы, иногда — недальние, иногда — на левый берег Днепра, а то уже — и «за Волгу». То — «очистить от евреев 5-вёрстную полосу» прифронтовую, то — 50-вёрстную. Где на это выселение даётся пять суток, и с имуществом, где сутки, очевидно, уже почти без имущества, а не желающие эвакуироваться будут отправлены этапным порядком. То: не выселять, а, при нашем отступлении, брать с собой заложников из видных евреев, особенно раввинов, — на случай доносов евреев немцам об оставшихся русских и поляках, сочувствующих России; а при казни тех немцами будут казнены и заложники (на оккупированной немцами территории — как узнать? проверить? фантастическая система). То: заложники не берутся, а лишь назначаются среди местного еврейского населения нашей территории — и несут ответственность, чтобы не было еврейского шпионажа или сигнализации неприятелю. То: не допускать евреев даже присутствовать при рытье окопов в нашем тылу (чтобы не дали знать через своих к австрийцам об их расположении, — а румынские евреи переходили границу легко); то, наоборот: посылать гражданских евреев именно на рытьё окопов. То (командующий Казанским ВО известный самодур генерал Сандецкий): всех солдат иудейского вероисповедания — немедленно в маршевые роты и слать на фронт. То: недовольство от укомплектований боевых частей евреями, их «непригодность в качестве боевого материала».

Такое впечатление, что в своей антиеврейской кампании Янушкевич, Ставка уже теряли голову: чего же именно они хотят? И в эти самые страдные боевые недели, когда русские войска изнемогали от отступления без снарядов, — рассылался систематический (удобный лишь для тыловой жизни) «перечень вопросов» к командному составу: накоплять исследовательские данные о «нравственных, боевых, физических качествах евреев-солдат», о взаимоотношении их с местным еврейским населением. И теоретически готовился проект о возможном после войны полном исключении евреев из военной службы.

Не знаем мы и точных цифр выселенных. В “Книге о русском еврействе” читаем, что в апреле 1915 было выселено из Курляндской губернии 40 тыс. евреев, в мае из Ковенской 120 тыс.30 Тот же сборник, в другом месте, даёт цифру суммарную по всему времени и вместе с беженцами-евреями — за 250 тыс.31, тогда на всех выселенных вряд ли придётся больше половины того. — Уже после революции в «Новом времени» было сообщение, что в результате эвакуации всех галицийских жителей рассеяно по России 25 тысяч, из них евреев около 1 тысячи32. (Это — уже неправдоподобно малые цифры.)

10-11 мая 1915 был издан приказ остановить выселения, и они прекратились. Жаботинский в итоге называл это выселение евреев из прифронтовой полосы в 1915 «катастрофой, кажется, беспримерной со времён Фердинанда и Изабеллы» испанских в XV в.33 Но не жест ли Истории, что это массовое выселение — и само оно, и возмущённая на него реакция — послужили реальному и желанному уничтожению черты оседлости?

Привременно отозвался Леонид Андреев: «наше пресловутое “варварство”, в котором обвиняют нас... всё целиком и исключительно основано на нашем еврейском вопросе и его кровавых эксцессах»34.

Выселения евреев получили огласку всемирную. И петербургские еврейские правозащитники во время войны передавали сведения в Европу о положении евреев, «особенно проявил свою неутомимую деятельность Александр Исаевич Браудо»35. А. Г. Шляпников рассказывает, что и от Горького получал документы о преследовании евреев в России, отвёз их в Америку. Такие сведения быстро и сильно отзывались в Европе и в Штатах и вызывали там высокую волну негодования.

И если «лучшие представители еврейского общества и интеллигенции» боялись, что «победа Германии... послужила бы только укреплению антисемитизма... и по этому одному не могло быть речи о симпатии к германцам и надеждах на их победу»36, то из Дании уже слышим от русского военного агента в декабре 1915, что успеху антирусской пропаганды «способствуют и евреи, которые открыто заявляют о том, что не желают победы России и, как результат её, — обещанной автономии Польши, ибо знают, что последняя примет энергичные меры для изгнания евреев из её пределов»37, — то есть что антисемитизма надо бояться польского, а не немецкого: в самостоятельной Польше евреев, может быть, ждёт жребий похуже российского.

Правительствам Англии и Франции было конфузно осуждать поведение своего союзника громко. Но тем временем на мировую платформу всё более всходили Соединённые Штаты. В ещё тогда нейтральной Америке в 1915 «симпатии разделились и... часть евреев, которая оказалась в Америке из бывших выходцев из Германии, проявляли, если не активную, то внутреннюю симпатию к немцам»38. Подпитывало их и настроение еврейских выходцев из России и Галиции, которые, как свидетельствует социалист Зив, желали (что уже и не могло быть иначе) поражения России в войне, а тем более осевших в Штатах российско-еврейских «профессиональных революционеров»39. Это налагалось на существующие в Соединённых Штатах антирусские настроения, — ведь ещё совсем недавно произошёл драматический разрыв в 1911 году 80-летнего американо-русского торгового договора. Американская общественность видела правительственную Россию — страной «развращённой, реакционной и невежественной»40.

И это быстро и весомо сказалось на воюющей России. Уже в августе 1915 читаем в милюковских записях заседаний Прогрессивного Блока: «Американцы ставят условием [помощи России] свободный приезд [в Россию] американских евреев»41, — снова тот конфликт с Т. Рузвельтом, 1911 года. — А когда русская парламентская делегация в начале 1916 поехала в Лондон и Париж просить денежной помощи, то она столкнулась с жёстким отказом. Это обильно представлено в докладе Шингарёва (20 июня 1916) в Военно-морской комиссии Государственной Думы по возврату делегации. Английский лорд Ротшильд ответил: «Вы мешаете нашему кредиту в Америке». Французский барон Ротшильд сказал: «В Америке огромная масса еврейских деятелей, они имеют большое влияние в Америке, и там настроение создалось враждебное для вас». (Затем «Ротшильд сказал ещё более резко», Шингарёв просит не заносить в протокол.) Это финансовое давление Америки, заключает докладчик, продолжение того, как был ими расторгнут торговый договор в 1911 (но, конечно, наложились недавние массовые выселения евреев). А Яков Шифф, так резко проявивший себя в 1905 против России, теперь сказал посланному в Америку французскому парламентарию Башу: «Мы дадим Англии и Франции кредит, если мы будем знать, что Россия что-нибудь сделает по еврейскому вопросу, а то вы занимаете деньги для России, а мы России давать не желаем»42. — Милюков рассказывал с думской трибуны о протестах «многомиллионного еврейского населения» США, находящих «в американском общественном мнении... широкий отклик. У меня в руках целый ряд свидетельств из американских газет... у меня есть описание митингов, которые кончались истериками и слезами, когда говорили о положении евреев в России. У меня есть копия постановления Президента американской республики Вильсона, который назначает еврейский день по всей Америке для сбора помощи пострадавшим евреям». И «когда к американским банкирам приходят с требованием денег, они говорят: позвольте, как мы будем давать деньги? Мы дадим вам, Англии и Франции, но с тем, чтобы этими деньгами не пользовалась Россия... Известный руководитель нью-йоркского финансового мира, банкир Яков Шифф, решительным образом отказывается идти на какие бы то ни было займы...»43.

Англоязычная Еврейская энциклопедия подтверждает, что Шифф, «использовавший своё влияние, чтобы предотвратить займы России от других финансовых домов... продолжил эту политику во время Первой Мировой войны»44, и оказывал давление на другие банкирские дома — тоже не давать России.

А всё возбуждение от высылки, внутрироссийское и мировое, пришлось расхлёбывать российскому Совету министров, кого Ставка в своих действиях не спрашивала и на чьи протесты не обращала внимания. Обрывки страстных о том прений в Совете министров я уже приводил45. Вот и ещё оттуда. За временное открытие всех городов еврейскому поселению выступал Кривошеин: «Льгота евреям будет полезна не только с политической, но и с экономической точки зрения... До сих пор наша политика в этой области напоминала того скупого, который спит на своём золоте, сам не извлекая из него доходов и другим не позволяя». Но протестовал министр Рухлов: предлагаемое право евреям свободно расселяться по России «является коренным и бесповоротным изменением исторически сложившегося законодательства, имеющего целью оградить русское достояние от еврейских захватов, а русский народ — от разлагающего влияния еврейского соседства... Вы оговариваете, что льгота даруется только на время войны... такая оговорка ничто иное, как фиговый листик», после войны уже «не найдётся такой власти», чтобы «снова погнать евреев обратно за черту оседлости... Русские мрут в окопах, а евреи будут устраиваться в сердце России, извлекать выгоды из народного бедствия и всеобщего разорения. А как на это взглянет и армия, и весь русский люд?» — И ещё раз, на следующем заседании: «Русские люди несут невероятные лишения и страдания и на фронте, и в тылу, а еврейские банкиры покупают своим сородичам право использовать беду России для дальнейшей эксплуатации обескровленного русского народа»46.

Но министры соглашались, что другого выбора — нет. Меру надо было «проводить в исключительно спешном порядке» — «в интересах обеспечения финансовых потребностей войны»47. И все, кроме Рухлова, подписались под циркуляром: открыть евреям свободное поселение (и с правом приобретения недвижимого имущества) — повсюду в Империи за исключением столиц, сельских местностей, казачьих областей и района Ялты48. Осенью 1915 был отменён и обязательный для евреев годичный паспорт, разрешено получать бессрочный. (За этим последовали частичное открытие образования вне процентной нормы и разрешение служить присяжными поверенными по процентной норме49.) В обществе преградные аргументы доламывались под напором войны.

Так навсегда рухнула, продержавшаяся век с четвертью черта еврейской оседлости. Причём, констатирует Слиозберг, «эта мера, столь важная по своему содержанию... означавшая отмену черты оседлости, к которой тщетно стремились в течение десятков лет русские евреи и русские либеральные круги, прошла незаметно»50. Незаметно — из-за общего размаха войны. Потоки беженцев и переселяемых наводняли Россию.

Правительственный Татьянинский комитет по беженцам отпускал деньги и на устройство еврейских переселяемых51. До самой Февральской революции «Совещание о беженцах продолжало функционировать и отпускать огромные суммы на национальные комитеты», в том числе на еврейский52. А само собой разумеется, текли деньги от многочисленных еврейских организаций, взявшихся за помощь энергично и умело. Тут было действующее с 1880 (и в городах вне черты) хорошо налаженное ОРТ (Общество ремесленного труда среди евреев). ОРТ работал в кооперации с World Relief Committee и «Джойнтом» («Комитет по распределению фондов помощи евреям, пострадавшим от войны»). Все они широко помогали еврейскому населению России; «Джойнт оказал помощь сотням тысяч евреев России и Австро-Венгрии»53. ОРТ содействовал евреям и в эмигрировании и в сельском хозяйстве в Польше — так как «за время войны евреи, жители местечек, были втянуты, — не без понуждения со стороны немецких оккупантов, — к занятию земледелием»54. Тут и — возникшее в 1912 ОЗЕ (Общество охранения здоровья еврейского населения); оно ставило своей задачей заниматься не только прямым лечением евреев, но и открытием санаториев и амбулаторий для евреев, также и общей сангигиеной, уменьшать коэффициент заболеваемости, вести «борьб[у] с физической деградацией еврейского населения» (подобной организации ещё не было нигде в России). Теперь, с 1915, оно устраивало для еврейских переселенцев на их пути и местах назначения — питательные пункты, летучие врачебные отряды, госпитали, амбулатории, приюты, консультации для матерей55. — А с 1915 возникло и ЕКОПО (Еврейское Общество помощи жертвам войны); получая помощь от Татьянинского комитета, и от щедро субсидируемых казной Земского Союза и Союза Городов (вместе — «Земгора»), и из Америки, ЕКОПО создало разветвлённую сеть уполномоченных, обслуживающих еврейских беженцев в пути и на местах, подвижные кухни, столовые, снабжение одеждой, занятиями (бюро труда, технические курсы), сеть детских учреждений и школ. Великолепная организованность! — ведь вспомним, что обслуживали они примерно 250 тысяч беженцев и переселяемых; к августу 1916 зарегистрированных беженцев насчитывалось свыше 215 тысяч56. — А ещё, соглашением Еврейской Народной группы, Еврейской Народной партии, Еврейской Демократической группы и сионистов, было образовано «Политическое Бюро» при депутатах-евреях 4-й Государственной Думы, во время войны оно развивало «большую деятельность»57.

Несмотря на все ущемления, «война дала мощный толчок еврейской самодеятельности, вспрыснула энергию в дело самопомощи»58. В эти годы «обнаружились огромные подспудные силы, созревшие в еврейском национальном коллективе России... крупные резервы общественной инициативы в самых разнообразных областях»59. — Кроме средств от комитетов помощи, ЕКОПО получал прямо от правительства миллионную помощь. Особое Совещание по беженцам «ни разу не отклоняло наших представлений» о просимых ассигнованиях, за полтора года 25 миллионов рублей, во много-много больше, чем еврейские сборы (правительство оплачивало безрассудство Ставки), а поступавшие затем суммы с Запада комитет мог сохранить60 на будущее.

Так — за счёт беженцев, выселенцев, но и немалых добровольных переселенцев — война значительно изменила расселение евреев по России, образовались большие еврейские колонии в городах дальнего тыла, особенно в Нижнем Новгороде, Воронеже, Пензе, Самаре, Саратове, да не меньше того и в столицах. Хотя снятие черты оседлости не относилось к столицам, теперь они практически открылись. Тянулись в них часто к родственникам или покровителям, уже давно осевшим на новых местах. В случайных мемуарах прочтём о петербургском зубном враче Флакке: квартира в 10 комнат, лакей, горничная и повар, — таких основательных жителей-евреев было немало, и в годы войны, при крайнем жилищном стеснении в Петрограде, — они открывали возможности вселения для приезжающих евреев. За эти годы произошло множество частных переездов — семей, семейных групп, которые не фиксированы в истории, лишь иногда выплывают в частных воспоминаниях, как родственники Давида Азбеля: «тётя Ида... покинула тихий и сонный Чернигов в начале Первой мировой войны. Она переехала в Москву»61. Приезжали и совсем незаметные, однако иные достигали серьёзных влиятельных постов — например, писарь Познанский, ведавший в петроградской военно-цензурной комиссии «всеми секретными делами»62.

А из Ставки само собой катилась волна распоряжений, где исполняемых, а где пренебрежённых: изгонять евреев в армии с нестроевых должностей, особенно из писарей, хлебопёков, санитаров, телефонистов, телеграфистов. Например, «для предотвращения антиправительственной пропаганды, которую якобы ведут евреи-врачи и санитары, следует направлять их не в санитарные поезда и госпитали, а “в такие места, где условия мало благоприятствуют развитию пропаганды, как, например, на передовые позиции, уборку раненых с полей сражений”»63. Ещё отдельно — изгонять из персоналов Земсоюза, «Согора» (Союза городов), Красного Креста и Северопомощи, где евреи скапливаются в большом изобилии, уклоняясь от прямой военной службы (как, заметим, и десятки тысяч русских также уклонялись там) и используя свои удобные должности для разлагающей пропаганды в армии (как и каждый уважающий себя либерал, радикал или социалист занимался тем же самым), а особенно агитируют о «негодност[и] высшего командного состава» (что и во многом соответствовало истине)64. Иные циркуляры гласили об опасности держать евреев на постах, где они коснутся чувствительных сведений: в учреждениях Земсоюза Западного фронта в апреле 1916 «все важные отрасли канцелярского труда (в том числе и секретная часть) находятся в руках евреев» и называются евреи, ведущие регистрацию и подшивку документов, также и заведующий информационным отделом, имеющий «по обязанностям своей службы свободный доступ в разные тыловые армейские и районные управления»65.

Всё же нет свидетельств, что грозные раскаты Ставки об изгнании евреев из учреждений Земгора исполнялись в заметном масштабе. Тот же осведомлённый Лемке свидетельствует, что «распоряжение военных властей об удалении евреев» там были встречены «несочувственно». И Земгором было издано распоряжение, что «все лица иудейского вероисповедания, увольняемые из учреждений [Земгора] по распоряжению властей, увольняются в 2-месячный отпуск с сохранением жалованья и суточных» и с правом первоочерёдного занятия мест в тыловых учреждениях Земгора66. (И у ведущей российской прессы Земгор был охраняемым любимцем. Например, пресса единодушно отказалась напечатать об источниках средств Земгорсоюза: за 25 месяцев войны, по 1 сентября 1916, — 464 млн. руб. получил Земгор от правительства (он и всё снабжение получал готовым с интендантских складов) и только 9 млн. руб. от земств, городов, общественности67. Отказалась, потому что это подорвало бы весь смысл деятельности благотворно-спасительного Земгорсоюза в противовес бездарному, глупому, ничтожному правительству.)

По экономическим и географическим обстоятельствам, не удивительно, что среди поставщиков оказывалось много евреев. Гневная письменная жалоба (которую подали «православно-русские круги г. Киева... в силу патриотического долга») указывает на Соломона Франкфурта: держит крупнейший пост «уполномоченного министерства земледелия по снабжению армии салом» (впрочем, на его дезорганизующие реквизиции звучали жалобы и в Государственной Думе). В том же Киеве «агроном киевского уездного земства» Зельман Копель случайно увековечился в истории тем, что под Рождество 1916 неумеренной реквизицией оставил на праздник без сахара Бородянскую волость (тут жалоба и на уездную земскую управу)68.

В ноябре 1916 депутат Н. Марков возмущённо перечислял в Государственной Думе «мародёр[ов] тыла и грабител[ей]» казны и государственной обороны — и по своему известному пристрастию выделял евреев: в том же Киеве члена городской управы Шефтеля, задержавшего на складах и сгноившего больше 150 тыс. пудов городских запасов муки, рыбы и других продуктов — а в то же время «друзья этих господ продавали по сумасшедшим ценам рыбу не городскую, а частную»; члена ГД от Киева В. Я. Демченко, укрывавшего «масс[у] евреев, богатых евреев» (и перечисляет их) «для уклонения от воинской повинности»; или, в Саратове, «инженера Леви», «чрез комиссионера Френкеля» поставлявшего по завышенной цене товары для военно-промышленного комитета69. Однако заметим: и сами гучковские военно-промышленные комитеты занимались тем же относительно казны, что уж...

В докладе петроградского Охранного отделения, в октябре 1916, читаем: «В Петрограде вся без исключения торговля ведётся через евреев, прекрасно осведомлённых об истинных вкусах, намерениях и настроениях толпы»; но донесение перелагает и мнение правых, что в народе «та свобода, которой за время войны начали пользоваться евреи», всё больше вызывает недовольство, «правда, официально ещё и существуют некоторые русские фирмы, но за ними фактически стоят те же самые евреи: без посредника еврея ничего нельзя купить и заказать»70. (В большевицких изданиях, например в книге Каюрова71, действовавшего тогда в Петрограде, не преминули приврать, что в мае 1915 при погроме немецких фирм и магазинов в Москве громили, якобы, и еврейские, — но это было не так, как раз наоборот: в момент немецкого погрома евреи вывешивали, из-за схожести фамилий на вывесках, охранительные надписи: «это магазин еврейский», и погромщики миновали их. Еврейская торговля в тыловой России за все годы войны никак не пострадала.)

На самых же верхах монархии — в болезненном окружении Григория Распутина — играла заметную роль маленькая группа весьма подозрительных лиц. Они вызывали негодование не только у правых кругов, — вот в мае 1916 французский посол в Петрограде Морис Палеолог записал в дневнике: «Кучка еврейских финансистов и грязных спекулянтов, Рубинштейн, Манус и др., заключили с ним [Распутиным] союз и щедро его вознаграждают за содействие им. По их указаниям, он посылает записки министрам, в банки и разным влиятельным лицам»72.

И действительно, если раньше ходатайством за евреев занимался открыто барон Гинцбург, то вокруг Распутина этим стали прикрыто заниматься облепившие его проходимцы. То были банкир Д. Л. Рубинштейн (состоял директором коммерческого банка в Петрограде, но и уверенно пролагал себе пути в окружение трона: управлял состоянием в. кн. Андрея Владимировича, через Вырубову был приглашён к Распутину, затем награждён орденом Св. Владимира и получил звание действительного статского советника, «ваше превосходительство»), И промышленник-биржевик И. П. Манус (директор петроградского Вагоностроительного завода и член правления Путиловского, в руководстве двух банков и Российского Транспортного общества, также в звании действительного статского).

Рубинштейн приставил к Распутину постоянным «секретарём» полуграмотного, но весьма оборотистого и умелого Арона Симановича, торговца бриллиантами, богатого ювелира (и что б ему «секретарствовать» у нищего Распутина?..)

Этот Симанович («лутчий ис явреев» — якобы написал ему «старец» на своём портрете) издал потом в эмиграции хвастливую книжицу о своей сыгранной в те годы роли. Среди разного бытового вздора и небылых эпизодов (тут же прочтём о «сотн[ях] тысяч казнённых и убитых евреев» по воле в. кн. Николая Николаевича)73, сквозь эту пену и залёты хвастовства просматриваются и некоторые фактические, конкретные дела.

Тут было и начатое ещё в 1913 «дело дантистов», большей частью евреев, «образовалась целая фабрика зубоврачебных дипломов», которые наводнили Москву74, — а с ними получали тут поселение, не подвергаясь военной службе. Таковых было около трёхсот (по Симановичу — 200). Лже-дантистов приговорили к заключению на год, но, по ходатайству Распутина, помиловали.

«Во время войны... евреи искали у Распутина защиты против полиции или военных властей», и, хвастался потом Симанович, к нему «обращалось очень много молодых евреев с мольбами освободить их от воинской повинности», что давало им возможность в условиях военного времени и поступить в высшее учебное заведение; «часто совершенно отсутствовала какая-нибудь законная возможность» — но Симанович, якобы, находил пути. Распутин «сделался другом и благодетелем евреев и беспрекословно поддерживал мои стремления улучшить их положение»75.

Говоря о кружке этих новых фаворитов, нельзя вовсе не упомянуть выдающегося авантюриста Манасевича-Мануйлова. Он побывал и чиновником м.в.д., и агентом тайной российской полиции в Париже; и он же продавал за границу секретные документы Департамента полиции; и вёл тайные переговоры с Гапоном; потом при премьер-министре Штюрмере исполнял «особые “секретные обязанности”»76.

А Рубинштейн вступил в поле общественности, перекупив газету «Новое время» (о ней в гл. 8), прежде враждебную к евреям. (В этом была, шутливо говоря, историческая справедливость: ведь Суворин приобрёл «Новое время» в 1876 на деньги варшавского банкира Кронеберга, и первое время она была благожелательна к евреям, и в ней сотрудничал ряд еврейских авторов. Но, начиная с русско-турецкой войны, газета круто развернулась и «перешла в лагерь реакции», а «в еврейском вопросе... не знала границ для ненависти и недобросовестности»77.) В 1915 премьер Горемыкин и министр внутренних дел Хвостов-младший помешали попыткам Рубинштейна купить «Новое время»78, но позже покупка состоялась, — впрочем, уже близко к революции, так что мало и пригодилась. (Ещё одна правая газета «Гражданин» тоже была частично перекуплена Манусом.)

Эту группу С. Мельгунов наградил прозвищем «“квинтета”, обделывавшего свои дела в царской “прихожей”»79 — через Распутина. И при власти Распутина — то была уже не мелочь: в острейшей близости к трону и в опаснейшей силе влияния на ход общероссийских дел находились подозрительные фигуры. Английский посол Бьюкенен считал, что Рубинштейн связан с германской разведкой80. Не исключено, что так по сути и было.

Активное развитие германского шпионажа в России и связь его со спекулянтами тыла понудила генерала Алексеева летом 1916 испросить высочайшее соизволение на право расследования не только в районе, подведомственном Ставке, — и так создалась «Следственная комиссия генерала Батюшина». И первой мишенью её стал банкир Рубинштейн, подозреваемый в «спекулятивных операциях с немецким капиталом», финансовых операциях в пользу неприятеля, дискредитировании рубля, переплате заграничным агентам при заказах интендантства и в спекуляции хлебом на Волге. И Рубинштейн был распоряжением министра юстиции Макарова арестован 10 июля 1916 с обвинением в государственной измене81.

Самым настойчивым ходатаем за Рубинштейна, которому грозило 20 лет каторги, была сама царица. Уже через два месяца после его ареста Александра Фёдоровна просила Государя, чтобы Рубинштейна «потихоньку услали в Сибирь и не оставляли бы здесь для раздражения евреев», «поговори насчёт Рубинштейна» с Протопоповым. Через две недели сам и Распутин шлёт телеграмму Государю в Ставку: что и Протопопов «умоляет, чтобы ему никто не мешал», также и контрразведка... «Ласково беседовал об узнике, по-христиански». — Ещё через три недели А. Ф.: «Насчёт Рубинштейна, он умирает. Телеграфируй... немедленно [на Северо-Западный фронт]... передать Рубинштейна из Пскова министру внутренних дел», то есть всё тому же ласковому христианину Протопопову. И на следующий день: «Надеюсь, ты телеграфировал насчёт умирающего Рубинштейна». — И ещё через день: «Распорядился ли ты, чтобы Рубинштейн был передан министру внутренних дел? иначе он помрёт, оставаясь в Пскове, — пожалуйста, милый!»82.

И 6 декабря Рубинштейн был освобождён — за 10 дней до убийства Распутина, в крайнее для себя время, как последняя распутинская услуга. Сразу же за убийством отставлен и ненавидимый царицею министр Макаров. (А большевиками вскоре расстрелян.) — Впрочем, с освобождением Рубинштейна следственное дело не было тотчас прекращено, он арестован снова, — но в спасительную Февральскую революцию Рубинштейн был, среди томимых узников, освобождён толпой из петроградской тюрьмы и покинул неблагодарную Россию, как, вовремя, и Манасевич, и Манус, и Симанович. (Впрочем, Рубинштейна ещё встретим.)

Весь этот тогдашний тыловой разгул грабежа государственного достояния — нам, жителям 90-х годов XX века, видится лишь малой экспериментальной моделью... Но общее — в самодовольном и бездарном правлении, при котором сама судьба России уплывала из рук её правителей.

 

На почве дела Рубинштейна Ставка санкционировала ревизию нескольких банков. Кроме того, началось и следственное дело против киевских сахарозаводчиков — Хепнера, Цехановского, Бабушкина и Доброго. Эти — получили разрешение на вывоз сахара в пределы Персии, и отправили много сахара, но через персидские таможенные посты на персидский рынок прошло немного, остальной сахар «исчез», однако были сведения, что он прошёл транзитом в Турцию, союзницу Германии. А в Юго-Западном крае, центре российской свеклосахарной промышленности, сахар внезапно сильно вздорожал. Дело сахарозаводчиков начато было грозно, но комиссия Батюшина не доследовала его, перечислили к киевскому судебному следователю, тот — выпустил их предварительно из тюрьмы, а затем нашлись ходатаи у трона.

Да и саму комиссию Батюшина, столь важную, — не сумели составить достойно, добротно. О бестолковом ведении ею следствия по делу Рубинштейна пишет сенатор Завадский83. Пишет в воспоминаниях и ставочный генерал Лукомский, что один из ведущих юристов комиссии полковник Резанов, несомненно знающий, оказался картёжник и любитель ресторанной жизни с возлияниями; другой, Орлов, — оборотень, который после 1917 послужил и в петроградской ЧК, а затем — у белых, потом провокационно вёл себя в эмиграции. Состояли там, очевидно, и другие подозрительные лица, кто-то не отказался и от взяток, вымогали выкупы у арестованных. Рядом бестактностей комиссия возбудила против себя военно-судебное ведомство в Петрограде и старших чинов министерства юстиции.

Однако и не одна Ставка занялась вопросом о спекулянтах, и именно в связи с деятельностью «вообще евреев». 9 января 1916 временный директор Департамента полиции Кафафов подписал секретное распоряжение — циркулярно всем губернаторам, градоначальникам и губернским жандармским управлениям. Но «разведка» общественности почти сразу вырвала этот секрет — и уже ровно через месяц, 10 февраля, Чхеидзе в Государственной Думе, оттесняя все очередные и срочные вопросы, прочёл этот документ с кафедры. А было в нём не только что «евреи... заняты революционной пропагандой», но и «помимо преступной агитации... избрали ещё два важных фактора — искусственное вздорожание предметов первой необходимости и исчезновение из обращения разменной монеты» — скупают её, а через то «стремятся внушить населению недоверие к русским деньгам»: что «русское правительство обанкротилось, так как не имеет металла даже для монеты». А целью всё это имеет, в оценке циркуляра, — «добиться отмены черты еврейской оседлости, так как настоящий момент они считают наиболее благоприятным для достижения своих целей путём поддержания смуты в стране». Никаких мер при этом Департамент не предлагал, а сообщал «для сведения»84.

На это отозвался Милюков: «К евреям применяют растопчинский приём: их выводят перед раздражённой толпой и говорят: вот виновные, берите их и расправляйтесь как знаете»85.

А в тех же днях в Москве полиция оцепила биржу на Ильинке, стала проверять документы оперирующих там, и обнаружила 70 евреев без права жительства в Москве; такая же облава произошла и в Одессе. Это тоже внеслось в думский зал — и, сотрясая его, разгорелось то, чего так опасался ещё годом раньше Совет министров: «в настоящих условиях недопустимо возбуждение в Государственной Думе прений по еврейскому вопросу, которые могут принять опасные формы и явиться поводом к обострению национальной розни»86. Но прения начались, и продолжались сквозь несколько месяцев.

С наибольшей силой и страстью, как он один умел говорить, передавая слушателям всё возмущение сердца, высказался о циркуляре Департамента полиции — Шингарёв: «Нет той гнусности, нет того безобразия, которого не проделало государство, надругаясь над евреем, и государство христианское... огульно клеветать на целую народность... Оздоровление русской жизни только тогда и возможно... когда вы вынете эту занозу, эту болячку государственной жизни — травлю национальностей... Больно за русское управление, стыдно за русское государство». Русская армия осталась в Галиции без снарядов — «это евреи что ли сделали?». И «дороговизна вызвана массою сложных причин... Почему же в циркуляре написали только про евреев, почему не написали про русских и др.?». Ведь дороговизна повсеместна. И то же — с исчезновением разменной монеты. «А ведь это написано в циркуляре Департамента полиции»!87

Не оспоришь.

Хорошо писать циркуляры в глубинных канцеляриях — а как поёжисто выходить перед разгневанным парламентом. Никуда не денешься, вытащен на трибуну Думы и сам автор циркуляра Кафафов: да циркуляр же, мол, не сопровождался никакими распорядительными действиями, он был направлен не в гущу населения, а к властям на местах, для сведения, а не для принятия мер, — и возбудил страсти лишь после того, как был продан «малодушны[ми]» служащими и оглашён с этой трибуны. Но вот, жалуется Кафафов, почему-то же не оглашены здесь другие секретные циркуляры, наверно тоже известные общественности, например, в мае 1915, он же подписал и такой циркуляр: «Среди некоторой части населения Империи в настоящее время разжигается крайнее озлобление против евреев», и Департамент «просит принять самые решительные меры к недопущению каких-нибудь выступлений в этом направлении», насильственных действий населения против евреев, «самыми решительными мерами пресекать в самом зародыше начавшуюся в некоторых местностях агитацию, не давая ей развиться в погромные вспышки». Или вот, тоже месяц назад, в начале же февраля, распоряжение в Полтаву: усилить осведомлённость, дабы «иметь возможность своевременно предупредить попытку погрома евреев»88.

Почему же, жаловался он, — таких распоряжений разведка общественности не берёт, пусть себе текут в тишине?

Выступая пламенно, Шингарёв, однако, тут же и предупредил, что Дума не должна «дать развиться прениям в этом огромном потоке безбрежного еврейского вопроса». Но — именно это и произошло от оглашения того циркуляра. Да и сам Шингарёв неосторожно толкнул прения к тому, отойдя от защиты евреев и назвав, что изменники-то — именно русские: Сухомлинов, Мясоедов да генерал Григорьев, позорно сдавший Ковенскую крепость89.

А это вызвало свой ответ. Марков ему возразил, что о Сухомлинове он не имеет права высказываться, ибо тот лишь под следствием. (Много цветов успеха сорвал Прогрессивный Блок на Сухомлинове, но к концу уже Временного правительства и сами вынуждены были признать, что — с пустышкой носились, никакой измены не было.) Мясоедов уже был осуждён и повешен (а есть данные, что тоже дутая история), Марков только прибавил, что «Мясоедов был повешен в компании шести... евреев шпионов» (факт не известный мне, Мясоедов был судим в одиночку), и вот, мол, таков процент90.

Среди нескольких пунктов с трудом склеенной в августе 1915 программы Прогрессивного Блока — «автономия Польши» уже звучала призрачно, когда вся Польша отдана немцам; «уравнение крестьян в правах» — не с правительства надо было требовать, Столыпин это уравнение уже давно провёл, а не утверждала его как раз Дума, именно в соревновании с равноправием евреев; итак, «вступление на путь постепенного ослабления ограничений в правах евреев», при всей оглядчивой уклончивости этой формулировки, выступало теперь как главный пункт программы Блока. Депутаты-евреи входили в Прогрессивный Блок91, а в печати на идише оглашали: «Еврейство желает Прогрессивному Блоку счастливого пути!»

И вот теперь, после изнурительных 2-х без малого лет войны, после фронтовых потерь и при кипящем раздражении в тылу, крайне-правые бросали упрёки: «Вы поняли, что перед народом надо разъяснить своё умолчание о немецком засилье, своё умолчание о борьбе с дороговизной и своё излишнее рвение к равноправию евреев». Какие требования «вы предъявляете теперь, во время войны, к правительству, — иначе гоните его вон и только то правительство признаете, которое даст равноправие евреям». Но не «давать же равноправие сейчас, именно теперь, когда все накалены до бешенства против евреев; ведь этим вы наталкиваете на этих несчастных евреев»92.

Против того, что якобы кипит народный гнев, возражает депутат Фридман: «На этом тёмном фоне еврейского гнёта светлым пятном выделяется одно бытовое явление, которое я не могу обойти молчанием: это есть отношение русского населения внутренних губерний к евреям-беженцам, которые прибыли туда». Эти беженцы-евреи «встречают гостеприимство и помощь». Это «залог нашего будущего, залог нашего единения с русским народом». Но настойчиво винит во всех еврейских злоключениях — правительство, и снова до той высоты обвинения, что «погромы никогда не происходили, когда этого не желало правительство». И, через членов Государственной Думы, «я обращаюсь ко всему 170-ти-миллионному населению России... вашими же руками хотят занести нож над еврейским народом в России»93.

На это звучал ответ: да знают ли депутаты Думы настроение страны? «Страна не пишет в еврейских газетах, страна страдает, работает... и бьётся в окопах, вот там страна, а не в еврейских газетах, где сидят незнакомцы, работающие по неизвестным директивам». И уже вплоть до: «Зависимость печати от правительства это есть зло, но есть ещё большее зло: зависимость печати от врагов русского государства»94.

Как и предчувствовал Шингарёв, для либерального думского большинства теперь было бы нежелательно эти прения по еврейскому вопросу продолжать. Но уж как потянули цепь — её не остановишь. И потащился хвост и хвост выступлений — на 4 месяца, до полного закрытия осенней сессии, то и дело прорываясь между другими текущими делами.

Нет, обвиняли правые Прогрессивный Блок, в Думе не будет борьбы с дороговизной: «С банками, с синдикатами, стачками промышленников вы бороться не будете, ибо это значило бы, что вы стали бороться с еврейством». А вот, мол, продовольствие Петрограда «сдан[о] был[о] обновленческой управой на откуп двум иудеям — Левенсону и Лесману», Левенсону — снабжение столицы мясом, а Лесману — продовольственные лавки, и он нелегально продавал муку в Финляндию. И ещё много других примеров поставщиков, вздувающих дороговизну95. (Обелять перекупщиков никто из депутатов не взялся.)

А дальше — не могло не докатиться обсуждение и до жгучей во время войны проектной нормы. Как мы видели, она была возобновлена после революции 1905 года, но шаги к ослаблению её начались широким применением практики экстерна за гимназию и разрешением сдавать государственные экзамены евреям-медикам, получившим заграничные дипломы; и с дальнейшими послаблениями — но не отменой — в 1915, когда рухнула черта оседлости. Министр просвещения П. Н. Игнатьев (1915-16), весьма популярный в обществе (и никак не преследуемый после Февраля), ещё ослабил процентную норму в высшие учебные заведения.

И вот, весной 1916, этот вопрос продолжительно зазвучал в прениях ГД. Обсуждается смета министерства народного просвещения, и депутат из Одессы, профессор Новороссийского университета Левашев сообщает, что положение Совета министров 1915 (о приёме вне нормы детей евреев, состоящих в Действующей армии) — министерством просвещения вот произвольно распространено и на детей служащих Земгора, учреждений по эвакуации, госпиталей, а также и на лиц, [ложно] объявляющих себя на иждивении родственника, служащего в армии. И что вот в Новороссийском университете в 1915 на первый курс медицинского факультета принято всего 586 человек — «и из них 391 евреев», то есть две трети, и только одна треть «оста[ё]тся для других народностей»; в Варшавский (Ростов-на-Дону): на юридический факультет принято евреев — 81%, на медицинский — 56%, на физико-математический — 54%96.

Гуревич возражает Левашеву: так вот и доказательство, что процентная норма вовсе не нужна: «Какой же смысл процентной нормы, когда даже в этом году, при возвышенном приёме евреев, и то оказалось возможным принять всех христиан, которые хотели поступить»? так что вам — нужны пустые аудитории? В маленькой Германии большое число еврейских профессоров — и Германия не гибнет97.

Возражение Маркова: «Университеты пусты, [оттого что] русские студенты взяты на войну, а туда [в университеты] шлют массу евреев». «Спасаясь от воинской повинности», евреи «в огромном количестве наполнил[и] сейчас Петроградский университет и выйд[ут] через посредство его в ряды русской интеллигенции... Это явление... бедственно для русского народа, даже пагубно», ибо всякий народ — «во власти своей интеллигенции». Русские «должны охранять свой верхний класс, свою интеллигенцию, своё чиновничество, своё правительство; оно должно быть русским»98.

Ещё через полгода, осенью 1916, к этому вопросу вернётся депутат Фридман, спросит Думу опять: так что, «пусть лучше наши университеты пустуют... пусть Россия останется без интеллигентных сил... лишь бы там не было много евреев?»99.

С одной стороны, конечно был прав Гуревич: зачем аудиториям пустовать? каждый пусть занимается своим делом. Но, так поставив вопрос, не подтвердил ли он правым их подозрения и горечь: значит, дело наше не общее? дело одних — воевать, а других — учиться?

(Да вот и мой отец — покинул Московский университет не доучась, добровольно пошёл воевать. Тогда казалось — жребий влечёт единственно так: нечестно не идти на фронт. Кто из тех молодых русских добровольцев, да и кто из оставшихся у кафедр профессоров? — понимал, что не всё будущее страны решается на передовых позициях войны. Куда идёт эпоха — вообще никто не понимал в России, да и в Европе.)

Весной 1916 прения по еврейскому вопросу были остановлены как вызывающие нежелательное возбуждение в обществе. Но к теме национальностей свернула и поправка закона о волостном земстве. Впервые создаваемое волостное земство обсуждалось зимой с 1916 на 1917, в последние думские месяцы. И вот, когда главные думские ораторы что-то ушли в буфет или на квартиры уехали, в зале сидела лишь половина смирных депутатов, сумел добраться до трибуны и вятский крестьянин Тарасов, кого никогда тут и не услышишь. И робко пробирался к сути так: Например, поправка к закону «принимает всех, и евреев, скажу, и немцев — кто бы ни приехал в нашу волость. Так что этим какое право предоставляется?... Эти лица, приписавшиеся [к волости]... они ведь то место займут, а крестьяне остаются совершенно без всякого внимания... Если будет председателем волостной земской управы еврей, а его супруга делопроизводителем или секретарём, так что это, крестьянам дают право?... Что же будет, где будут крестьяне?... Вот, наши доблестные воины вернутся и какие будут им права предоставлены? Стоять на задней линии; а как во время войны — так на передовых позициях крестьяне-то все в серых шинелях... Не вносите вы таких поправок, которые совершенно противоречат быту практической крестьянской жизни, а именно, не давайте права участия в выборах в волостном земском самоуправлении евреям и немцам, ибо таковые народности, они не принесут не только какой-либо пользы населению, а громаднейший вред, и беспорядки будут чинимы в стране. Мы, крестьяне, не поддадимся этим национальностям»100.

А тем временем — публичная кампания за еврейское равноправие продолжалась. В поддержку были привлечены и организации, прежде никак не касательные к этому, как например гвоздевская Рабочая группа, представлявшая интересы русского пролетариата. Весной 1916 Рабочая группа подтвердила, что ей известно: «реакция» (подразумевалось правительство и аппарат м.в.д.) «открыто подготовляет всероссийский погром» евреев. И Козьма Гвоздев повторил эту чушь на съезде военно-промышленных комитетов. — В марте 1916 Рабочая группа обращается с письмом к Родзянке, протестуя и против того, что Дума прекратила прения по еврейскому вопросу как вызывающие возбуждение; за это группа обвиняла уже и саму Думу в потворстве антисемитам: «Поведение большинства Государственной думы в заседании от 10 марта фактически явилось прямой поддержкой и подкреплением антисемитской погромной политики господствующего курса... Думское большинство своей поддержкой боевого антисемитизма господствующих кругов наносит опасный удар делу самозащиты страны»101. (Не согласовались, не поняли, что в Думе левая-то сторона и нуждалась погасить прения.) — Рабочих поддерживали и «еврейские группы», по донесению петроградского Охранного отделения в октябре 1916 «переполнившие ныне столицу и ведущие беспартийную, но резко враждебную власти политику»102.

А что же власти? Прямые документы неизвестны, но в сменных министерских составах 1916 года, видимо, уже серьёзно готовился акт о еврейском равноправии. О том не раз упоминал Протопопов и ему, очевидно, уже удалось значительно уговорить Николая II. (Протопопов ещё и потому мог спешить, чтобы перекрыть начавшуюся против него кампанию от левых кругов.) — А последний к революции начальник петроградского Охранного отделения ген. Глобачёв в своих воспоминаниях пишет, со слов последнего же министра юстиции Добровольского, что «проект закона о равноправии евреев был уже приготовлен [в предреволюционные месяцы] и, по всей вероятности, закон был бы объявлен на Пасху 1917»103.

Но Пасха 1917 наступила уже не при этих властях. Сбылись острые желания наших радикалов и либералов.

«Всё для победы!» — да, но «не с этой властью!» И русская и еврейская общественность, и пресса оставались вполне преданы Победе, даже первые раззадорщики её, — но только не с этим правительством! не с этим царём! Они были в запале всё того же уверенного соображения, с которым начали войну, простого и гениального: ещё на ходу этой войны (а то потом будет трудней) и непрерывно побеждая Германию, — сбросить царя и сменить государственный строй. А тогда — наступит и еврейское равноправие.

 

Мы рассмотрели во многих подробностях всеразличные обстоятельства, сопровождавшие 120-летнюю совместную жизнь русских и евреев в одном государстве. Одни из сложностей разрешались с ходом времени, другие возникали и набухли в последние годы — вот, к весне 1917. Но эволюционность развития определённо брала верх и обещала строительную основательность впереди.

И в этот самый момент разнесло взрывом вместе с государственным устройством России — и все плоды эволюции, и военное устояние, оплаченное многою кровью, и надежды на расцветную жизнь, — произошла Февральская революция.

 

1. Краткая Еврейская Энциклопедия (далее — КЕЭ): 1976 — ... [продолж. изд.], т. 2, Иерусалим: Общество по исследованию еврейских общин, 1982, с. 313-314, статистика на 1900 год.

2. В. И. Ленин. ПСС: В 55-ти т. 1958-1965, т. 49, с. 64.

3. А. Воронель // “22”: Общественно-политический и литературный журнал еврейской интеллигенции из СССР в Израиле. Тель-Авив, 1986, № 50, с. 155.

4. КЕЭ, т. 7, с. 356.

5. Д. С. Пасманик. Русская революция и еврейство (Большевизм и иудаизм). Париж, 1923, с. 143.

6. КЕЭ, т. 7, с. 356.

7. В. В. Шульгин. «Что нам в них не нравится...»: Об Антисемитизме в России. Париж, 1929, с. 67.

8. КЕЭ, т. 7, с. 356.

9. Пасманик, с. 144.

10. Г. Б. Слиозберг. Дела минувших дней: Записки русского еврея: В 3-х т. Париж, 1933-1934, т. 3, с. 316- 317.

11. Я. Г. Фрумкин. Из истории русского еврейства // [Сб.] Книга о русском еврействе: От 1860-х годов до Революции 1917 г. (далее — КРЕ-1). Нью-Йорк: Союз Русских Евреев, 1960, с. 85-86.

12. Слиозберг, т. 3, с. 324.

13. Пасманик, с. 144.

14. Например: КЕЭ, т. 7, с. 357.

15. о. Георгий Шавельский. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота: В 2-х т., т. 1, Нью-Йорк, Изд-во им. Чехова, 1954, с. 271.

16. Михаил Лемке. 250 дней в царской Ставке (25 сент. 1915 -2 июля 1916). Пг.: ГИЗ, 1920, с. 353.

17. Прогрессивный блок в 1915-1917 гг. (продолж.) // Красный архив: Исторический журнал Центрархива РСФСР. М.: ГИЗ, 1922-1941, т. 52, 1932, с. 179.

18. Г. С. Думбадзе [Воспоминания] // Библиотека-фонд «Pуccкое Зарубежье» (БФРЗ), ф. 1, А-9, с. 5.

19. о. Георгий Шавельский, т. 1, с. 272.

20. Лемке, с. 37.

21. о. Георгий Шавельский, с. 272, 273.

22. Новая Заря, Сан-Франциско, 1960, 7 мая, с. 3.

23. Лемке *, с. 325.

24. КЕЭ, т. 2, с. 24.

25. КЕЭ, т. 7, с. 356.

26. о. Георгий Шавельский, с. 271.

27. КЕЭ, т. 7, с. 357.

28. Слиозберг, т. 3, с. 325.

29. Документы о преследовании евреев // Архив Русской Революции, издаваемый И. В. Гессеном (далее — АРР). Берлин: Слово, 1922-1937, т. XIX, 1928, с. 245-284.

30. А. Л. Гольденвейзер. Правовое положение евреев в России // KPE-l, c. 135.

31. Г. Я. Аронсон. В борьбе за гражданские и национальные права: Общественные течения в русском еврействе // КРЕ-1, с. 232.

32. Новое время, 1917, 13 апр., с. 3.

33. Слиозберг, т. 1 / Вступит, статья В. Жаботинского, с. xi.

34. Л. Андреев. Первая ступень // Щит: Литературный сборник / Под ред. Л. Андреева, М. Горького и Ф. Сологуба. 3-е изд., доп., М.: Русское Общество для изучения еврейской жизни, 1916, с. 5.

35. Слиозберг, т. 3, с. 343-344.

36. Там же, с. 344.

37. Лемке*, с. 310.

38. Слиозберг, т. 3, с. 345.

39. Д-р. Г. А. Зив. Троцкий: Характеристика. По личным воспоминаниям. Нью-Йорк: Народоправство, 1921, с. 60-63.

40. Герман Бернштейн // Речь, 1917, 30 июня, с, 1-2.

41. Прогрессивный блок в 1915-1917 гг. // Красный архив, 1932, т.50-51, с. 136.

42. Международное финансовое положение царской России во время мировой войны // Красный архив, 1934, т. 64, с. 5-14.

43. [Доклад П.Н. Милюкова в Военно-морской комиссии Госуд. Думы 19 июня 1916 г.] // Красный архив, 1933, т. 58, с. 13-14.

44. Encyclopedia Judaica, Jerusalem, 1971, vol. 14, p. 961.

45. А. Солженицын. Красное Колесо, т. 3, М.: Воениздат, 1993, с. 259-263.

46. Тяжёлые дни. Секретные заседания совета министров, 16 июля - 2 сентября 1915. / Сост. А.Н. Яхонтов // АРР, 1926, т. XVIII, с. 47-48, 57.

47. Там же, с. 12.

48. КЕЭ, т. 7, с. 358-359.

49. Там же, с. 359.

50. Слиозберг, т. 3, с. 341.

51. Я. Л. Тейтель. Из моей жизни за 40 лет. Париж: Я. Поволоцкий и Ко., 1925, с. 210.

52. Слиозберг, т. 3, с. 342.

53. КЕЭ, т. 2, с. 345.

54. Д. Львович. Л. Брамсон и союз ОРТ // Еврейский мир: Сб. И. Нью-Йорк: Союз русских евреев в Нью-Йорке, 1944, с. 29.

55. И. М. Троцкий. Самодеятельность и самопомощь евреев в России (ОПЕ, ОРТ, ЕКО, ОЗЕ, ЕКОПО) // КРЕ-1, с. 479-480, 485-489.

56. Аронсон. В борьбе за... // КРЕ-1, с. 232; И. Троцкий. Самодеятельность... // Там же, с. 497.

57. Аронсон. В борьбе за... // КРЕ-1, с. 232.

58. И. Троцкий. Самодеятельность... // Там же, с. 484.

59. Аронсон. В борьбе за... // Там же, с. 230.

60. Слиозберг, т. 3, с. 329-331.

61. Д. Азбель. До, во время и после // Время и мы (далее — ВМ), Нью-Йорк-Иерусалим-Париж, 1989, № 104, с. 192-193.

62. Лемке, с. 468.

63. КЕЭ, т. 7, с. 357.

64. АРР, 1928, т. XIX, с. 274, 275.

65. Лемке, с. 792.

66. Лемке, с. 792.

67. С. С. Ольденбург. Царствование Императора Николая II, т. 2, Мюнхен, 1949, с. 192.

68. Из записной книжки архивиста. Сообщ. М. Паозерского // Красный архив, 1926, т. 18, с. 211-212.

69. Государственная Дума — Четвёртый созыв (далее — ГД-4): Стенографический отчёт. Сессия 5, Пд., 1917, заседание 7, 22 нояб. 1916, с. 366-368.

70. Политическое положение России накануне Февральской революции // Красный архив, 1926, т. 17, с. 17, 23.

71. В. Каюров. Петроградские рабочие в годы империалистической войны. М., 1930.

72. Морис Палеолог. Царская Россия накануне революции. М.; Пд.: ГИЗ, 1923, с. 136.

73. А. Симонович. Распутин и евреи. Воспоминания личного секретаря Григория Распутина // [Сб.] Святой чёрт. Тайна Григория Распутина: Воспом., Документы, Материалы следств. комиссии. М.: Книжная Палата, 1991, с. 106-107.

74. Слиозберг, т. 3, с. 347.

75. Симанович // [Сб.] Святой чёрт, с. 89, 100, 102, 108.

76. С. П. Мельгунов. Легенда о сепаратном мире. Канун революции. Париж, 1957, с. 263, 395, 397.

77. Еврейская Энциклопедия (далее — ЕЭ): В 16-ти т. СПб.: Общество для Научных Еврейских Изданий и Изд-во Брокгауз-Ефрон, 1906-1913, т. 11, с. 758, 759.

78. Письмо министра внутренних дел А. Н. Хвостова Председателю совета министров И.Л. Горемыкину от 16 дек. 1915 // Дело народа, 1917, 21 марта, с. 2.

79. Мельгунов, с. 289.

80. Там же, с. 402.

81. В. Н. Семенников. Политика Романовых накануне революции. От Антанты — к Германии. М.; Л.: ГИЗ, 1926, с. 117, 118, 125.

82. Письма императрицы Александры Федоровны к Императору Николаю II / Пер. с англ. В. Д. Набокова, т. 2, Берлин: Слово, 1922, с. 202, 204, 211, 223, 225, 227.

83. С. В. Завадский. На великом изломе // АРР, 1923, т. VIII, с. 19-22.

84. АРР, 1928, т. XIX, с. 267-268.

85. ГД-4, сессия 4, заседание 18, 10 февр. 1916, с. 1312.

86. АРР, 1926, т. XVIII, с. 49.

87. ГД-4, сессия 4, заседание 33, 8 марта 1916, с. 3037-3040.

88. Там же, заседание 34, 10 марта 1916, с. 3137-3141.

89. Там же, заседание 33, 8 марта 1916, с. 3036-3037.

90. Там же, заседание 53, 9 июня 1916, с. 5064.

91. КЕЭ, т. 7, с. 359.

92. ГД-4, сессия 4, заседание 19, 11 февр. 1916, с. 1456; заседание 28, 29 февр. 1916, с. 2471.

93. ГД-4, сессия 4, заседание 19, 11 февр. 1916, с. 1413-1414, 1421, 1422.

94. Там же, с. 1453-1454; заседание 28, 29 февр. 1916, с. 2477.

93. ГД-4, сессия 4, заседание 19, 11 февр. 1916, с. 1413-1414, 1421, 1422.

94. Там же, с. 1453-1454; заседание 28, 29 февр. 1916, с. 2477.

97. ГД-4, сессия 4, заседание 37, 15 марта 1916, с. 3392.

98. Там же, заседание 19, 11 февр. 1916, с. 1456; заседание 37, 15 марта 1916, с. 3421; заседание 53, 9 июня 1916, с. 5065.

99. ГД-4, сессия 5, заседание 2, 3 нояб. 1916, с. 90.

100. Там же, заседание 15, 13 дек. 1916, с. 1069-1071.

101. К истории гвоздевщины // Красный архив, 1934, т. 67, с. 52.

102. Политическое положение России накануне Февральской революции // Красный архив, 1926, т. 17, с. 14.

103. К. И. Глобачёв. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего Начальника Петроградского Охранного Отделения. Декабрь 1922 / Хранение Колумбийского университета, машинопись, с. 41.