Солженицын Александр Исаевич. Биография Солженицына. Произведения

Биография Солженицына

Архипелаг ГУЛАГ

Угодило зернышко промеж двух жерновов

Раковый корпус

Двести лет вместе

Красное колесо

Россия в обвале

Другие произведенияОдин день Ивана ДенисовичаМатренин дворРазмышления над февральской революциейПасхальный крестный ходПутешествия вдоль ОкиНастенькаНа изломах МолоднякЖелябугские выселкиДва рассказа "Эго"Два рассказа "На краях"БогатырьАбрикосовое вареньеСлучай на станции "Кочетовка"Дороженька Часть 1 (Главы 1-4)Дороженька Часть 2 (Главы 5-11)Адлиг ШвенкиттенЖить не по лжи!



Дороженька Часть 2 (Главы 5-11)

Глава 5. Беседь
44

...восстановить каторгу

и смертную казнь через повешение.

(Из Указа Президиума ВерховногоСовета,

апрель 1943.)

Я там не жил. Я не там родился.

И уже не побываю там.

А ведь вот как сердцем природнился

К этим недобычливым местам...

Топь. Да лес. Пшеница не возьмётся.

Нет бахчей. Сады родят не буйно.

По песку к холодному болотцу

Только рожь да бульба.

На пригорках — серые не машущие млыны.

На толоках — жёлтые без запаха цветы.

Церкви обезглавленные... Срубы изб унылых...

Гати хлипкие... Изгнившие мосты...

Турск, Чечерск, Мадоры и Святое...

Жлобин... Рогачёв...

Что-то я оставил там такое,

Что уж больше не вернётся нипочём...

Вечно быть готовым в путь далёкий,

Заставлять служить и самому служить, —

Снова мне таким бездумно лёгким

Никогда не быть.

Отступаем — мрачен, наступаем — весел,

Воевал да спирт тянул из фляги.

Ола. Вишеньки. Шипарня. Беседь.

Свержень. Заболотье. Рудня-Шляги.

Страх, и смех, и смерть солдатская простая...

Днепр и Сож. Березина _______и Друть.

Что-то я такое там оставил, —

Не вернуть...

Доходя до быстрой мути Сожа,

В прутняке, в осиновых лесках,

Осенью холодной и погожей

Медленная Беседь стынет в берегах

Озерком без ряби и без стрежня.

Изжелта-багряный прибережник

Ветви вполреки переклоняет...

В тихую погоду

45

Слышно, как на воду

Дерево листы свои роняет...

Хорошо сюда прокрасться в тишине,

Белку высмотреть, услышать мыши шорох, —

Хорошо сюда вомчаться на коне,

В хлёст ветвей, копытом в жёлтый ворох,

Выпугнуть ушкана-зайченёнка —

«Э-ге-ге!» — кричать ему вдогонку.

Мы ж врубились в эту дремлющую глушь

Шалыми размахами армейских топоров,

Со змеиным стрепетом катюш,

В перегуле пушек, под моторный рёв.

От Десны рванувши вёрст на двести,

Мы за Сожем с ходу заняли плацдарм

И, пройдя, покинули деревню Беседь

Штабам, журналистам, комиссарам.

Тяжек был плацдарм Юрковичи-Шерстин.

Много мы оставили голов

У его поваленных осин,

У его разваленных домов.

Жилку тонкую единственного моста

Мины рвали...

Что ни день — в атаку подымались ростом —

И в сырые норы уползали.

Тёмной ночью осени, отрезанных от армии,

Били нас, толкали нас в чёрную реку —

Бой по расширению плацдарма!

Кто поймёт твой ужас и твою тоску?

Вся в воронках мёртвая, открытая земля...

Всё изрыто, всё, что можно рыть, —

Ни бревёнышка, ни локтя горбыля

Над собой окопчик перекрыть.

День и ночь долбят, долбят, долбят

В тесноту людскую,

И не ляжет ни один снаряд

Впустую...

В рыжей глине пепельные лица,

Штык копнёшь — она уже мокра, —

Деться некуда! Убогий клок землицы,

Километра два на полтора.

Нас и нас клюют из самолётов,

Нас и нас секут из миномётов,

Шестиствольным прошипеть, прорявкать скрипунам —

Жмись к земле! И эти все — по нам!..

День и ночь сапёры мост латают,

И в воде связисты ловят провода, —

Немцы сыпят, сыпят на мост — и сливает

С моста розовенькая вода...

Связь наладят — и с Большой Земли

Сыпят, сыпят в Бога, в крест и в веру:

— Залегли,

Такую вашу мать?

До последнего бойца и офицера

НА — СТУ — ПАТЬ!!!

————

Как-то раз в щели, на вымокшей соломке,

Дудку стебелька бессмысленно жуя,

Опрокинулся, не знаю — я? не я?..

Я не слышал — били тихо? громко?

Плохо видел — что? темно? светло?

46

Вся душа — одно дупло,

И направить — ничего не мог.

Я отерп, не помнил я ни прежних лет, ни дома,

Только вот жевал, жевал трубчатый стебелёк

Соломы,

И дрема душила как стена.

В щель — боец, с земли переклонённый:

«Где комбат?.. Товарищ старший лейтенант!

Вызывают! В штаб дивизиона!»

Штаб? Какой там штаб?.. Ах, штаб!.. Да будь ты трижды!

Где-то живы люди? Пусть живут, но лишь бы

Нас не трогали. Да драть их в лоб с комдивом —

Это вылезать и ехать под обстрел?

Мост-то как? Неуж’ на диво

Цел?

Ха, гляди! Культурно рус воюет!

Год назад не встретить бы такую

Распорядливую переправу:

Вскачь коней! Шофёры — газ! Не кучась,

С правого — на левый, с левого — на правый, —

Есть ещё солдаты на Руси!

Ветерком на левый берег, в кручу —

Выноси!

И теперь уж рад, что я хоть на час вызван

Из проклятых мест, из чёрной ямы той,

Глубоко вдыхая воздух жизни,

Медленно я ехал просекой лесной.

Лес бурлил. Здесь двигались открыто.

На пору худую блиндажи покрыты

Были в два, и в три, и даже в шесть накатов.

Как всегда, шофёры первыми наглели —

Заведя машины мелко в апарели,

Под осколки выставили скаты.

ПМП∗, конюшни, склады — не ступить!

Лес редя, стволы пилили и валили,

Тракторами к котлованам их тащили,

И дымили кухни, и топить

Собирались баньку полевую,

Батарея пушек занимала огневую,

Батарея гаубиц с поляны надрывалась,

Раздавали водку радостной толпе, —

И в войну играло, и скрывалось

Только генеральское НП∗∗.

Как это устроено! — приди сюда из тыла —

Здесь передовая

И куда какая! —

Жить тебе не мило,

Свет тебе не мил, —

А приди сюда с передовой

— Тыл

Какой!..

————

Беседь — вся в сугробах серого песка.

Люди, лошади, машины — ни свободного домка.

Мастерские, рации — бомбёжкою не сдунь их! —

Всё забито в банях, всё забито в клунях.

Улицей мелькали в беленьких халатах

Девушки из медсанбата:

∗ Передовой медицинский пункт.

∗∗ Наблюдательный пункт.

47

Редко — скромная (солдатской истой доли

Волею? неволею? отведать привелось),

Больше — дерзкие, балованные в холе,

Набекрень кубанки на копне волос.

Из-за Сожа доносился бой,

Утомлённо били батареи.

Кроткое, неяркое, низко над землёй

Плыло солнце осени, не грея.

В штабе — занавески накрахмалены.

Бьют часы. Простелены дорожки из полсти.

На стене — плакаты: два — со Сталиным,

«Папа! Убей немца!», «Не забудем — не простим!»

Писари выскрипывали чётко.

Буркнули при входе: «Здравия желаем».

— «Как, орлы?» — «Да плохо». — «Что же?» — «Самоходка.

Что ни ночь — кидает. Отдыху не знаем».

...Как положено, комдив меня ругал:

— «Вот что... это... я тебя... не вызывал...

Думал — опытный... сумеешь... это... возлагал...

Ночью был налёт! по корпусу!! по штабу!!!

Кто стрелял?? Не знаешь? Ну, сбреши хотя бы...

Мне вот надо к ним, а спросят цели?.. не могу...

Вы — мышей не ловите на правом берегу!

Что-то я не вижу огневой культуры.

Можете итти!» Я — в дверь. Из двери — замполит:

— «Обер-лёйтенант! Здоров! Ты почему не брит?

Вот тебе газеты, вот тебе брошюры, —

Разъяснить, раздать. Провёл политбеседу —

“Смерть за смерть и кровь за кровь”?

На вот, переделай вновь

И верни, чтоб завтра же к обеду —

На бойцов доклады наградные:

Коротки одни, растянуты иные.

Подвиг Рыбакова как-то слишком выпячен,

Подвиг Иванова по стандарту выпечен».

Я шагнул — и помпохоз тут: «Подтверждайте ж факты!

Если потонуло трое карабинов —

Дайте акты!

А с бензином?

Против нормы пятерной перерасход?!

Дайте оправдательный отчёт!

Эй, Москва слезам не верит! Что, велик оклад?

Вычтем, вот в двенадцать с половиной крат!»

За рукав — парторг: «Ну, как там ваш народ?

Заявленья о приёме подаёт?

Твоего — не видно.

Покажи пример.

Стыдно! —

Офицер!»

Помначштаба: «На-ка вот армейские приказы.

Очень важные, знакомься, не спеши».

Тут начхим: «А как у вас противогазы?»

Тут и врач: «А баня как? А вши?»

Я — вслужился, знаю доблесть воина:

Козыряю — слушаю — не слышу.

Всё равно я сделаю по-своему,

А они по-своему опишут.

День не первый в армии, с порядками знаком.

Прикажите на небо — прищёлкну каблуком:

— «Разрешите ехать?» Но начальник штаба:

— «Оставайся ночевать. Торопишься — куда?

В волосах — соломка... У тебя там — баба

На плацдарме, да?»

48

Руку на плечо мне положив с приязнью:

— «Нержин! Ты когда-нибудь на настоящей казни

Был?..»

————

Там, где улица села кончалась

И кустился ельник, там, у свежего столба,

В уброд по песку глубокому сбиралась

Зрителей толпа:

Подполковники, майоры, лейтенанты,

Девушки-ефрейторы, мальчики-сержанты,

Смершевцы, врачи, политотдельцы,

Бабы здешние в платочках, мимоезжие гвардейцы.

Место лобное — нехитро, без затей.

Всё готово:

В бурых полосах, едва обтёсан, столб сосновый,

На столбе наставка, крюк на ней.

Ровно в пять дорогою из тыла

Подкатил по гати лёгкий «виллис».

Два полковника в машине было.

На средину вышли и остановились.

С узкими погонами юристов были оба —

Низенький еврей и русский, крутолобый.

Пистолетным ремешком играя,

Маленький визгливо крикнул: «Приведите!»

Вышли двое автоматчиков из свиты

И с заносом распахнули полотно сарая.

Вывели. Одет в гражданское, кой-как.

Полусонный. И соломка в волосах взлохмаченных.

Руки за спину связали. Смотрит озадаченно.

— Он не немец? — шепчут. Нет. Русак.

На толпу уставился. Меж автоматами хромая,

Подошёл спокойным вялым шагом.

— Не читали приговор... — Не знает!.. — Он не знает!..

Маленький полковник развернул бумагу,

Переправил матовую портупею

Щегольской планшетки.

Старшина с широкой красной шеей

Вынес и под столб поставил табуретку.

Неестественно, с руками за спиной,

Опустивши голову, глаза потупя,

Подсудимый стал, как тот актёр плохой,

Чтоб с галёрки видели, что он преступник.

Рваные портки. Ошмыганная блуза.

Слышал он? не слышал? как судья картавил:

«Именем Советского Союза...

Трибунал... дивизии... в составе...»

Не могли найти чтеца другого!

Торопливо выплюнет два слова,

За губой другие два оставит:

— «Родине... изменник... Николаев...

Будучи... немецких оккупантов...»

Напряжённо сгрудились, внимая,

Бабы робкие, лихие лейтенанты.

Рыжий столб лучом последним золотя,

Заходило солнце жёлтое за Сожем,

В трёх верстах, за лесом, в грохоте и дрожи,

В очередь пикируя, бомбили, залетя,

Переправу «юнкерсы» одномоторные.

Выше их, над ними, лёгкие, проворные,

«Яки» с «мессершмидтами»

Дрались,

49

И в дыму и в пламени валились вниз

Самолёты сбитые.

С переправы в «юнкерсов» зенитки

Густо и неметко хлопали.

Белые разрывы вспыхивали хлопьями.

...Эх, сейчас сапёры, вымокнув до нитки,

Брёвна уплывающие ловят, чем придётся.

И никто, никто туда не обернётся!

«По апрельскому указу... по статье... казнить...»

И не вскинут глаз, как подошла в зенит

Сквозь закатно-солнечную невидь,

Замерла над головами прямо

«Фокке-вульф сто восемьдесят девять» —

Рама.

Нет, гвардейцы видят. Вот её заметил

Из штабных один. За ним другой и третий,

Бросив слушать, головою запрокинулся,

Вот ещё, ещё — и вся толпа.

Кто-то от средины в сторону подвинулся,

Кто-то прочь шарахнулся сглупа.

Приговор умолк. С надеждой напряжённой

Поднял голову на смерть приговорённый,

Приглашая судей вместе умереть.

Ей, разведчику дотошному, сквозь трубы

Наше стадо до песчинки рассмотреть —

Много ли труда?!

Ну бы

Бомбочку сюда?!

И была, была одна минута:

Кто умрёт — качалось на весах,

Будто бы решалось не людьми, не тут, а —

В небесах.

Но — была ль она без бомбового груза

Или бомбы на другое берегла, —

Оставляя в силе «именем Союза»,

Рама дрогнула — и уплыла.

Все вздохнули. Застонал негромко

Подсудимый, опуская взор,

И полковник чёрный кое-как докомкал

Приговор.

Крутолобый раскатил поверх голов: «Понятно?!»

Грохот переправы... Тишина...

И тотчас же, очень аккуратно,

Приступил к работе старшина.

Ни движенья лишнего. На всё — ухватка:

В спину — толк! — к столбу направил, не грубя,

Там его поставил около себя,

Первый взлез и снасть проверил для порядка.

Крюк найдя добротным и хорошей —

Толстую верёвку,

Человека, не натужась, взвошил,

В петлю головой просунул ловко,

Петлю сузил, оглядел кругом —

Не легла ли ниже или выше, —

Спрыгнул — и мгновенно сапогом

Табуретку вышиб.

А повешенный, до смерти домолчав,

Застонал теперь, задёргался, хрипя.

Может, думал он, что он — кричал?

Может, помощи искал вокруг себя,

Когда стал он медленно кружиться,

Поворот за поворотом обходя, —

Словно бы искал он дружеские лица

50

И отвёртывался, не найдя.

За спиной его сгибались,

Разгибались

Десять пальцев — каждый по себе! —

Словно он считал свои мученья,

Словно пересчитывал мгновенья,

Прожитые на столбе.

Заслудило незакрытые глаза его,

Рот застыл, как корчился, дрожа, —

И не стало больше Николаева,

А остались два спинных тяжа:

Правый, левый — каждый сам собой,

То плечо подкинет, то тряхнёт ногой —

Как на ниточках невидимых Петрушка,

Как под током мёртвая лягушка

Танец небывалый, танец дикий

Выплясал и — весь...

— «Что с тобою, Нержин, погоди-ка!..

Ночевать останься!» — «Ехать надо. Шесть».

Утопая вязко по песчаной толче,

Расходились люди. Расходились молча.

Ночевать? Нескоро тут привыкнешь.

Легче ехать в ад плацдарменной ночи.

Николаев! Почему не крикнешь?!?

Почему — молчишь?..

51

* * *

В день, когда узнал я вас по имени,

Бытию и плоти вашей я не придал веры.

Это было в мае. Из болот, от Ильменя,

Мы пришли к Орлу, на солнечную Неручь.

Ни зерна ржаного. Ни плода. Ни огородины.

Край тургеневский, заброшенный и дикий...

Вот когда я понял слово Родина —

Над крестьянским хлебцем, спеченным из вики, —

Горьким, серым, твёрдым, как булыга,

В мелких чёрных блёстках, как угля кристаллах...

Сморщенная бабушка невсхожею ковригой

Нас, солдат голодных, угощала.

Были мы обстреляны и на пустое слово — кремни,

Но, видав под Руссой только ржавую болотистую мредь,

Мы сошлись на том, что здесь, за эту землю,

Как-то и не жалко умереть.

То весенним дождиком омыта,

То теплом безудержным облита,

Необсеяна, — травинками тянулась к благодати,

Колыхая радостную боль в солдате.

Перекрестки, церкви, избоньки косые

Оспины войны носили.

На горе алели на закате

Камни неживого Новосиля.

По овражкам — мирные ручьи.

В сочных рощах — соловьи!..

В полдень — пчёл жужжание. Степных цветов головки.

По колено — шелестящая _______духмяная трава.

И в стеблях её запутались листовки

О какой-то армии РОА,

О Смоленском Русском Комитете,

Имена незнаемые, Власов на портрете.

Не скрестясь в бою, — в листках, дождями съёженных,

Нам сдаваться предлагали нагло.

Так это казалось мертворожденно!

Так это немецким духом пахло!

И написано — чужой рукой, без боли,

Русскими? Не верилось никак.

И рассеивал-то их по полю

Равнодушный враг.

Но — пришлось поверить. Наши одноземцы

В униформе вражеской держали оборону

Намертво! дрались отчаянней, чем немцы! —

Для кого? — несчастные! — для чьей короны?..

Легче немцам было к нам попасть, чем русским.

Наши ваших, ой, не жаловали в плен!

...Помню дымный жаркий полдень под Бобруйском,

Взрывы складов и пожарищ тлен.

Закипающее торжество котла!

На дыбках и впереверть немецкие машины.

По шоссе катилась, ехала и шла

Наша победившая лавина.

Хруст крестов железных под ногами,

Треск противогазов под колёсами,

Туши восьмитонок под мостами,

Целенькие пушки под откосами,

Битюги, потерянно бродящие стадами,

«Фердинандов» обожжённых розовый металл,

Из штабных автобусов сверкание зеркал,

Фотоаппараты, рации и лампы,

Пламя по асфальту от разбитых ампул,

52

Ящиками порох, бочками бензин,

Шпроты вод норвежских и бенедиктин,

А навстречу, без охраны, бесконечной вереницей

Тысячами шли усталые враги,

У переднего записка: «Посылаю фрицев.

Кто там будет ближе — в плен им помоги».

Обессилевши, ложились у дороги и вставали,

И, поддерживая раненых, опять брели.

Их не трогали. Из них шофёров выкликали

И сажали за трофейные рули.

Но когда под иззелена-серым

Дознавались братца-землячка, —

Прыгали, соскучась,

Окружали, скучась,

Матерились, били

Или,

Взглядом допросясь у офицера

Дозволяюще-небрежного кивка,

Отведя в сторонку, там решали участь

Облачком дымка.

Робкой группкой, помню, шло вас до десятка,

Я катил своих машин шестёркой,

Спрыгнул на ходу и, развевая плащ-палаткой,

Опустился перед вами с горки.

Руки на-грудь, замер изваяньем:

«Русские? — «Так точно». — «Власовцы?» — Молчанье.

Вдруг поняв, что я принёс не злое,

Сдвинулись ко мне с доверчивым теплом,

Словно лоб мой не таврён эмалевой звездою,

Ваша грудь — серебряным орлом.

Оглядясь — не слушает услужливое ухо? —

Я не больно вольно княжествую сам, —

Гневно, повелительно и глухо

Я сказал, переклоняясь к вам:

«Ну, куда, куда вы, остолопы?

И зачем же — из Европы?!

Да мундиры сбросили хотя бы!

Рас-сыпайсь по деревням! Лепись по бабам!..»

Онемели. Почесали в затылях.

Потоптались. Скрылись в зеленях.

И хотел бы верить, что с моей руки

Кто-нибудь да вышел в приймаки.

На шоссе взбежав, я сел, поехал дальше.

Солнце било мне в стекло кабины.

Потаённые я открывал в себе глубины,

О которых не догадывался раньше.

...Вашей жизни, ваших мыслей след

Я искал в берлинских передачах

И страницы власовских газет

Перелистывая наудачу —

Подымал на поле боя и искал чего-то,

Что за фронтом и за далью скрылось от меня.

И — бросал. Бездарная работа,

Шиворот-навыворот советская стряпня:

То артист заезжий выступал паяцем,

Тужились смешить поэмкой «Марксиада»

Со страниц листка, —

Но от этого всего хотелось не смеяться:

Душу опустелую рвала досада

И тоска.

Зренья одноцветного, мертвенности руки

Я узнал разгадку много позже:

53

Всё это писали, оскоромясь, те же, тоже

Школы сталинской политруки.

Утолить мою раздвоенность и жажду

Мог бы кто-то, на тропу мою война его закинь,

Но — не шёл. Лишь подразнить однажды

С власовцем таким свела меня латынь.

Хоть латынь из моды вышла ныне

(Да была ль ей мода в вотчине монголов?) —

Я люблю мужскую собранность латыни,

Фраз чекан и грозный звон глаголов.

Я люблю, когда из-под забрала

Мне латынью посвящённый просверкнёт.

В польскую деревню на закате алом,

Выбив русских, мы вошли. На полотне ворот,

Четырьмя изломами черты четыре выгнув,

Кто-то мелом начертил врага эмблему

И, пониже, круглым почерком: «Hoc signa

Vincemus!»∗

Кто ты, враг неведомый? Ты с Дона? Или с Клязьмы?

И давно ли на чужбине? и собой каков?

И кому писал ты? Разве

Учат Тита Ливия в гимназиях большевиков?

И ещё — что ослепило вас, что знак паучий

Вы могли принять за русскую звезду?

И — когда нас, русских, жизнь научит

Не бедой выклинивать беду?

Для поляков клеили Осубкины∗∗ воззванья...

Шли эР-эСы∗∗∗ в пыльном розовом тумане...

Реактивный век катился по деревне...

Я стоял перед девизом древним

Как карфагенянин.

∗ С этим знаком победим (лат.).

∗∗ Осубка-Моравский — глава марионеточного польского

правительства.

∗∗∗ Реактивные снаряды («катюши»).

Глава 6. Ванька

54

И напишут в книгах, и расскажут в школах,

Как бойцы стальные выбили врага

За Днепра священные брега,

Сев на башни танков, промеж пуль весёлых,

«Агитатора блокнот» сжимая, как сокровище,

ДОТы затыкаючи то мякотью, то грудью, —

И никто не бился лбом о Малые Козловичи,

И никто не гнил, покинутый за Друтью...

В мартовское хилое погодье

На плацдармах — всемеро тоска:

Ночь от ночи слушай — половодьем

Не взломило лёд? не тронулась река?

Недолга и ненадёжна белорусская зима.

Хорошо, что кто-то, очень старший,

Догадался за добра ума

И своею волею монаршей,

Указующий под Жлобин устремя,

Бросил нас туда форсированным маршем,

Через лёд, болота, чащи, голову сломя, —

Так стремительно, как будто главный бой

Там не выиграть без нашего дивизиона.

Прибежали — тих, покоен лес пустой,

Наледень на ветках оголённых,

На сугревах — первые проталины,

Лужами в ложбинках талая снежница,

И когда ударит где-то пушка дальняя,

В блиндаже у печки так уютно спится...

Временами — оголтелый бой,

Сонный мир — такой же полосой, —

Кто б тебя, война, иначе вынесть мог?

Распускающейся медленной весной,

Прикорнувши на полянке в солнцепёк,

Набирайся соков с лесом и землёй!

Голубою глубью небо налилось над нами,

Распушились ветви, жили птицы в них,

Фронтовые лошади резвились табунами

Вольной травкою пролесков луговых.

Но, живя на фронте, жди худого дня.

Солнце — на весну, и в штабах колготня.

Заметались «виллисы» дорогами лесными,

Зазвонили телефоны в полуночи,

Пушки шли ночьми, пехота шла за ними, —

И с высот штабных к нам докатилось снова:

55

«Срочно!

Через Днепр — на место старое опять!

Стать дивизиону возле Рогачёва,

Батарее Нержина отдельно слева стать!»

Беды полосой и полосой везенье.

Лихо козырнувши, принял я приказ:

Сколько понимаю, тяжесть наступленья

Минет моих мальчиков на этот раз.

Фронтовою мудростью не первый год владея,

Не промедля мига — маху из-под Жлобина! —

И как в воду канул. Вывел батарею

Не путём указанным — путём особенным:

Где поглуше, где и ехать-то нескладно,

Где зато начальству нас искать накладно,

Где безлюден, отчуждён, ничей передний край, —

Адъютанты и пакеты, будьте вы неладны! —

И без вас недолог он, солдатский рай!..

За Днепром по краю круч — немецкие траншеи,

Сзади нас — рокадные дороги тыловые,

Здесь — провал. И только вечность веет

На просторы эти неживые.

В содроганьях мир. Угрюмо пламенеет

Справа, слева кровью, что ни пядь земли, —

Здесь лежит, обширная, дернеет...

Отступились. Бросили. Ушли.

Никого в покинутых деревнях.

Запустенье брошенных садов.

Завязи плодовые деревьев

Птицам на расклёв.

Потемневший тёс обшивок избяных.

Дверь откроешь — пахнет нежилым...

Двор зарос бурьяном у домов иных,

Да и тропка тоже заросла к иным.

Если и увидишь — из какой трубы

Вьётся еле сизый тонкий дым,

И услышишь гомон у избы,

Смех людской да фырканье коней —

Знаешь: приблудилась солдатня

До исхода дня

Или на пару дней.

На задворках развалят бурты,

Напекут картофеля к обеду,

Постоят у снимков: «Кра-со-ты!..

Где ты, молодуха? где теперя ты?..»

И — уедут.

Не секут осколки зелень рощи,

И по соснам не стучит топор.

Редко

Проплывёт ночной бомбардировщик,

Сбросит бомбу глупую неметко

На шальной костёр.

И земле мечтается уход и плодородье.

И не верится, что всё вокруг — война.

Нерушимое краснопогодье.

Тишина...

————

Я тогда был сам в себя влюблённым —

В чёткость слов и в лёгкость на ходу.

В тот июнь я приколол к погону

Белую четвёртую звезду.

Страсть военная! В каком мужчине нет её!

56

Через год студента не узнаешь в офицере:

Где она, сутулость, осторожность кабинетная

В этом быстром ловком звере?

С гибкою напруженностью в теле

Отвечать небрежным вымахом руки, —

Так, чтобы ремни натянуто скрипели,

Так, чтобы звенели в шпорах репейки.

Узлы судеб разрубать мгновенно,

Жизнь людей — костяшками метать.

Ты сказал — и будет! будет безотменно! —

Каково мальчишке это знать?

Вот они, молчальники, работники, тягло,

Деды и отцы, пережившие вдвое,

Их глаза застыли, как стекло,

Вот они, перед тобою.

Оброни ты слово беззаботное,

И тотчас же сбудется по слову твоему,

И в деревне пензенской семья сиротная

Наклонится к чёрному письму.

Вот они — с готовностью, с надеждою глядят

На твою холодную решимость,

Вознесут тебя и всё тебе простят,

Раз уверовав в твою непогрешимость.

...Мне казалось, я любил солдат:

В час недобрый шуткою не раз развлёк их,

Гауптвахтой и моралью не морил,

Если же на полном вздохе лёгких

Не со зла когда и материл,

Выворачивая так и эк, —

Так на том стою я, русский человек.

И они меня любили, мне казалось,

И с уверенностью этой так бы я и прожил,

Так и внукам завещал бы, не солгав на малость...

Как у всех счастливых, у меня бы тоже

Совесть — курослепой оставалась.

Совесть, совесть! Льстивый, лживый лекарь!

В чём не потакнёшь? Не заживишь — чего?

Право на другого человека! —

Кто даёт? Кто смеет брать его?!

...Ты иди вперёд, а я останусь сзади —

Боем управлять.

Стань на пост! — я утомился за день,

Надо мне поспать.

Поворочайся на службе безразувной —

Щей тебе навалят в котелок.

Я ж — умом тружусь, и потому разумно,

Что печенье с маслом получу в паёк.

Даже если труд твой стало бы мне жалко, —

Засмеют меня! — ведётся таково:

У себя в землянке ляжете вповалку,

Мне ж отдельно выстройте, на одного.

От осколков под накат блиндажный опустясь,

Сяду за стол, — трубку телефона теребя,

Исправлять разорванную связь

Я пошлю тебя.

Добрый я — спрошу тебя о доме,

Через слово выслушаю, пошучу — засмейся.

Напишу письмо, чтоб там, в райисполкоме

Не теснили нищую семью красноармейца.

Награжу тебя значками, и медальками, и даже

«Красною Звездой», —

Мне ж на грудь за руководство ляжет

«Знамя красное» и «Ленин» золотой.

57

У врага чему-чему,

Поучиться доброму едва ли, —

Переняли,

Что трудиться стыдно офицеру самому.

Что умел — и от того отвык.

К чемодану и к обеду моему

Приловчён послушливый денщик.

Сбегай! Принеси! Захарыч! Эй!

Вынь! Положь! Почисть! Неси назад!

Нет, не крикну: «Старый дуралей» —

И не вспомню: пятеро внучат...

А ведь я в солдатской вашей коже

Голодно и драно тоже походил, —

Но потом — училище — походка! — плечи! — ожил!

Всё забыл?

И теперь? казнюсь, казнюсь, пока меня

Не охватит первое круженье головы.

В лапах горя все мы мечемся покаянно,

А в довольстве все черствы.

————

Долго ль, коротко ль, спеши иль не спеши —

Добрались до места, развернулись.

Оглянулись —

Ни души...

Притянули справа связь огневики.

Ни у них пехоты, ни у нас пехоты,

Под ногами за версту в лесу трещат сучки.

Только где-то УРовцев∗ рассыпанная рота —

Днём спала, а ночью к пулемётам

Становилась к берегу реки.

Перед ними, там, где тени леса

Не могли на воду упадать,

Летним небом, избледна-белесым

Чуть посверкивала сумрачная гладь.

Дальше — мгла. Враждебно скрылись в темени

Берег против берега и против стана стан.

Временем

Ни шороху,

Ни шолоху

Ни здесь, ни там.

Временем всхлопочут озабоченно,

И, чтоб не подумал враг, что бодрых нет, —

Наши выпустят трассирующих очередь,

Немцы бросят грозд трепещущих ракет.

————

Рядом, да не в пекле, так и дождались мы

Дня прорыва при конце июня.

В сумерках я шёл по лесу накануне,

Погрузясь в заботившие мысли.

Под ногами стлалась в иглах и в песке

Еле различимая тропа лесная.

Вдруг огни костров невдалеке

Просверкнули, хвойник просекая.

Кто такой? Позамерзали? Что они там светят?

Идиоты. Берег рядом. С воздуха заметят.

Нет, найди другой народ, чтоб нашего дурней!

И свернул сквозь чащу в сторону огней.

∗ УР — укреплённый район.

58

Командира части я нашёл

В крохотной земляночке с накатом жердевым,

Строенной давно, не для него, не им.

Он сидел один, облокотясь о стол,

Из трофейных плошек выставил аллею,

По десятку справа, слева запалил,

Выстроил бутылки по четыре в батарею, —

Пил.

Кодекс фронтовой — нехитрая наука,

Знают все его, хоть нет его в уставах:

И — поднять когда я должен руку,

Не поднять когда имею право.

Если встречный старше на два чина

И не женщина, конечно, а мужчина, —

Подымай, приветствуй, не отвалится рука.

Если разница в чинах на единицу —

Козырять такому не годится —

Враз тебя сочтут за новичка.

Если же со всею строгостию службы

Я приветствую отменно ровняша,

Это — знак фронтовой бескорыстной дружбы

Или — озорничать просится душа.

«NNN-ской пушечной бригады... батареи звуковой...»

— «Командир штрафной...

Командир штрафной армейской роты...»

— «Нержин!»

— «Уклеяшев».

— «Здравствуй!»

— «Ну, здоров».

— «Слушай, капитан, насчёт твоих костров.

Маскировка где ж?» — «Да ну её в болото!»

— «Но ведь вы тут не одни!» — «Да в лоб вас всех задрать!

Я не лично про тебя... Ты — сядь...

Звуковой, сказал ты, батареи? Это что ж за зверь?

Если, скажем, пушка, так её ты

Чем же зарядишь теперь?

Ты меня не путай. Думаешь — пехота,

Не поймёт?

Нам, пехоте, тоже пальца в рот...

Звать тебя?.. Ну, попросту, Серёжа...

Слушай, парень, ты скажи, не врёшь, а?

Ты — не СМЕРШ?.. Я — драть их разлети!

Ползают и нюхают... Ну, ты меня прости.

Ты не обижайся, наливай, Володька.

Пей!.. Что кривишься?.. Хороший самогон.

Ну, конечно, он — не водка,

Но литруху трахнешь — разбирает он...

Вы там Бог Войны, а мы — Полей Царица,

Ползали на брюхе, знаем...

Чистеньким оно красиво и годится,

А таким, как ты да я, — ведь мы-то понимаем.

Раз... два... три... четвёртую по счёту

Эту я штрафную отправляю на тот свет.

После госпиталя как хотел в пехоту —

В человечую, в простую,

В нештрафную! —

Нет!!!

Где служили? Кем?.. Ну, что бы

Мне соврать тогда?

Ляпнул... Как схватились: богатейший опыт! —

И — сюда...

...Да не тычь ты в нос мне “капитана”...

59

Что за капитан?

На погон ты не смотри! Ты в душу глянул?

Ванька я! Иван!

Видишь ты, к чему оно приводит —

Должность, чин...

Вот сижу в землянке я сегодня,

Пью а-адин...

Командир штрафной такая должность!

Я тебе скажу: свинья! палач!!

Ну, бутылок вон... ну, если есть возможность?..

Не могу людей позвать, хоть плачь:

Сам я чистый... ну, не чистый... белокожий...

А бойцы мои завроде негров...

А взводами командиры — полуцветки тоже...

Как их?.. полосатые такие... зебры!

Вот сижу и жду: приедет старшина,

Привезёт солдатам водки и конфет —

Перед смертью им положено немного,

На дорогу, —

С ним и выпили б! Так провалился, сатана,

Нет и нет!

А тебя я и не ждал, Володька.

Ты да я — мы понимаем: перед боем скука!..

Парень ты — что надо. Режь селёдку...

Друг ты настоящий... Лук вон...

Только как ты пушки заряжаешь звуком?

Ох, пройдоха!..

Ну, давай по стопочке!..»

— «Ты не понял.» — «П-понял я!» — «Так объяснил я плохо.

Видишь ли, Ванюша,

Нет у меня пушек,

Есть коробочки.

Мне когда понадобятся пушки,

Я стреляю из чужих.

А мои коробочки — они как ушки —

Я подъеду тихо и расставлю их.

И когда ты хочешь — ночью ли, в тумане,

В дождь, в мятель, —

Только выстрелят у немцев, — веришь, Ваня —

Через пять минут на карте ставлю цель.

Мне звонят: какая? — Вот такая.

— Будем бить. — Давайте два снаряда.

Выстрелят — а я разрывы засекаю

И командую, насколько довернуть им надо.

И тотчас идём на пораженье,

Если очень цель кому докучит.

А бывает лучше:

Батарей этих немецких поднакопим,

Кому надо — разошлём,

И в артподготовку — скопом —

Бьём!»

— «Эх ты как!..

Ты скажи, какая техника!

И на завтра приготовлено?» — «Конечно».

— «И подавите?» — «Подавим». — «Оживут?..» — «Навряд».

— «То-то я заметил: что они, сердечные,

Иногда молчат?

Что-то я... постой... да! — пулемёты

Давите?» — «Нет, пулемёты не берём...» — «Спасибо!

Техника, наука, а штрафную роту

Значит, это... рыбам?

Завтра мне какую? — раз... два... три... четвёртую! —

Пулемётами покосят.

60

Конечно, мёртвые

Ни с тебя и ни с меня не спросят.

Нет, ты про коробочки оставь.

Ты пойми манёвр: штрафную роту вплавь —

Здесь! А сила — там, направо, в том лесочке,

И артподготовка — справа, а не тут.

Мне-то что? С биноклем сяду на песочке,

А они на брёвнах поплывут.

Да и то, ты видишь — сколько факелов

На прощанье я себе зажёг?

Командарм — пузатая скотина, что ему — оплакивать?

Я про лодки сунулся, дурак, ему, —

Говорю, что Ванька Уклеяшев жох —

Плыть, так чтоб доплыть, прыжок — так чтоб прыжок!

— Лишних лодок нет. Враги народа

Могут и без лодок...

Я — ты хочешь знать? — отчаянный вояка,

Потому меня в штрафной и держат.

Ладил я и мерил всяко:

Ни хрена не выбиться за стрежень.

Эх, душа! — за тот бы берег зацепиться!

Сесть там на плацдарме!..

Широка водица...

И не это нужно командарму.

Командарму нужно только отвлеченье.

Что же, отвлечём.

Так что, выпьем, Стёпа, ради развлеченья...

На войне мне жизнь без водки нипочём.

...Что уставился? Немало брата нашего

Говорит умно, а очень это нужно им?

Не жалеют и не слушают Ваньку Уклеяшева,

И тебя, Алёшка, тоже не послушают...»

И, в дымину пьяный, посреди бутылок,

Он по-новому предстал моим глазам —

Опалённый нос его в сети лиловых жилок

И на подбородке — рваный шрам.

Уклеяшев не пил и не говорил.

По бороздкам лба его катил

Пота трудного светящийся горошек,

Спутанные волосы клубились, — и чадил

Брызжущий огонь трофейных сальных плошек.

Множились и шевелились тени

На стене и на накате потолка —

И в прозрении привиделся мне гений

Неосуществлённого прыжка.

————

Не в бинокль поигрывал с пригорка —

Своровавши лодок, спрятав их в лесу,

Утром вырвался на взбешенной моторке

И пошёл за смертью, стоя на носу.

Глава 7. Семь пар нечистых

61

Пламя выпрыгнет под ветви низких елей.

Лапника подкинут — густо валит дым.

Ворохом — винтовки... Комьями — шинели...

Человек двенадцать. Подойти бы к ним.

Недоросток-мальчик тянет суховершье

И, меня заметив, щурится в свету.

Мне — какое дело? Есть там где-то СМЕРШи.

Я их знать не знаю, тут я — подойду.

Гимнастёрки — наши. Наши и обмотки.

Только плечи без погонов... И без звёзд пилотки.

Навзничь. И ничком. Согнувшись. И вразвалку.

Мужичок портянки вывесил на палках...

Тот загрёб картошку в жаркую золу...

Там, едва не лёжа, ослонившись о-ствол,

Царственно закинув за плечи полу

Драненькой шинели, замер с превосходством

Юноша-еврей.

Замолкли. Оглянулись.

Мало что не встали — не пошевельнулись.

И, увидевши, что сбился край плаща,

Обнажая звёздочки, отполз за спину,

Я его повёрткой виноватою плеча

На погон надвинул.

«Здравствуйте, товарищи!» — Глядят нехорошо.

— «Здравствуйте...» — в два голоса. Молчат. Молчу.

Что — пришёл?

Чего — хочу?

Я и сам не из туристов. Мне не меньше тошно.

Почему ж звучит так унизительно, так пошло

Голос мой: «Соседей принимаете к костру?

Завтра огоньку вам поддадим...»

(Боже мой! Зачем я вру?

Дам — не я. А тот, кто даст, — не им.)

«Огоньку-у?..»

— «Чтой-т пушек не видали мы, как шли».

— «Говорит же человек...» — «А у моста везли...»

— «Если б их из пушек рубанули крепко...»

— «То и что? Народ!

Ехало не едет — «эх» не повезёт...

Репкина забыли?» — «Что это за Репкин?»

— «Был такой. Ну правда, что пловец неважный...»

— «Там какой бы не был... Может с кажным...»

— «И скажи — стреляли б, наступленье,

62

А то так — ни за хрен, на ученьи,

В полной выкладке, со всем бревном утоп.

Да и вот он нахлебался, Санька этот, клоп».

Взглядом выкаченных глаз в огне бесцельно странствуя,

Толстогубый юноша сказал в пространство:

«Думают их благородие —

Mauvais genre, гостить изволят у шпаны...

Мы — напротив, патриоты. И за маму-родину

Тут воюют даже пацаны».

— «Сколько ж, Саня, лет тебе?» — «Пятнадцать».

— «И... за что ты?»

— «По указу». — «По какому?» — «Опозданье. На работу».

— «Опозданье?» — «Два часа».

— «Судили?» — «Полкатушки».

— «Это как?» — «Что — как? Пятёрка. Счёт простой».

Счёт простой? Но я позорно мнусь перед мальчушкой:

«Я не понял, Саня. Пять — чего же пять?»

Усмехнулся, строгонький, худой.

«Лет, конечно, что тут не понять.

Заменили месяцем штрафной».

Рыжебровый мужичок обулся.

Хворосту подкинул, подновил огня.

Как пришёл я, он не оглянулся,

Так сидел, словца не пророня.

Красноватое, истрескано его лицо.

Самоделку-трубку вытянул кургузую,

Натолкал табачной крошки в жерельцо,

Из костра достал угля рукою заскорузлою.

Смуглый невысокий парень рядом,

В землю весь уйдя, так сел перед огнём,

Обронил: «Кузьма Егорыч! Ряда!

Курнём?»

— «На уж, заверни, Игнатьичу оставлю».

— «За тобой, Павлуша!» — «На бумажку, Павлик!»

...Я меж пальцев комкал хвойки ветку липкую.

Любопытный _______барин — вот для них я кто...

Тот же всё еврей — презрительный, оливковый...

Мальчик на коленях... И в огне желто...

«Да, так что, Игнатьич, при царе, так что?»

— «Говорю, что люди жили как-то посмелее.

Не чурались, не боялись, и в тюрьме вольнее:

От купчих каких-то булочки, ватрушки,

Если суп, так баландою не был отродясь.

А теперь исчезнет человек — и все прижали ушки,

Всяк сабе сопит, отгородясь.

Нас после суда когда везли в Таганку,

Напослед ещё заводят арестантку —

Девушка такая, Любонька.

Вольная на суд пришла, срок дали — и под стражу.

Миловидная, да простенькая, глупенькая;

Нарядилась в суд как лучше: блузочка голубенькая,

А в туфлях — так в модных даже.

Где-то в учреждении служила секретаршей.

Ну, и стал к ней прилипать её начальник старший.

Раз едва отбилась — долго ль до греха?

А у ней — жених на фронте, любит жениха.

Мол, увольте, просит. Тот сперва озлился.

Заявленья рвал. А вдруг и согласился:

Ну, не выйди завтра. И считай — уволена.

Та по дурости — не вышла. А бумажки — нет!

63

А начальник — в суд: уход де самовольный!

И нахомутал на память ей пять лет.

Жалуется слабенькая, ропщет.

А кому до ней? У всех на сердце хмуро.

Затолкали в воронок нас общий

И с десяток к нам — мордатых урок.

До Таганки было с полчаса езды.

Отобрали эти урки, у кого что из еды,

А потом заметили девчёнку,

В уголок прижали, заголили ей юбчёнку

И — по очереди... Бьётся, разметавши грудь...»

— «Ну, а вы?» — «Мы? Всяк сабе». — «Стучали?» — «Чуть.

Дверь нам не откроют, а ножом пырнуть —

Фу!.. Молчим. Свои родные дороги...

И ведь сволочи — девчёнковы же туфли

и с кого-то сапоги

Сняли, постучали как-то там по-хитрому —

Конвоиры мигом растворили

И, в обмен на обувь, — несколько поллитров им.

Тут же и распили.

Дом родной для них — в тюрьме ли, в коробке —

Середь бела дня. По улице. В Москве!..»

Выгасал костёр. Сереющею плёнкой

Угли верхние подёрнулись слегка.

Саня разживил его, подбросил сушняка,

А наверх — молоденькую цельную сосёнку.

Пламя вымахнуло красную лузгу.

С треском капала на угли смолка.

«Вы — сидели при царе?» — «У-гу».

— «И — за что?» — «А за листовки». — «Долго?»

— «Уж не помню, притупилась голова.

Месяца, должно быть, три ли, два».

— «Были в партии?» — «Нет, не был я, сынок.

Я — простой рабочий, токарь.

А теперь — десятку дали срок,

Во как!..»

— «А теперь за что?» — «Теперь, браток, я — вор:

Выносил с завода, продавал на рынке.

Жить-то надо? Ртов голодных хор.

С карточек с одних давно бы подвело.

В месяц на руки семьсот, прикинь-ка.

На базаре хлеб — сто двадцать за кило.

До чего ни тронься — всё в сапожках:

Тридцать пять рублей кило картошки,

Пожалуйста!

Проведёшь — хорош, а загребут — не жалуйся».

...Если это правда — что ж мне, волком выть?

Что пришёл я душу разрывать тут?

Крикнуть, перебить: «Молчите! Хватит!

Этого не может быть!»

Не уйти. Не крикнуть. Взгляда не отвесть.

Говорят так просто... Будто так и есть...

Этот сел за страшный грех недоносительства —

Не донёс на мать свою родную,

Что на кухне клеветала на правительство;

Тот сверло занёс на проходную;

Третий карточки подделал с голодухи,

Пятый выловлен десницею бухгалтерских проверок;

Кто-то сел за то, что слышал где-то слухи

И не опроверг.

64

Лишь еврей молчал, в огонь уставясь с горечью,

Да Егорыч рыжий. А сосед Егорыча,

Весь сложившись вдвое, подбородок о коленко,

Парубок донбасский, Павлик Бондаренко,

Смуглый и упругий, ловкий, как зверёныш,

Путь свой удивительный небрежно рассказал.

Начал от границы; в окруженьи отступал;

Бился за Орёл, за Тулу, за Воронеж.

И под Сталинградом побывал.

В танковой разведке он на мотоцикле

В сорок третьем к марту вырвался в Донбасс.

Наступать начальнички в ту зиму не привыкли

И держались сзади про запас.

Взяв на сохраненье документы, ордена,

Подполковник в штабе обнял перед рейдом:

— «Ну, орёл, кроши и не робей там!

Часть тобой гордится и страна!»

Оторвался — и пошёл на юг.

В люльке — рация, ракеты и взрывчатка.

Вдруг —

Контрнаступление. И в беспорядке

Армию, как в сорок первом, — ветром

Сдуло на восток. Бросали танки,

Пушки. Две бензинных банки

Спёр у немцев — двести километров

Подхватился за своими по тылам врага.

Грязь, распутица, не колесо — нога

Вязнет! — дождь, и снег, — дорожка!

Целиною, задорогой, по ночам и днём,

Оторвало палец под своей бомбёжкой

И ушибло в погребе бревном.

Костоправ-старик. Лечиться тройку дней.

Выбрал себе хату, где дивчина злей.

Зинка чернобровая, яблочко-девоха...

За войну повыросли, без мужей им плохо.

Виснет — оставайся! Держит у крыльца...

Бросил девку! бросил мотоцикл! — на жеребца!

Русские напали же — майор и два бойца —

Взять коня себе хотели, ну куда там!

От троих отбился автоматом,

Хуторами, тропками добрался до Донца.

Конь свалился. Палки в руки и ползком.

Лёд трещит. Вот-вот пойдёт. Уж плох.

Перебрался. Только вышел бережком —

Тут они, собаки! H􀀀nde hoch!

В плен. В Германию, на рудники. Ночами на работу.

Конвоиры. Пулемёты.

Цепь сплошная.

Чужь и даль тоскливая.

Павка щурится глазами-черносливами,

Властно дёргает губой, припоминая.

Пограничник-осетин. Балтиец Колька.

С голоду подохнем поздно или рано.

Побежим? Подстрелят — ну и только.

И втроём — в канаву, выждавши туману.

Унырнули под огнём. Повсюду телефоны.

В каждом доме бауэра звон тревожный.

Карту сообщений железнодорожных

Выкрали — висят у лопоухих по вагонам.

К пиджакам цивильным — голубые оst’ы.

Днём в кустах, в сараях, брились топорком,

Уходили за ночь километров по сто,

На подъёмах прыгая, товарняком,

65

А наставят патрулей — и сто шагов не просто

Перейти у моста пешечком.

В бункеры и в кухни забирались.

То, бывало, до отвалу наедались,

То неделей брюквы не найти в земле.

Как-то немку вилами пришлось им заколоть:

В поле песни пела, подступила вплоть.

И попались всё-таки на Лодзинском узле.

Свист. Фонарики. Испуганные лица.

Крики. Выстрелы. Гудки. Облава.

Видел Павлик — осетина повела полиция,

И зарезало балтийца дёрнувшим составом.

Сам не помня — как, в каком чаду,

Силы жизни все в один прыжок собрав,

Он успел вскочить на бешеном ходу

В этот же состав.

Спрятался. Во рту от крови кисло.

Слабость. Знобь. В ушах — последний выкрик друга.

И — уснул. Проснулся далеко за Вислой

И недалеко до Буга.

Осень шла. Опять раздрябло и ослякло,

Но ни автомата, ни коня,

И скрываться от бандеровцев, от немцев, от поляков

Ночью тёмной и при свете дня.

Юг Полесья. Встречу — бесконечные обозы —

Скарб, детишки, коровёнки и крестьянок слёзы,

И мужик с телегой вровень — рыскать счастья по миру,

В заревах далёких горизонт...

Немцы отступали. Раскололся фронт.

Подходили русские к Житомиру.

Тут растяпе разве фронт не перейти.

Повстречался с танковым десантом.

«Стой! Тут мины!» — Спрыгнули.

Бьют по плечу. В чести! —

Надо ж было! — на его пути

Тот же корпус танковый, где он служил сержантом!!

И ребята те же: «Чёрт! Откуда взялся?»

Повар тот же — каши уполовник.

И начштаба тот же. Только вширь раздался,

Да «Суворова» повесил. И — полковник.

Ну, сейчас обнимет — ордена, оружье...

На ногах едва — пустили б нынче в бой!

Что-то не торопится. Качает головой

И в раздумьи тянет: — «Как же это, друже?

Плохо получается с тобой».

СМЕРШ. Бежал из плена? Как бы эт’ ты мог?

Ловко брешешь, падло, патриотины кусок!

Растерялся Павлик: «Если вы не верите,

Вот дойдём до лагеря — свидетели, проверите».

— А пока тебе — оружие? Хитёр.

Невербованный вернулся сам! — поверьте-ка!

Нам проверку фактов заменяет с давних пор

Наша диалектика.

И — в фильтрационный лагерь, на Урал.

В окруженьи кто, в Европе побывал —

Там уж их немало, за колючкой пареньки.

Пайка и баланда. Рудники.

По ночам срока мотают, это как закон:

Десять — в зубы, пять — намордник, и садись в вагон.

Огляделся Павка, разузнал

По приказам Сталина, где корпус воевал,

И — один, чтобы друзья не продали, — бежал.

Средь своих — шутя: и днём, и ночью,

66

Пассажирским, и товарным, и рабочим,

И военным эшелоном, и машиною попутной —

Зубоскал-солдатик, парень шалопутный,

На ходу сходя и на ходу садясь,

И весной сорок четвёртого, в распутицу и грязь:

«Разрешите доложить, товарищ генерал?

Вот как тут — и там я так же убежал!!»

Только ахнул генерал-майор:

«Бондаренко! Дьявол! Ну, солдат!..

Хоть бы на штрафную как сменять твой приговор.

Эх, и мне ведь трудно с ними, брат...»

Снова СМЕРШ. Тюрьма. Допросы и побои.

— Почему не кончил сам с собою?

— На Донце не застрелился почему?

— Прислан по заданью по чьему?

— Кто помог? Бежал из плена как?

— Сколько заплатили, гадина, тебе?

...Именем Союза... Родине изменник Бондаренко...

...Добровольно перешёл к врагам...

По пятьдесят восемь один бэ —

К десяти годам!

Полыхнул их матом из горячей груди:

«А учли вы, гады, как я воевал?!»

— «Есть заслуги. За заслуги мы не судим», —

Прокурор сказал.

И зачем я подходил? зачем растрагивал?

Где суды такие? где такие лагери?..

Холмик углей прорывался синеватым огоньком.

От Днепра тянуло лёгким ветерком.

Наступления предтечи верные,

Поползли над лесом кукурузники фанерные.

От невидимых, от них всё небо тарахтело.

Меркнул наш костёр — и меж вершинами светлело,

Раздавалась, отступала вкруг по лесу тьма.

...Слушал-слушал, рыжий отозвался и Кузьма:

— Этой зимою, полгода тому,

Случилось и у меня в дому.

Спим. Слышим — стучат. Громчей:

— Эй, хозяева! Эй!

Отвори!

Кто живой, подойди к двери! —

А за тучами месяц, светло. Глядь из окна —

Вот тебе на! —

Два офицера, один старшина.

Не по мою ли душеньку? Открыл.

— Ты, спрашивают, приятель,

Колхоза здешнего председатель?

Нам на эту избу показали.

— Он, говорю, попали.

Али дело какое? — Да без дела не шли.

Без дела б иное время нашли.

— Ну, заходите. — Зашли.

Мостами веду их в темноте,

Спрашиваю: лошади-те ваши где?

— Отсталый ты, батя, отстал далёко.

У нас — колесница Ильи-пророка.

— Неуж самолёт разбился? — Нет, смеются, самолёт цел,

Назад полетел.

Ладно, думаю, смеяло не иступлено — смейтесь.

Засветил в избе — заходите, грейтесь.

67

А у меня сыновья на фронте, дочь одна,

Она на полатях, на печи жена.

Смотрю на гостей — одеты что надо,

И чистенько, ну бы с парада:

Валенки, ушанки, полушубки голевые,

За плечьми мешки вещевые,

И в мешках довольно наложено,

Всё как положено.

НКВД, не иначе. Знаю я их порядки.

Уж больно все трое исправны да гладки.

Нет, гляжу_______, разболокаются, разбираются,

Ночевать, что ли, собираются.

Что ж, спрашиваю, добрые люди, — зачем да откуда?

Хозяину б знать не худо.

Кто из вас тут старшой?

Подступил ко мне тот, что одет старшиной:

— Пожди, отец, насмотришься всякого.

Старшего нет у нас, все одинаковы.

Спать не поспишь — не кляни нас, папаша:

Одна у нас ночка, да ночка та наша.

Поперву закати-ка нам ужин,

Потому как по жизни своей панихиду служим.

Вина нам побольше. Богаты.

Не постоим за платой.

А сам — ступай, где у вас телефон,

Звони, подымай сюда весь район. —

Стал я тут домекать. А что, говорю, парнишки —

Не малы ль у вас будут чинишки,

Чтоб к вам вызывать из району?

Должностя-то ваши какие? — Отвечают: Шпионы.

— Эй, парень, шутить воля твоя,

А не шути дороже рубля!

— Какие могут быть шутки в военное время?

Поверишь, как получишь премию.

Прибегут к нам, батя, прибегут со всем старанием:

Мы-то ведь — прямехом из Германии...

— Что это? перепрашиваю, — да ты в уме?

Фронт-то вроде не в Костроме?

А мы-то невдалеке от Галича.

— Говорю тебе: из Германии давеча.

В Берлине я был вчера поутру,

Верно тебе говорю,

Верно, как вот в твоей избе стою,

Как вижу вон девку твою.

А она-то, воструха,

Краешком глаза да краешком уха

Ссунулась было с полатей —

Где уж тут спать ей! —

Да Степана встретила взгляд,

Прыснула — и назад.

— Эх, — кричит Степан, — сердце во мне загорелось!

Хочу, чтобы девка твоя в шелка оделась.

На шелково платьице когда-ни-то взглянет

Да меня непутёвого помянет.

Развязывает он свой мешок,

Достаёт платья на три — беленький шёлк!

— А ты, папаша, издобудь-ка нам самогону,

Да зови кого-ни-то из району. —

Ладно, говорю, самогону придёт черёд,

У нас и медовая брага живёт.

Ты, старуха, видно, вставай,

Угощенья нам подавай,

Да самоварчик приспей нам,

68

А позвонить — успеем.

Достают они из мешков тут, брат,

Печенье-крученье, консервы, шоколад:

— Едал ли? видал ли, папаша, Европу? —

Это мне Стёпа.

Да. Ну, сели мы. Только Степан беспокоен — встанет,

Вдоль стен пройдёт, карточки оглянет.

Смотрю на него — редко такой молодец удаётся:

Не родня, а в душу вьётся.

— Эх, говорю, парень, похвалить бы твоего отца,

Да голову зарубил тебе не с того конца.

Руки за ремень, стал. — Ты, батька, о чём?

— Да всё ж вот о том, что ты дуролом,

Да и приятели твои тоже

С тобою схожи.

Шпионы-то вы, я вижу, лядащие,

Не настоящие?

— А ты посудить и сам волён,

За шесть месяцев какой шпион?

— Как ж эт’ вас на такое ремесло

Нанесло?

— Да уж не заварили б круто нам,

Не прыгали б с парашютами...

Как они город тот назвали?.. Гага!

Там, видишь, все подписали бумагу:

Пленных, значит, кормить,

С голоду не морить.

Ну, а от нас

Поступил отказ:

Народу де у нас хватает,

Кто сдался — пусть подыхает.

Другие-то пленные сыты, будешь упрямым,

А наших — в яму да в яму.

После уж, как немцев отвсюду прижали, —

Ласковые стали, прибежали,

В армию зовут — хоть в немецкую, хоть в РОА,

Да’ ть на своих рука ли поднимется, а?

Искали, как полегче на эту сторону.

— Ну, — я в упор им. — Ну?

Деньги-то есть? — Да тысяч со-сто.

— Документы? — Исправны. — Куда как просто.

Значит, с концами?

Головы дурьи, о чём же мы с вами?

С немцами не расчёлся? Иди воюй.

А никому не должон — живи, не горюй.

Я вас не знаю, беседы мы не вели,

Обогрелись часок — и ушли. —

Поглядываю на гостей — молчат.

В землю глядят.

— Не-ет, мужички, власти — всегда они власти,

Хороша не жди от них, жди напасти.

Сажали их — думали, будут свежи,

А они всё те же.

Старый ворон мимо не каркнет:

Бумажёнки вам выпишут без помарки,

Поставят печать —

И пошлют сосны считать.

И не станут с вами миловаться,

Что доброй волей вы пришли сдаваться.

По саже хоть гладь, хоть бей —

Всё будешь чёрен от ей.

В Восемнадцатом, как я в армии был,

Две недели, привелось, в ЧК служил.

69

Городскую барышню вели однова,

В тонком платьи, статная, в кудерьках голова.

Помню — гордо себя держала

И не трусила их нимало.

— Эх, говорит, деревенский тюлень,

Вспомнишь ты когда-нибудь этот день!

А как дошло до расстрела —

Тринадционал запела...

Они потому и верховодят,

Что сами своих под пули подводят.

Так, думаешь, вас пощадят?

Навряд...

Долго молчали. Потом Степан

Через верх налил, выпил стакан,

Глянул на всех, тряхнул головой:

— За добро слово спасибо, родной.

Знаем, натыканы столбы да вышки.

В бор — не по груши, по еловы шишки.

Только чем нынче гадать-раскидаться,

Нам бы оттуда да дальше податься,

Зажить бы в сыте да в тепле,

Да забыть бы о нашей растреклятой земле.

Бьёшь по башке себя — эх, ты, уродина!

Что тебя тянет, дурного, на родину?

Ну, сил не стаёт, как с востока ветер!

Где б я такую вот девушку встретил?

(Я глядь, а уж Танька с полатей спорхнула,

Шею косынкой цветной обернула,

Румяна, скромна, сидит в уголку, елоза,

И опустила глаза.)

— Жил я всегда, как свеча на ветру.

Так и живу. Так и умру.

В плен меня сдал генерал,

А патроны я все расстрелял.

На фронт пошлют — спасибо скажу,

В лагерь отправят — кости сложу.

Поздно нам думать. Нет нам возврата.

А и всего-то приходится по шкуре с брата. —

Да... Выпили мы ещё самогону,

Побрёл я в правление к телефону.

И так-то было мне тяжко в ту пору:

До чего ж ты, думаю, дожил, Кузьма Егоров?

Ты ли, думаю, острослов,

Да не нашёл им слов?

Они с налёту берут, вгорячах,

А у тебя полвека на плечах.

А с твоими сынами да то же будет?

Эх, ты, Иуда...

Позвонил, однако. Воротился — а уж эти двоечкой

В сторонке уселись, у печки.

Спать, гоню её, спать, Танька.

Так-то взмолилась: — Останусь, папанька! —

Расцвела — не узнать, не видал я её такой.

Оглянулся на мать — махнул рукой.

Сидят они себе вдвоём,

А я — с теми ребятами, за столом,

Знай, подливаем,

Тоску заливаем.

Лакомства навалено, а стоит кусок

Поперёк.

Рассказали они мне про Европу довольно.

Слышать мне было их — во как больно:

70

— Посравнили мы, батя, посравнили вочью

Ихнюю жизнь и жизнь свою.

Пока под чужой крышей не побываешь,

Где своя течёт — не узнаешь.

— Вот, говорю, понимай, спина,

Во-де-ка, во-де твоя вина. —

Распахнулись душой молоденьки,

Да как посыпали деньги

Пачками, пачками на стол:

Возьми, говорят, старик за ласку!

А я, отвечаю, ласку не продаю,

Ласку добрым людям даром даю.

Не сердись, уговаривают, ништо.

Нам-то она, деньжура, на что?

Чем зря отдавать — у тебя пусть уж.

Сбережёшь — на доброе дело пустишь.

Я — не хотел. За что не доплатишь — того не доносишь.

Ну, тогда, мол, сожжёшь или бросишь.

Взяли себе долю — чтоб была им вера,

Остатние я насыпал в меру

И унёс в сарай под солому.

Слышу — шеберстят вокруг дома.

Воротился. Ну, ребята, прощайте,

Лихом не поминайте,

Допивайте, что не допили,

Двор-то уже оцепили.

Выпил Степан последнюю кружку,

Обнял мою Танюшку,

А она от меня не скрывается,

Тут же к нему ласкается:

— Стёпа! Что они пришли? Что им от нас надо?

Он ей: — Голубка моя! Привада!

Годочек-то, может, сождёшь?

А уж коль ни вестей.

Ни костей,

Тогда и замуж пойдёшь?

Я молчу, да подумал: Годок! Грехи!

Не знаешь, Степан, почём в войну женихи...

Это — себе. А им: — Хватит!

Степан, выходи! А ты — на полати! —

Там уж без баб в сенях

Я его обнял напоследях:

— Дай тебе Бог неглубоко нырнуть,

Дочку ж мою — забудь.

Зять бы хорош ты мне был по всему,

Только не на год идёшь в тюрьму.

Вывел на улицу всех троих,

Стали, стоим у ворот моих.

И видим, как густо в снег повалён

Истребительный батальон.

Степан рассмеялся: — Стреляй, как ворон!

Эй, запечная рать!

Кой вас дурак учил воевать?

Подходи, не бось! — Не слушают.

Кричат: — Сдавайся! Бросай оружие!

— Сколько ж раз вам сдаваться, в бабушку и в мать?

Подъезжай с возом, кто будет оружие принимать!

Вышли какие-то мальчуганы,

Отдали им мои ребята наганы.

Подошёл из милиции чин,

С ним несколько мужчин.

— Не рано вылезли, вояки? Эх, жалко отдать!

71

Всю б войну вам, навозникам, не видать

Пистолета такого в районе. —

И протягива’т махонький, на ладони.

Отдал последний — со снегу хлынули,

На шею каждому петлю накинули,

За спину руки скрутили верёвкой,

Уткнули в спину по две винтовки,

На каждого подогнали сани,

Сели они сами,

И их увезли...

Ветер креп. Над нашей головой

Раздавался шорох ветвяной.

— «И что слыхал я в ту ночь от ребят —

Никомушеньки-никому. Такой у нас расклад:

Бьют — и плакать не велят».

— «Дядь Кузьма, а за что ж ты сел?»

— «Хо-х, мил человек, молчи!

Рядил медведь корову поставлять харчи,

Да чтоб за неустойку самоё не съел?

Как же б эт’ я не сел?

Тому ли, что сел я, — дивиться?

Ты б спробовал годок прокрутиться!

Да’ ть, во всех райкомах я на колени ставлен,

Да’ ть всеми псами я травлен.

Как до войны — это б ещё шутём,

Вот пото-ом! —

Война началась! — вот где Кузьма пляши! —

Лошадей нет, мужиков ни души,

На коровах да на бабах паши,

Сена до ноября не докосишься,

Тракторов не допросишься,

Хлеб молотим зимой,

Каждая тащит в подоле домой,

Ржи на трудодень по сту грамм,

На работу не выгонишь, сидят по домам,

Бабы ноют,

Дети воют,

Работать семь дней на дядю, спать на себя,

Из района теребят:

Поставки, обозы,

Да почему поздно,

Планы, задания,

Прибыть на заседание!

Дня от ночи не знаешь,

В десять концов гоняешь, —

Поросёнка в Заготлес,

Самогону в МТС,

Секретарю райкома — бочку мёду,

Прокурору — яиц подводу,

В Нарсуд — кур, в Райфо — сала,

Да почему мало? —

Волком захохочешь!

Как не споткнуться! Чего ты хочешь!

Был на меня давно донос,

Но цел бы ходил — прокурора обнёс! —

Вспылил, не подмазал в какой-то безделке,

Вот и пришлось к разделке.

На суде прокурор же,

Что яиц перебрав, — и плакал всех горше:

“Народное имущество... Священная кроха...

Кулыбышев должён был...” — Довольно, кричу, брехать!

Были доложны, да долг заплатили! Пихайте в клетку!

72

Трепотня мне ваша за тридцать лет, как собаке редька».

— «А на что донос?..» — «Да вишь, середь этих я дел

Так затурился, да так очадел,

Меня кнутом, я кнутом,

А что к чему — разберёмся потом.

В своём-то зубу досадчива боль,

А за чужой щекой не болит нисколь.

Только раз возвращаюсь с одного такого заседаньица,

Зашёл за чем-то к макаровой племяннице.

Помер муж у ней до войны, а и был-то пьяница.

Сидят — на полу. Изба топится чуть не по-чёрному.

И кабыть что меня на пороге дёрнуло,

Ну бы вот, торкнуло в лоб —

Сто-оп!

Сказать мне им что-то — а не могу.

Вышел на волю, стал на снегу.

Кузьма, Кузьма! Пёс ты, пёс!

Криво ж ты, старый дупляка, рос!

В голове это мелется, мелется...

Сам не пойму, что за думка шевелится.

Пробродил эт’ я так до темна как шальной, —

Пришёл домой.

Дочка в городе. Жена за машиной, — шьёт.

Духом мясным из печи несёт.

Два сундука. Довольно добра.

Не снеговая вода с серебра.

Шкап зеркальный. И в шкапу — нажито.

Подхватилась жена — видит, что-то не то.

Так и так, мол, девка. Хочу идти на преступление.

Прошу твоего благословения.

Рассказывать нечего, всё тебе, умнице, ведомо.

Порвать хочу раздаточную ведомость,

Да людям по новой раздать за летошние трудодни.

Ой, до весны не доживут они.

Знаю, злонаходчивы теперь люди живут.

Чо там на меня? На себя на самих донесут.

Но и глаза воротить мне дале невмочь.

Надо помочь.

Да... Затеребила она край платка,

Посмотрела на меня эдак изглубока...

А ведь знаю я её, вот как знаю!

Гляну в лицо — вижу, какой была молодая,

Встретясь, краснела маково...

Заплакала.

— Ладно, парень, похлебай-ка щей.

Утро вечера мудреней.

Лампу задула, зажгла лампаду перед Богородицей.

Молится.

Лежу — перебираю. Дочка-невеста в соку.

Что мне взбрело, дураку?

Сыновья глядят со стены.

Воротятся ль ещё с войны?

За мою семью, если придётся,

В тюрьму никто не пойдёт, небось.

Нет уж, пускай живётся

Как жилось.

Лампада горела-горела, погасла —

Кончилось масло.

Сна — ни в глазу. Как у чужих людей ночую.

Таракан во тьме усами поведёт — чую.

Вот уж заполночь с печи моя старуха

Тихо так говорит, вполслуха:

— Спишь, Кузьма? — Я прохватился, к ней:

73

— Не спю, не!

— Не жди, говорит, моего бабьего совету:

У нас, у баб, друг к другу жалости нету —

Ты да дети, всего у меня свету.

Помнишь, убили у нас в Ямуровке пристава?

Дядя Андрей не стрелял, — а взял на себя все выстрелы.

Пошёл на каторгу — три семьи высторонил,

Средь других и отца моего.

Как б эт’ и нам научиться таково,

Чтоб и жить легко и умирать легко?..»

«Умирать, конечно, не находка...»

«Умирать бы ладно. Оставлять детей...»

— Э-эй!

Эй-э-эй!

За во-одкой! —

Звонко прокатилось в тишине,

Отдаваясь гулкими ответами:

— Командиры отделений! к старшине!

За конфетами!

...С треском по лесу метнулись толпы теней,

Сотни промелькнули спин —

И смело людей, как будто их и не было.

И сгустилась темень.

И остался я один

У едва светящегося пепла.

«Вот!.. В золе забыли горсточку картофеля,

Бросились за горсточкой конфет...»

Вздрогнул я. Улыбку Мефистофеля

Вырывал из тьмы почти погасший свет.

«Презирая, — вслед им побреду я

С малярийной дрожью слабых ног, —

Ибо тоже жаден, тоже претендую

В свой иссохший кубок получить глоток.

Повторяется, бездарная. Убого. Примитивно.

И каких ещё болванов удивит она?..

До чего, коллега, жить противно,

Когда всё написано и всё прочитано».

Зябко кутаясь, с колена встал он осторожно.

Встал и я. Мы выровнялись ростом.

Было мне с ним то ли слишком сложно,

То ли слишком просто.

Он приблизился ко мне дыханием в дыханье:

«Ну, признайтесь, вам не повезло?!

На заём подписываться. Перевыполнять заданья.

Ждать, что выбросят повидла лишнее кило.

Воротившись с бляшками с войны,

Краткий Курс зубрить до седины, —

Кисло,

Сами видите!

Капитан! Ровесник! Позавидуйте!

В этой жизни ни к чему не годный,

И в неё не собираясь снова,

Я живу последний день сегодня

С полною свободой слова!

Вы — растроганы? Оставьте. Чепуха!

Ни меня, усталого еврея,

Ни мальчишки этого, ни Любки жениха

На гранитных набережных Шпрее

Не помянете в сверкании шеломов

Над Европой, подведённой как ягнёнок к алтарю.

Только будет ваш среди победных громов

Гимн: хрю-хрю».

74

— «Почему так плохо обо мне вы судите?»

— «Потому что — человек вы. Дерзко? Рассердитесь.

Ну, а если вы таким не будете —

Берегитесь!

Любопытство к смертникам у вас не наше,

Не советское, нейдёт к погонам и звездам.

Берегитесь, как бы этой чаши

Не испить и вам!

Не лишиться б гордого покоя,

Не узнать бы, что оно такое —

В шаг квадратный, весь из камня бокс.

Наслаждайтесь, если можете, желаю вам удачи.

Впрочем, все подохнем, так или иначе —

Omnes una atra manet nox!» ∗

∗ Всех одна и та же тёмная ждёт ночь (лат.).

75

* * *

Пусть бьются строки — не шепни.

Пускай колотятся — а ты губой не шевельни.

Не вспыхни взглядом при другом.

И ни при ком, и ни при ком

Не проведи карандашом:

Из всех углов следит за мной тюрьма.

Не дай мне Бог сойти с ума!

Я резвых не писал стихов для развлеченья,

Ни — от избытка сил,

Не с озорства сквозь обыски в мозгу их проносил —

Купил я дорого стихов свободное теченье,

Права поэта я жестоко оплатил! —

Всю молодость свою мне отдавшей бесплодно

Жены десятилетним одиночеством холодным,

Непрозвучавшим кликом неродившихся детей,

В труде голодном смертью матери моей,

Безумьем боксов следственных, полночными допросами,

Карьера глиняного рыжей жижей осени,

Безмолвной, скрытою, медлительной огранкой

Зимой на кладке каменной и летом у вагранки —

Да если б это вся цена моих стихов!

Но тоже и за них платили жизнью те,

Кто в рёве моря заморён в молчаньи Соловков,

Бессудно в ночь полярную убит на Воркуте.

Любовь, и гнев, и жалобы расстрелянные их

В моей груди скрестились, чтобы высечь

Вот этой повести немстительной печальный стих,

Вот этих строк неёмких горстку тысяч.

Убогий труд мой! По плечу тебе цена?

Одной единой жизни — ты пойдёшь в уплату?

Который век уже моя страна

Счастливым смехом женщин так бедна,

Рыданьями поэтов так богата?..

Стихи, стихи! — за всё, утерянное нами,

Накап смолы душистой в срубленном лесу!..

Но ими жив сегодня я! Стихами, как крылами

Сквозь тюрьмы тело слабое несу.

Когда-нибудь в далёкой тёмной ссылке

Дождусь, освобожу измученную память —

Бумагою, берёстою, в засмоленной бутылке

Укрою повесть под хвою, под снега заметь.

Но если раньше хлеб отравленный дадут?

Но если раньше разум мой задёрнет тьма?

Пусть — там умру, не дай погибнуть тут! —

Не дай мне Бог сойти с ума!!

Глава 8. Как это ткётся

76

И ужели нет пути иного,

Где бы мог пройти я, не губя

Ни надежд, ни счастья, ни былого,

Ни коня, ни самого себя?

Ив. Бунин

Кабель неприметною полоскою,

Выведен, подброшен на сосне.

Реминорный мягкий вальс Чайковского

Невидимкой льётся в тишине.

Наверху — безлюдие обманное,

Замело тропинки и полянки,

Здесь — уют, и запахи смоляные

Поят воздух обжитой землянки.

Свежим ворохом — постель еловая,

Троеножка-печь раскалена,

Лампочка двенадцативольтовая

Над столом спускается с бревна.

Радио-шкатулка под столешницей

Скрыта от недружеского взора —

Маленькая хитренькая грешница,

Говорунья и певунья «Нора».

Гость непрошенный уйдёт — не глядя я

Под столом привычной кнопкой — щёлк! —

Всех воюющих народов радио

Хлынет вперемесь сквозь синий шёлк.

Звуки струн рояльных...

Но унылое

На столе письмо передо мной —

От тебя, затерянная, милая.

Что за трещина у нас с тобой?

Чувствуешь — спустился мутный навешень,

Отчего — не знаешь ты сама.

Это — ты бежишь, бежишь ко мне по клавишам,

Чтобы в треугольнике письма,

Посылаемого так уже не почасту, —

Рассказать о нуждах тыловых, об одиночестве

Далеко, за чёрной пеной Каспия,

За барханами песка...

Было счастье? не было у нас его?

Только чудится издалека?

Здесь, на фронте, нам лениво верится

В мрачную ожесточённость тыла.

77

Победим — вернёмся — переменится —

Всё по-нашему, не так, как было.

Фронтовою мудростью растимое

Превосходство над заботой дня...

Мне вот чудится, моя любимая,

Что с пути уводишь ты меня.

А ведь я ещё не сделал столького!

Не написаны мои страницы.

Я ношу в себе заряд историка

И обязанности очевидца.

Всё рояль... И в каждом звуке слышится

Мне твоя любимая рука.

Написать...

да что-то мне не пишется,

Только чувство льёт изглубока.

Размягчел — а не найти достойного

Выражения литого мысли.

Рычажок — Европа беспокойная

Мечется от Мозеля до Вислы!

Завтра утром запылает заревом,

Нынче притаилась под землёй.

Ручкой лакированной на Нареве

Поворачиваю шар земной.

Всё многоголосей к полуночи

Станций обезумевших прилив:

Сводки сыпят, объяснения бормочут,

Салютуют, маршируют и пророчат,

Торжествуя и грозя наперебив.

Только б одолеть! И, ложью ложь поправ,

О, какими доводами стройными

В кратком перерыве между войнами

Победитель будет чист и прав.

Вражий огонёк! — топчи его, где теплится,

В переходах вековых потёмок.

Вот, и речь последнюю рождественскую Геббельса

Где услышишь ты потом, потомок?

Описали нам газетчики, советские и янки,

Гадкую хромую обезьянку, —

Да, награбили, нажгли, набили по нутру, —

И однако голос чей звучит, в зажатой скорби,

К очагам осиротелым в тяжкую пору? —

Как он не похож на тот слезливый бормот

Третьего июля поутру.

...Дальше ручку! Затаёнными ночьми —

Поворот. От незванных сумев обезопаситься —

Вот и вы! — враги мои,

Соотечественники мои —

Власовцы…

Знаю я, что вы — обречены.

Ни отчизны вам, ни чести, ни покоя...

Чем же живы? чем увлечены?

Сколько вас? и что же вы такое?

Боже мой! Какой обидный жребий!

Где? в какой глуби вы гордость бережёте?

Ваш поручик младше, чем у них фельдфебель,

И в бою не верят вам крупней, чем роте.

Лишь теперь, когда пошло о жизни,

Когда шея в петлевом захлёсте,

Разрешили вам немножечко дивизий

И в каком-то -бурге сняли с русских оst’ы.

Чтоб верней сгубить себя и вас,

Немцы в русскую войну не проминули шагу.

То-то времячко! Как раз сейчас

78

Время вам съезжаться в Прагу!..

И транслировать из замкового зала,

Как осклабился ваш вождь и что сказал он,

Как приезжий зондер-фюрер — то-то славно! —

Вас назвал союзниками равно!

Оркестровый гимн, не исполнявшийся дотоле,

И в него заплетено злопамятной судьбой:

«За землю, за волю,

За лучшую долю

Готовы на смертный бой».

Что же вас заставило?.. Как обернулось с вами?..

И стучит в рассеяньи костяшками рука, —

«Что ж тебя заставило связаться с лягашами,

И иттить работать в губЧЕКА?»

————

Без шинели, только шапку на бок,

Подымаюсь в мутно-белый лес.

Линии — лучами, как к большому штабу,

Сходятся к моей ЦС∗ , —

Парно, в одиночку, верхом, по низам, —

Все сюда.

Щедрый снег роскошно обнизал

Прутья, сучья, ветви, провода.

Снежной бахромой — мохнатые подвески,

Лапы елей со снегом в тяжёлом тёмном блеске,

Шапочки на пнях, повал на блиндажи —

Снежным хребетком увитые кряжи.

Вот сейчас из зарослей, из частой снежной сети,

Улыбаясь, выйдет добрый белый гном...

Доживём ли, что и наши, наши дети

Сядут сказку слушать перед розовым огнём?

У Пултуска круглые, бордовые, как вишни,

Струйкою трассирующие плывут в зенит,

Словно с неба кто-то медленно-неслышно

Ожерелья втягивает нить.

Чёртова заутреня начнётся спозаранку —

Спит зима, чужда движенья всякого.

Рявкнет самоходка из-под Макува,

Не взорвавшись, провизжит болванка,

Батарея яростным налётом протолчёт, —

Хорошо! своё на карте место обозначит! —

Прошипит десятиствольный, да скрипун прокрячет, —

И опять молчок.

Тихо-тихо по шоссе идут сквозь лес без фар

Груженые «студебеккеры».

Шутка ли? — три армии стянули на удар,

Все готовы, спрятались, — и встретить даже некого!

То ли было? До прорыва месяца не спать,

Офицеры в загонях, в поту солдатики, —

Научился рус «культурно воевать»,

Научился воевать-таки!

А копали? Век солдатский короток —

Тяп да ляп. Но вот уж и с лопатой сжились.

В аккуратный ровный городок

Наши блиндажи сложились.

Из-под снежного навала их горбы

Холмиками выступают,

Да с огнистым треском искры вылетают

Там и здесь из жестяной трубы.

∗ Центральная станция.

79

«Встать!» — «Сидите, мальчики».

Блиндаж — ни места лишнего.

Но, по-корабельному, — всему своё местечко.

Пахнут ломти хлеба подрумяненного. Вишнево

Накалилась и погуживает печка.

Воронёные вольтметры. Пульт под лаком.

Камертон, в серебряную дрожь размытый.

Капилляры-пёрышки стеклянные, шеллаком

Впаяны в колечки электромагнитов.

Всей округи шорохи, движения и шумы

На бумажной ленте спутались клубком.

Дешифровщик Липников откинулся в раздумьи

И решенья ищет карандашным остриём.

У прибора — деловитый Губкин.

Балагур Евлашин, на уши по трубке,

У центрального щитка и коммутатора.

Из других частей телефонистов пятеро.

Наши подмостились на скамейках, на колоде,

Гости — на полу, едва не на проходе.

Я вошёл — читал Евлашин что-то,

Трубок клапаны прижав, зараз шести постам.

На центральной — свет, пестро, то шутки, то работа —

Не взгрустнётся здесь. А там

Спят в землянке, лишь один дежурит потемну,

Лезут думки разные про жизнь, да про жену...

«Нашу почитал бы!» — «Нашу? Ну, лады.

Всем постам вниманье! Слушайте сюды!»

Он читает худо, с перепином,

Скачет через точки сгоряча,

Но какой-то силою склонило спины

И солдаты слушают, молча.

То расширя светло-карие, то их прищуря,

По линейке тихо двигая визир,

С чутким трепетом ноздрей Илюша Турич

Слушает «Войну и мир».

Он всегда в сторонке. Он не комсомолец.

Безучастлив к спорам, к дележам, молчит.

В знойный день бывает так колодец

Чист, глубок, до времени укрыт.

Но рони я слово не казённо, не уставно, —

Будто что-то у него всплеснётся в глубине, —

Заблестит взволнованный, открытый мне.

В батарее он моей недавно,

Но моим любимцем стал втайне.

Над планшетом, ватманом молочным

С голубою сетью тонких линий, —

Удивительно какой-то непорочный

И глазами изголуба-синий,

Замер, слушает, но с циркулем на перевесе

Ждёт отсчёты отложить, секунды не потратя,

Круглолицый, розовый, старательный

Вячеслав Косичкин — Чеся.

«Что Евлашин там? Опять небось — Толстого?»

—«Да-к, товарищ капитан, ну до чего ж толково!

Все порядочки армейские!» — «А, смотр в Браунау!..

Да. Толстой умел копнуть в толщу.

Погоди-ка, погоди-ка, я вам

Тоже, кажется, местечко разыщу.

Эт-то вам не святцы Александра Невского.

Кто не лопоухий — тот поймёт как раз.

Вот. Уйду — прочти-ка им рассказ

Здржинского о подвиге Раевского».

80

Выстрел!.. Выстрел!.. Пролетели самолёты,

Где не в пору взялись?

Мазанули запись...

Нет уж, Липников — рукой неверной

Цель неясную не бросит на планшет.

Сухостью и хваткой инженерной,

Доконечным, только точным знаньем, —

Чем-то, в чём-то будит он во мне воспоминанья

Детских благодарных лет.

Весь — гражданский он. Выискивает в ленте.

Сорок лет ему. В сержанты мной произведён.

Далеко, в затолканном, в затисканном Ташкенте

Одинокую жену оставил он.

Пишет: «Получила семьдесят твоих рублей,

И купила тазик ржи немолотой.

Помнишь ли недуг, каким страдал Чарлей?»

(А Чарлей-собачка умер с голоду.)

«Двинем, мальчики!» Визир шкалы логарифмической

Турича ведёт изящная рука.

Турич родился от ссыльной политической

И от правдолюбца-мужика.

Был отец его и ходоком в Москву.

Ратовал за власть Советов поперву.

Но потом его не угодила мерке,

На крестьянской сходке власть он обругал,

Закатился с Сожа на Урал

И женился там на высланной эсерке.

Сиротой оставшись семилетним мальцем,

Почерпнул Илюша незаёмных мыслей.

Стёклышко уставив осторожным пальцем,

Турич вслух читает Чесе числа.

Чеся ловит числа не дыша,

Не мутя дыханьем глади угломера —

В этот миг в планшете вся его душа

И в растворе циркуля вся вера.

Отложить, потом соединить,

Три прямых должны б ударить в точку.

Гордость фирмы в том, чтоб не успели позвонить:

«Слышите? Стреляли из лесочка!

Спите? Нержина! Снаряды тут рвались

В двух шагах от нас!» — с достоинством на выкрик:

«Да давно готово, получите. Икс...

Игрек...»

...Чеся, как? Не в точку? Треугольник?..

Жаль... Так двести третья цель — пока что не покойник...

Подождём повтора, может даст по-новой.

Мне — звонок. Ячменников, с поста передового.

Лейтенант Ячменников командует линейным взводом.

Лих в бою, на переправах, в марше и в разведке.

Он — крестьянский сын, пред сорок первым годом

Кончивший десятилетку.

У него простое русское обличье —

Белый вихор, взгляд прямой и нос, широкий книзу,

Немудрёные манеры, ласковый обычай.

Всю войну мы с ним, и очень он мне близок.

Дважды в день мы с ним по своду древних правил

Не клонясь, из котелка таскаем не спеша.

Свой рассказ о нём я б озаглавил:

«Русская душа».

Знал он госхлебопоставки, нищий свой колхоз,

81

Добровольность займов, цену трудодня, —

Знал, — и тут же веровал всерьёз,

Что у русских на сердце особая броня,

Что душой особою владеет наш Иван,

Что венец искусства лётчика — таран,

И что «тигры» гибнут от бутылок.

Верил он, что у врага — разруха тыла,

А у нас — неисчислимые резервы,

Что фашисты — безыдейные наёмники и кнехты,

Что добьёт их, голеньких, мороз наш первый,

Что моторы станут их, что им не хватит нефти.

Пишут — стал’ быть, правда. Истине противное,

Будь оно хоть трижды прогрессивное, —

Кто ж решится написать? Не допускал он мысли.

Спорили в училище. Доказывал: «Так ысли

Разожгёт меня — я и на ДОТ, а что тут дивного?»

Но узнав противника, что есть он умный немец,

А не эренбурговский придурковатый фриц,

Добродушный володимерский туземец

Стал не жаловать передовиц.

Синтетический бензин немецкий в порошке

Подержал раздумчиво в руке, —

Ни полслова больше о ресурсах,

Стал читать газетки реже, мене —

Памятные, горестные курсы

Фронтовых необратимых изменений...

Но — и всё. А при других не замутится взгляд,

Не обмолвится о мыслях, не дошедших до назреву, —

Лейтенант Ячменников ведёт своих солдат

С лаской, с твёрдостью, без гнева.

Суд да лад, пока там делу течь,

А у нас давно с ним понято в пути:

«Надо, Виктор, нам солдат беречь».

— «Надобно, таащ комбат, солдатов берегти».

Сразу никогда не выполнит приказа,

А сперва его с песочком перетрёт —

Понято: «душа»-то русская — красивенькая фраза,

А на фронте — серенький в обмоточках народ,

Против книг на фронте всё наоборот.

«Виктор, ты? Ну, что там слышно-видно?»

— «Так, ракеты, пулемёты, всё по мелочам.

Ну, натянуто и у него солидно,

Двигается по ночам».

— «Я звонил тебе, ты где был?» — «Тут один сапёр...

Был у нас забавный разговор».

— «Что же он?» — «Да тоже работёнка...»

— «Офицер?» — «Сержант. Но знает дело тонко.

Ну, не всё по телефону... Ну, намёк —

Добрым молодцам урок.

В общем, гонят их для завтрашней пехоты

Мины поснимать, открыть проходы.

От ракет — как днём. Убийство. Где же прополозть им

Под колючку самую? Всё видит немчура.

— Не вернёшься! — Ворочусь.

— Да как же? — Очень просто.

За секрет поставьте полведра.

— Сами бедствуем. — Ну, ин и так.

Видишь, говорит, читал я умную статью.

Хоть писал её полковник, но дурак

Он на простоту мою.

Пишет, мол и мол, что оттого теперя

Наши уменьшаются потери,

82

Что проходы по науке делаем, как лучше,

Минные предполья научились обезвреживать.

Не пришлось тебе, я думаю, голубчик,

На нейтральной зоне леживать.

Вас туда сгонять бы раз, писателей...

У меня, вишь, сумка полная —

отвинченных взрывателей

Минных-то, немецких! Я хоть и скотинка,

Да ведь жизнь — у всех одна.

Чем на смерть на верную — перележу в лощинке,

Ворочусь и высыплю им — нате!

Ну_______, а завтра? — Завтра? Проведу слона,

Лишь бы не сегодня. Ты возьми в понятье:

Завтра артиллерия всё поле перепашет,

Хоть телегой едь, уж я имею опыт.

По одним воронкам я пехотку нашу

Проведу галопом».

— «А ведь парень прав.» — «Куда как ходок!

Выпьем за науку, мол, за Академию!

Хорошо и мне — вишь на груди колодок,

Да и им — на сотню тысяч премия.

Спи, родная мама, не печалься:

Главный враг — не немец, главный враг — начальство!..

Сверху там не жмут?» — «Пока что нет.» — «Так я усну?»

— «Ну-ну.»

Смена на ЦС. Час ночи на приборе.

Новые пришли. Сменившиеся тут.

Не расходятся. У каждого во взоре... —

Ждут.

Так... Ну, что ж, ребятки?

Всё у нас готово. Всё у нас в порядке.

Карта с целями. На цели картотека —

Тип. Калибр. Состав. Когда стреляла. По скольку.

Батарею каждую, как человека,

По неосторожному узнали дневнику.

Долгих сверочных анализов итог,

Да поправок метео, привязок топо...

Всё в порядке, а?.. Не то... Не то...

Понимаю, мальчики: Европа!

Нам не новы — наступленье на побитых авто,

Переезд клочка земли ничейной —

Но багрец невиданного Завтра

Озарил солдатские очелья.

Будних серых дней прорвав оболоконце,

Змеями-лучами жалит ваши лица

Злобное, завистливо ликующее солнце —

Солнце Аустерлица.

Утро роковое. Мы — на переломе.

Не речушку перейдём — мы переступим бездну.

Смотрит на меня горящим взглядом Сомин.

Что тебе, сержант с решимостью железной?

Немцы у тебя убили мать,

Старика-отца повесили, сестру угнали, —

Я не знаю слов, чтоб в этом утешать.

Взялся утешать тебя Иосиф Сталин.

У него хорошенькое средство есть,

С осени оно тебе возвещено.

Утешенье это — месть!

Всё разрешено!!

Всё дозволено солдату на земле германской:

Девушек насиловать и обирать гражданских,

Угонять коров и полыхать пожаром —

83

Трижды с осени парторги, комиссары

Собирали, толковали, заставляли выступать,

Заводили как святыню батарейную тетрадь

«Счёт врагу» — и цену пролитых и выдуманных слёз

Вы туда вносили собственной рукой.

Сомин: «У меня, товарищ капитан, вопрос».

— «Да. Какой?»

— «Остаётся в силе, что во вражеской стране

Мы расплатимся с фашистами до корки?»

— «Видишь ли... вопрос, по сути, не ко мне,

А... к парторгу».

Старшина Хмельков — таким талантам рады

Командиры — плут и быстроглаз, на сделки — леопард,

Артистически обманывает склады

На американскую тушёнку и на лярд,

И бензин достанет, и ботинки спишет,

Плексигласу тяпнет и припрячет хром, —

Век такой партийный! — выбран выше —

Парторганизатором, духовным главарём.

Неохотно кашлянул, скосился. Я — ни бровью.

Чёрт ли? — думает, — ну, кто в себе уверен?

«Приезжали ж... Разъясняли ж... только кровью

Мы расплатимся с фашистским зверем».

Кто-то хочет что-то, перебив,

Но Хмельков уже долбит с авторитетом:

«За непоступленьем новых директив,

Руководствоваться — этой!»

Этой? И тотчас же с радостной ухмылкой

Тянется Евлашин: «А посылки?

А с посылочками как, товарищ капитан?

Остаётся в силе?

Эх, сестрёнки бы мои мадепалан

Всей деревне на завидки поносили!»

Да. Объявлено. Подписан вексель,

Что Победу можно отоваривать.

Юноши поводливые! Легче ль

Оттого мне с вами разговаривать?

«Как с посылками? Ведь ты ж ещё не там.

До границ германских ты ещё дотопай».

— «А дойдём?» — «Так шлите по пять килограмм,

Но стесняйтесь, братцы, пред Европой! —

Выбирайте с толком, не тащите рухлядь,

Да берите незаметно, аккуратно, умно...»

— «Ну, товарищ капитан, ну — как? Ну, скажем, — туфли?

И опять же, скажемте, — отрез костюмный?»

Губкин: «А приёмник можно?» — «Вообще-то можно...

Хрен его... а может и нельзя?..

Поживём-увидим. Наперёд-то сложно.

Спустят нам инструкций тысячу, друзья...»

Турич — у меня. Ух, печка-то, чертяка,

Прогорела, на тебе поленце!

Хватит, нарубили лесу у поляков,

Скоро, брат, нарубим дров у немцев.

Смуглый жар под пухом щёки золотит.

Током, бьющимся под кожею, налит

Лоб обтянутый, бороздкой первою просечен.

Он — не юн уже. Таких — не гнали с веча.

«Хорошо, что ты пришёл. Не всё же быть нам вместе.

Может быть, расстанемся, сказать и не успеется:

Турич! Пронеси сознанье гордости и чести

Перед европейцами.

Помни, что в Европе растревоженной,

84

Где не так уж часто русские гостят,

Каждый наш поступок, в тысячах размноженный,

Как легенда станет. Нам простят,

Нам простили бы наш нищий вид наружный,

Локти драные, обмотки прелые,

Если б мы прошли как гордые, как зрелые

Сыновья страны великодушной.

Если б сдержанно прошли мы сквозь Европу,

Не прося подачек на убогость нашу,

Если б наш рязанский недотёпа

Ванечка Евлашин

Дать понять союзникам бы мог

A propos, меж тостов двух за столиком,

Что из многих путаных дорог

Мы нашли свою ценой ошибок стольких.

Что жалеть не надо нас, что всё нам ведомо,

Что — сердца, порывы, души вскладчину, —

Этой самой раскалённою Победою,

Воротясь домой, мы выжжем азиатчину.

Вот о чём я думаю — надменным, сытым, им

Хоть бы изредка, хоть искрами, но показать,

Что Россию, даже прокажённую, — чужим

Мы не разрешаем презирать.

Но ведь он не сможет, даже если

Этому всему его я научу.

Да и как учить? Во многом сам на перекрестьи,

Сам не знаю я, чего хочу...

Родина зовёт своих солдат к победной мести...

Пусть идут! И я иду... И я — молчу».

«Как же можно так, товарищ капитан?

Понимать! Иметь в руках оружие войны!

И — не действовать? Зачем тогда нам разум дан?

Для чего же — чувства нам даны?»

— «Для чего?... Не знаю. Я — историк. Я хочу — понять.

Понимать и действовать — несовместимо.

Нет, не так! Готов бы я гранатами швырять —

Если б только рассчитаться мне с самим собой:

Этот путь у Революции — один? неумолимо?

Или был — другой?..»

Вышел, удручённый... Как им объяснить,

Что всегда так было, что от веку идет

Свойство памяти людской: всё прошлое хвалить,

В настоящем лишь дурное видеть.

Легче нет кричать: — Возьми его!

Гарцовать, травить: — Ату!

Но безмерно трудно выявить

Доводов чеканных чистоту,

В вековой клубящейся глуби

Различить: to be or not to be?

Как пред сфинксом, я стою пред государством,

Водянистые глаза его не говорят:

Убивать — или лечить? Реформы и лекарства —

Или меч и яд?

На столе — процесс Бухарина-Ягоды

И четырнадцатый съезд ВКПб...

Пролегли запутанные эти годы

Тайным шрамом по моей судьбе

И угрозой тайной: берегись_______!

До чего живу я опрометчиво! —

Вот войдут, откроют ящик из-под гаубичных гильз —

Кончено! Добавить нечего!

Книг!.. — запретных и допущенных,

85

больших и маленьких...

Кто из них, поскольку и докуда прав? —

Холодно-жестокий Савинков?

Ленин — изгоряча, иссуха шершав?

Князь Кропоткин, снова нелегальный?

Карл Радек, талмудист опальный?

Пламенно пророческий Шульгин? —

Страшно мне! И кажется: я в зале театральном,

Я сижу один.

Некому шептать, опахиваться, шаркать,

Аплодировать и гневаться из кресельных рядов, —

Зал пустынный пышен и суров.

Раздвигается тяжёлый красный бархат,

И актёры, вставши из гробов,

Предо мной играют запрещённую в премьере

Дивную, неведомую пьесу, —

Никого в амфитеатре, никого в партере,

Не колыхнет шёлком по портьере

И не скрипнет кресло.

Надо всё запомнить — эти пантомимы,

Эти тайны комнат, эти монологи, —

Задыхаюсь и не знаю — выйду невредимым

Или буду скошен на пороге.

Вправду ль я один, или из Главной Ложи

Эту пьесу смотрят тоже,

И меня заметили, и на меня кивнули Смерти?..

...Книгу, где читаю, раскрываю. Вложен

Свёрток с почерком знакомым на конверте.

Мой Андрей! Какое колдовство,

Что на фронте трёхтысячевёрстном

Под Орлом на Неручи я повстречал его,

И с тех пор, как праздник, привелось нам —

То заскачет он ко мне наверхове,

То заеду я к нему на «опель-блитце», —

Мысли-кони застоялые играют в голове,

И спиртной туман слегка клубится.

...Трупной гнилью на просёлках пахло,

Избных пепелищ, пшеничных копен гарь...

Так откуда ж снова радостная нахлынь

Горячит нам грудь и голову, как встарь?

Столько пройдено в немного лет,

Столько видено и взято наизвед, —

Но по-прежнему в какой-то точке круга —

Книга, стол, и мы друг против друга, —

Никого на свете больше нет.

Пусть в патроне сплющенном коптит фитиль,

В двух верстах — трясенье на краю переднем,

Ближе — сходимся — яснеем — и

Запись отточённая о выводе последнем.

Мой Андрей! Всегда с тобой мы будем

Два орешка одного грозда.

Что за диво — сходство наших судеб?

Что за чудо — где бы и когда

Мы ни встретились, как трудно, как не прямо

Ни легли б за нами долгие пути, —

До чего доходишь ты умом упрямым,

До того чутьём измученным дойти

Выпало и мне. Вот год с последней встречи,

Раскружило, раскидало нас далече,

Но держу письмо. Не только, что по шифру,

По разбросанным, невинным цифрам,

Где искать тебя, я вижу сразу, —

Но язык письма условный

86

Как биенье жилки кровной

Подбодряет одинокий разум.

Пишешь: «Долго думал я и вижу, что Пахан

Злою волею своей не столько уж ухудшил:

Жребий был потянут, путь был дан

И другого — мягче, лучше —

Кажется, что не было. Какой садовник

Вырастил бы яблоню из кости тёрна?

Так что кто тут основной виновник, —

Встретимся — обсудим. Спорно».

Друг мой, друг! Твои слова тяжки.

Если это так, то ведь отсюда мысль какая?!

Ведь тогда!.. — и я рывком руки

Одержимое перо макаю:

«Но тогда, снимая обвиненье с Пахана,

Не возводим ли его на Вовку?» (сиречь — Ленина).

«Коротко: а не была ль Она

Если и не не нужна,

То по меньшей мере преждевременна?..»

Сколько жив — живу иных событий ради,

У меня в ушах иного поколения набат!

— Почему я не был в Петрограде

Двадцать восемь лет тому назад?

В грозный час, когда уже возница

Горячил, чтоб трогать, я —

Я бы бросился под колесницу,

За ноги коней ловя.

«Кто здесь русский? стой!! — по праву смерти

Я бы крикнул им из-под подков, —

Семь раз семь сходите и проверьте —

Путь каков?!

Жили вы в Швейцариях — живали ли в народе?

Вы — назад ли знаете, не то что — наперёд...

Ваше солнышко красно восходит —

Каково взойдёт?..»

Мысли обращаются в раздумьи невесёлом,

Я пером по ходу их слежу, —

Вдруг — ударом, вдруг — уколом

Отдаётся в голову: пишу —

Что? Безумцы! Что? В капкан

Сами лезем головой горячной:

Вовка, путь, обсудим, экономика, Пахан...

Попадётся цензор не чурбан, —

Как это прозрачно!

И движенье первое — порвать!

И второе — что уж! в этом роде

Чуть не год приходится писать —

Ничего, проходит.

Наши хитроумные цидули

Девочки цензурные ну где же разберут?

Сколько пишем — не изъяли, не вернули, —

Э! да что нам пули?! —

Нас снаряды не берут!..

Кончено. Заклеено. Последняя работа.

Спать! Устал! Нет, будто что-то... что-то...

Так и есть! Тяжёлыми томами,

Всем, что на столе, привалены,

Еле уловимыми духами

Пахнут листики письма жены.

Что-то я ответить ей обязан,

Перед тем как замолчу на много дней.

Но зачем, зачем не сразу,

87

Размягчённый, я ответил ей?..

Сколько помню, я всегда таким был мужем:

Мне хватало времени на всё —

На науку, на друзей, на споры и на службу —

Только не хватало для неё...

Да вглядеться: и её наш прожитый годок —

Не увлёк.

Голову тяжёлую склоняя

И, бессильный выбрать лучшие из слов,

Я пишу: «Письмо твоё, родная,

Получил. Живу по-старому. Здоров».

И конечно же, конечно нужно ей

Одобренья, восхищенья поверх слов моих,

А пишу: «Пока что новостей

Никаких».

Ждёт и просит нежно-задушевного,

Надолго хранимого, не однодневного —

В нём бе плоть и кровь моя! — письма, —

Что писать?.. не приложу ума.

Крут излом от фразы к фразе.

И долит мне голову дрема.

Ни счастливой лёгкости, ни связи

Нет! И первое движение — порвать!

И второе — лучшего не выйдет, Бог с ним.

«Много надо мне тебе сказать,

Да уж, видно, после...»

Так в цепи мужских морочных дел

Не теряю ли я в женщине и друга?..

На сегодня я перегорел,

А на завтра — огневая вьюга...

Стук. — «Да, да!» Передо мной

От ходьбы румяный, свежий, —

Автомат под плащ-палаткою, — из штаба посыльной,

Обметённый пылью снежной.

Взмах к виску. Пакет. Глаза у мальчика блестят.

Сургучи в углах коричневеют:

«Объявить в четыре пятьдесят

Личному составу батареи».

Рву пакет. Листовок россыпь.

Обращенье к Фронту перед боем.

И с невольными мурашками морозца

Я читаю стоя:

«Солдаты, сержанты, офицеры и генералы! Сегодня в пять ча-

сов утра мы начинаем своё великое последнее наступление.

Германия — перед нами! Ещё удар — и враг падёт, и бессмерт-

ная Победа увенчает наши дивизии!..»

Что со мною?

Бал Истории! Ожившие страницы!

Маршалов алмазных вереница...

Чья-то мысль, орлом нависшая над картой...

Бар-р-рабаны!!! Выклик Бонапарта:

«Это — солнце Аустерлица!»

Глава 9. Прусские ночи

88

Потоптали храбрые поганых...

По полю рассыпавшись, что стрелы,

Красных дев помчали половецких.

Слово о Полку Игореве

Расступись, земля чужая!

Растворяй свои ворота!

Это наша удалая

Едет русская пехота!

Холмик, падь, мосток и холмик —

«Стой! Сходи! По карте — тут».

Будет злая ведьма помнить

В небе зимнем наш салют!

Столько лет всё ближе, ближе

Подбирались, шли, ползли, —

«Бат–тарея! Слу–шай! Трижды

В небо прусское пали!!»

Шестьдесят их в ветрожоге

Смуглых, зло-весёлых лиц.

«По машинам!.. По дороге!

На Европу! на–вались!!»

Враг — ни запахом, ни слухом.

Распушили пухом-духом!

Эх, закатим далеко!..

Только что-то нам дико

И на сердце не легко?

Странно глянуть сыздаля,

А вблизи — того дивней:

Непонятная земля,

Всё не так, как у людей,

Не как в Польше, не как дома:

Крыши кроют — не соломой...

А сараи — как хоромы!

Как обрезало по мете —

Вьётся путь по незнакомой,

По незнаемой планете...

Не по нашей русской мерке

Отработаны, шалишь,

Крутоскатных, островерхих

Колпаки высоких крыш.

А и нам бы так годится,

89

Зря ругнули сгоряча —

Черепица, черепица,

Башни, теремы да шпицы,

Да дома из кирпича.

Эт’ и нам бы не плачевно,

Эт’ и нам бы по душе:

Что саша — через деревню,

Что деревня — на саше.

Тёмным клубом из-за леса

Низко тучи наплывают,

Зимних сумерок завеса

Мглою к сердцу подступает.

Ночь долга, а день недолог.

Что дрожит там в гуще ёлок?

Нет ли немцев? Что-то чудно,

Что-то слишком уж безлюдно.

Там вон, в хвое... вроде — двое?..

Чтоб душа была в покое —

Зажигай дома, братва!

Эх, займётся живо-мило! —

Да не снизу! под стропила!

Под стропила, голова!!

Пусто ль ехать нам, ребятки,

Немцу память не оставив? —

Без команды, в беспорядке,

Там и сям, гляди — десятки

Дымно-красных мутных зарев.

Ну ж и крепко! ну ж и ловко

Отомщаем мы врагу!

Всё в огне! Ищи ночёвку!

Видно, спать нам на снегу...

Ладно, нам выходит туго,

Ну и ехали ж не зря! —

Расцветает над округой

Небывалая заря!

И несётся наша лава

С гиком, свистом, блеском фар —

Кляйн Козлау, Гросс Козлау —

Что деревня — то пожар!

Всё в огне!! Мычат коровы,

Заперты в горящих хлевах —

Эх, милаши,

Вы не наши!

Нам самим бы по-здорову...

И направо, и налево

Вьются, рвутся, пляшут змеи!

С двух сторон взвилось столбами,

С двух сторон сплелось над нами —

Пылью огненной, звездами,

Искрой, блёсткой, головнями

Так и сыпет нам на шею.

Ветер огненный по школе

В книгах рыскает, голодный.

Самодельно крыты толем

Шесть машин моих походных...

Нам самим бы не сгореть тут!

На подножку! Смех и грех.

И кричу в румяном свете:

«По махальщику — наверх!»

Взобрались. Полой шинели

Машут, пашут, отметают.

Ну, спасибо, пролетели!

Ухо-парни, службу знают.

90

Площадь. Сгрудились машины.

Жили, дьяволы, богато!

Вот когда вы, именины

Неизвестного солдата!

Шнапс хлобыщут из бутылки,

Тащат смокинги в посылки —

Что ты будешь с солдатнёй!..

Кто-то скачет на кобылке,

Крестит небо головнёй.

Разбрелись, пируют, шарят...

В лица пышет, в лица жарит.

В золотом огне сгорев,

Крыша рухается в хлев.

Из-под новых тёмных кровель

Валом валит чёрный дым —

Завоёванного кровью

Никому не отдадим!

Кто-то, руки в растопырку,

Загонявшись, ловит кур —

И над всем возносит кирка

Свой готический ажур.

Д’ ну ж и жарко! Д’ ну ж и ярко!

Как при солнце, словно днём.

Как бы кирку нам под арку,

Вон под верхнее оконце,

Подцепить бы язычком?

Пир и власть! Ликует хаос!

Ничего душе не жаль!

Кто-то выбил дверь в Gasthaus

И оттуда прёт рояль.

В дверь не лезет. И с восторгом

Бьёт лопатой по струнам:

«Ах ты, утварь! Значит, нам

Не достанешься, бойцам? —

Не оставлю военторгу,

Интендантам и штабам!»

Кто-то бродит беззаботно —

Знатно хряпнул, развезло, —

И со звоном, палкой, в отмашь

Бьёт оконное стекло:

«Где прошёл я — там не буду!

Бей хрусталь, дроби посуду!

Вспоминайте молодца!

Добро ль, худо ль, янки-дудль!

Лам-ца-дрица! лам-ца-ца!»

Рвёт и рвёт, как склад патронов,

Черепицу сгоряча.

Вдоль деревни запалённой,

Красным светом озарённый,

Сыпет Ванька ублажённый

И — в гармонику сплеча:

«Ра–азменяйте мне сорок миллионов

И купите билет до Сергача!..»

Знай — лады перебирает!

И коровы умирают,

Обезумевши мыча.

«Заплатил братан мой смертью,

Заплатить бы мог и я...»

«По машинам! Что вы, черти?!

Впереди — добра, друзья!»

91

И — к пожару от пожара,

Снег под скатами буря,

И выхватывают фары,

Мёртвым светом серебря,

Нескончаемую просадь

Буков, липок и дубков,

Гильзы, ящики набросом

И обломки передков.

Снова зарево растёт.

Локоть — мостик — поворот —

Всё в огне! Но чудеса:

Заводские корпуса

Пощадили небеса

И столпившийся народ

У распахнутых ворот.

Мне стучит в стекло кабины

Старшина неутомимый:

«Разрешите выслать взвод

На разведку в спиртзавод?

Десять новеньких канистров

У меня, вишь, завалялись...»

«Но ни капли в рот! И быстро!»

«Для науки! на анализ!»

«Знаешь, там этил, метил...»

Но уже он соскочил.

Взявши в руки большемерный

С долгим череном черпак,

Ловко взлазит на цистерну

Старый бес, седой казак.

Помахал толпе папахой,

Окрестился вольным взмахом:

«Помолитесь, христиане!

Умираю ради вас!» —

Зачерпнул — понюхал — глянул —

Опрокинул словно квас.

Крякнул, вытер сивый ус.

«Ух, чертяка,

И спиртяка!..

Навалитесь, добры люди!

Хоть за вкус

Не берусь, —

Горяченько будет!»

Не дослушав, повалили, —

Ай, спасибо казаку!

Комиссары — разрешили!

Трибуналы — в отпуску!!

Снова катим, снова катим

По пылающей стране,

И мотив из Сарасате

Так и вьётся в уши мне —

Неотстанный, непоборный

Зов лукавый, не военный:

«Этот веер чёрный!

Веер драгоценный!»

Величаво и зловеще

Труд пылает вековой.

Пламя плещет, пламя хлещет

У меня над головой.

То багрово, жирно, жадно

Языком махнёт в окно,

То над башенкой оно

Располощется нарядно,

92

Златоструйно, многоскладно,

Огневое полотно.

И опять он, и опять он

Из-за чёрно-красных пятен

Зол, торжественен, понятен,

Соблазнительно игрив

Тот же дьявольский мотив,

Тем же крадущимся скерцо

Всё сильнее, всё сильнее —

«Ну, какое сердце

Устоять сумеет?..»

Что ж, гори, дыми, пылай,

Трудолюбный, гордый край!

Средь неистовства толпы

Мести в сердце не ношу:

Не сожгу в тебе щепы

И дворца не погашу.

Я пройду, тебя не тронув,

Как Пилат, омыв персты:

Меж тобой и мной — Самсонов,

Меж тобой и мной — кресты

Русских косточек белеют...

Чувства странные владеют

В эту ночь моей душой:

Ты давно мне не чужой.

Нас с тобой сплело издавна

Своевольно, своенравно.

Шли в Берлин прямой чертой —

Я с надеждой, с беспокойством

Озирался — не свернуть бы...

Я предчувствовал, Ostpreussen,

Что скрестятся наши судьбы!

Там, у нас, погребено

Пылью лет, архивов тайной

То, что вами взнесено

Спесью башен в Хохенштайне,

Что забыть мне не дано,

Знать и помнить велено:

Как Четырнадцатым годом

Вот по этим же проходам —

Межозёрным дефиле,

Вот по этой же земле,

В шесть солдатских переходов

От снабженья, от тылов,

За Париж, за чудо Марны

Гнали слепо и бездарно

Сгусток русских корпусов;

Без разведки и без хлеба

Гнали в ноги Людендорфу,

А потом под синим небом

Их топили в чёрном торфе.

Шедший выручить, от смыка

Был отозван Нечволодов...

— Затая в себе до крика

Стыд и боль того похода,

В храмном сумраке читален,

Не делясь, юнец, ни с кем,

Я склонялся над листами

Пожелтевших карт и схем.

И кружочки, точки, стрелки

Оживали предо мной

То болотной перестрелкой,

93

То сумятицей ночной.

Жажда. Голод. Август. Зной.

Дико вскинутые морды

Рвущих упряжь лошадей —

И не части — орды, орды

Обезумевших людей...

А теперь несётся лава

С гиком, свистом, блеском фар:

Виндткен, Ваплиц и Орлау, —

Что деревня — то пожар!

Треплют, роют и ворошат,

Самоходки стены крошат.

В прорву проволок и надолб,

Поверх сровненных траншей

Валит русская громада

Жерл, моторов и людей!

Только-только осветило

Лес и поле серым светом, —

Небо всуплошь кроют «илы»

К немцу с утренним приветом,

Гулом радостным победы

Полнят душу, дразнят слух...

Пушки-гаубицы едут

Ста-пятидесяти-двух.

Чтоб поспеть, не спя ночами,

Тракторами-тягачами

Тарахтят без остановки —

Сколько весишь, там не спросят;

Лихо, вихрем, левой бровкой

«Студебеккеры» проносят

Лёгкой стайкой трёхдюймовки:

«Эй, труба! Конец держи!»

На три четверти «доджи»

Прут и прут сорокапятки —

Те, что с горечью ребятки

«Прощай, родина!» зовут.

Вперебой им, там и тут,

Шатко, валко, вперепрыжку

По раскатанной земле —

Миномёты-коротышки

За задками «шевроле».

А для самой модной драки,

Кто не видел — посмотри, —

Тянут янки-автотраки

Пушки русских «БС-три» —

Друг за дружкой, друг за дружкой

Катят новенькие пушки —

Долгоствольны, дальнобойны,

Нет таких ещё нигде,

До прорыва бьют спокойно

С огневых, как АДД∗.

Чуть прорыв — туда их ветром,

На наводочку прямую, —

«Тиграм» на два километра

Прошибают лобовую.

Поздний плод большой науки,

Прут «И-эСы»∗∗, танки-щуки.

Снявши с рельс своих полотна,

Чередой, впритирку, плотно,

∗ Артиллерия дальнего действия.

∗∗ Танк «Иосиф Сталин».

94

Не идут — плывут заботно

С полным грузом спелых мин

Три восьмёрки катерин.

Год назад оравы пешей

Что тянулось вдоль шоссе! —

Умудрил теперь их леший —

На машинах вся и все!

Обнаглевшая пехота

Переделалась на мото:

Пулемёты и пожитки,

Бронебойки и зенитки,

Связь и хим-, дери их прах, —

Всё уселось в кузовах!

Нет пути! Дорогу ширя,

Целиной гремит в обгон

Танков «Т-тридцать четыре»

Бесшабашный эшелон —

Снег и землю с лязгом роет.

Мчат казаки конным строем,

С красным ленточьем лампасов,

Остро вскинув плечи в бурках, —

С каждым часом, с каждым часом

К Найденбургу! к Найденбургу!

В Найденбурге рвёт огонь

Добрый камень старой кладки.

Город брошен в беспорядке,

Взят в наживной лихорадке

И, за немцами вдогон,

Тут же брошен, снова взят

Новой лавою солдат.

Ни гражданских, ни военных

Немцев нет, но в тёплых стенах

Нам оставлен весь уют,

И, сквозь дым, сквозь чад, сквозь копоть,

Победители Европы,

Всюду русские снуют;

В кузова себе суют:

Пылесосы, свечи, вина,

Юбки, тряпки и картины,

Брошки, пряжки, бляшки, блузки,

Пишмашинки не на русском,

Сыр и круги колбасы,

Мелочь утвари домашней,

Рюмки, вилки, туфли, мебель,

Гобелены и весы, —

А на ратуше, на башне,

Прорываясь в дымном небе,

Уцелевшие часы

Так же честно мерят время

Между этими и теми,

Меж уходом и приходом,

Тем же ровным-ровным ходом,

Лишь дрожат едва-едва

Древних стрелок кружева.

Стройной готики обвалы

В дымной гари — как завалы,

Узких улиц поперёк.

Пробки, сплотки и заторы,

Тем не к спеху, этим скоро —

По ступенькам, на порог

Прут российские шофёры,

Перекосом, залихватски,

95

Набекрень, — пройдём везде! —

Мы привычны к азиатской

Тряске, ломке и езде!

Угол улиц. Кем-то встарь

Втащен, брошен здесь дикарь —

В сто пудов валун скалистый.

Из него, сечён резцом,

Выступает хмурый Бисмарк

С твердокаменным лицом.

А под Бисмарком стоит

Чудо-юдо рыба-кит —

Сколько едем, вширь и вдоль,

Ну, такого не видали:

Вынес русским хлеб да соль

Гля! — немецкий пролетарий!

Да с салфеткой, да на блюдо...

— Что ты вылез? — Ты откуда?

— Пекарь, что ли? — Ладно, ехай!

— Он живой? — А ну, пошпрехай!

Может, кукла?

На вопросы

Распрямляется в ответ:

— «Их бин коммунист, геноссен!

Я вас ждаль двенадцать лет!»

Лейтенант затылок чешет:

Может, враг, а может, свой,

Может, правда, может, брешет,

Трать на них, собак, конвой...

«Отведите в полковой!»

Фронт волною, фронт волною...

Дома в два зайти конвою,

Шкаф прошарить и столы —

И у этой же скалы

Из седла не обернётся,

Карту смотрит капитан.

А у немца сердце бьётся:

«Хёхсте фрёйде! Роте фаан’...

КПД унд ВКП...»

Перевёл ремень бинокля, —

«Где ты взялся, будь ты проклят?

Отвести на дивКП!»

«Ну, пошёл! С тобой тут, с фрицем!»

...Фронт катится, фронт катится...

Тот же Бисмарк, тот же угол,

Но в сомненьи и в испуге

Угасает немца взор.

«Вен их мёхте майне лебен,

Майне крэфте... их... зоэбен...»

«Гад. Шпион. Завёл молебен»,

Пишет в «виллисе» майор:

«СМЕРШ. С приветом. Соловьёву.

Шлю какого-то чумного.

Разберись там, оперчек,

Что за чёрт за человек».

Морщит лоб суровый Бисмарк.

Ветром дым относит быстро.

Канцлер глыбу, как ковчег,

Словно взяв её навздым,

Высоко несёт сквозь дым.

И отводят коммунара

96

От подножья валуна.

Он кричит мне с тротуара:

«Гнэдиг’ хэрр! Моя жена...

Геринг-штрассе цвай-унд-цванциг...

Диз’ унвюрдиг’ комёди...

Я вернусь...»

Вернёшься, жди!..

Иностранцы, иностранцы!

Ой, по нам, младенцы вы.

Ой, не снесть вам головы!..

Цвай-унд-цванциг, Геринг-штрассе.

Дом не жжён, но трёпан, граблен.

Чей-то стон, стеной ослаблен —

Мать — не на смерть. На матрасе —

Рота? взвод ли побывал? —

Дочь-девчёнка наповал.

Сведено к словам простым:

Не забудем! Не простим!

«Кровь за кровь, и зуб за зуб»

Девку — в бабу, бабу — в труп.

Окровлён и мутен взгляд.

Просит: «Тёте мих, зольдат!»

Уж — темна. Не видно ей:

Я — из них же, я-то — чей?

Нет для вас больниц, врачей.

Сплав стекла в местах аптек.

День сереет. Тает снег...

Жил да был партай-геноссе

Не последний и не первый,

Легший гатью под колёса,

Под колёса Коминтерна.

Красный ход державный, славься,

Мне сейчас бы трахнуть шнапса.

А ещё повеселее —

Закатиться по трофеи.

На ловца и зверь бежит:

Мимо почты путь лежит.

Этот корпус трёхэтажный

Через час огонь охватит,

А запас, запас бумажный! —

Век пиши и на век хватит.

Хоть пригладь её щекою,

Хоть сожмурься, так бела, —

Я б с бумагою такою

Не поднялся б от стола.

Придирись, — чего здесь нету,

Канцелярская душа! —

Всякой жёсткости и цвета

Триста три карандаша, —

Не щепятся, не занозны,

Древесина их мягка,

Без усилий, грациозно

Нажимает их рука.

Кох-и-нор, почтенный Фабер —

Век Европе послужил.

— Ну, а если бы теперь я

Понемножечку хотя бы —

Эти ручки, эти перья,

Эту радугу чернил

В пузырьках с притёртой пробкой,

Эти скрепки, сколки, кнопки,

97

Папки, книжечки, коробки —

Да в машину погрузил? —

Покраснею ль от стыда?

Как я жил? Бумаги гладкой

В ученической тетрадке

Я не видел никогда:

Перья рвут её, скребут,

В грязь до дыр резинки трут,

Словно лимфа крокодила,

Водянистые чернила —

И они на ней плывут!

Грифель — глина; чинишь, чинишь —

Вдруг насквозь весь грифель вынешь,

Купишь мягкий, «В», зараза, —

Режь им стёкла, как алмазом!

И мертвеет вдохновенье,

Мысль роняешь камнем ко дну, —

Как же мне без восхищенья

В этот зал войти сегодня?

Как искатель кладов рыщет,

Обезумев, по пещерам,

Так хожу здесь алчный, нищий,

Лишь одетый офицером.

Уж теперь, когда пришёл к ним

Только пальцами прищёлкну —

То — забрать, и это — тоже!

Перед кем краснеть я должен?

Я б указчика такого,

Да послал пожить в Союзе!..

«Старшина! Вот это всё вот

Пусть ребята грузят в кузов».

А пока тащат и валят,

Узкой улкой, нам в обгон,

В дымке смеси, в лязге стали

Мчится танков эшелон.

А пока мотор заводят,

Левым боком нас обходят,

Чтоб поспеть подальше к ночи,

Всё, что взято, приторочив,

Бросив всё, что не с руки,

Удоволены победой

И гулянкой, и обедом,

Ухмыляясь, казаки.

В нашей жизни беспокойной —

Нынче жив, гляди — убит,

Мил мне, братцы, ваш разбойный

Не к добру весёлый вид.

Выбирали мы не сами,

Не по воле этот путь,

Но теперь за поясами

Есть чем по небу пальнуть.

Так не зря же, так не жаль же,

Худо-бедно наверстаем!

Скачем дальше! Катим дальше!

В Алленштайн! В Алленштайн!

Алленштайн только взят,

Взят внезапно час назад

Конно-танковым ударом,

Ни сплошным ещё пожаром,

Ни разгулом не объят.

98

Домы полны. Немцы в страхе,

Запершись в ночном тепле,

Стука ждут в тревожной мгле.

Ночь — горит. Горящий сахар —

Фиолетовое пламя! —

Растекает по земле.

Дрожь огней. Лиловый трепет.

Льёт из склада меж домами

Чай шальной, что нами не пит.

Если в валеных сапожках,

Обходи кругом, Митрошка,

Обходи шагов за сто!

Несмотря, что снег растоплен,

Два узбека в луже с воплем

За вечернее манто

Ухватились, уцепились,

Не уступят ни за что.

Синей шерстью, синим мехом

Отливает. На потеху

Третий, русский, закричал им:

«Погоди! Обоим дам!»

Подскочил к ним — и кинжалом

Перерезал пополам.

В кой бы дом искать добычи?

Где богаче? Где верней?

Ванька в дверь прикладом тычет,

Глядь, а Дунька из дверей.

Что по туфлям, по зачёсу,

Джемпер, юбочка, — ну, немка!

Тем лишь только, что курноса,

Распознаешь своеземку.

Руки в боки, без испуга

Прислонилась к косяку.

«Кто ты есть?» — «А я — прислуга».

«Будет врать-то земляку!

Ни подола, чтоб захлюстан,

Ни сосновых башмаков, —

Пропусти!» — «Да кто ж тя пустит? —

Пьяный, грязный, тьфу каков!..»

К парню — новые солдаты,

Девка речь ведёт иначе:

«Погодите-ка, ребяты,

Покажу вам дом богаче,

Немок-целок полон дом!»

«Чай, далёко?..» — «За углом!

Потружусь _______уж, покажу,

Как землячка, послужу».

Дверь захлопнув за собою,

Налегке, перед толпою,

Убегает, их маня

В свете синего огня.

За углом исчезли круто,

Стуки, звоны и возня,

И ещё через минуту

Где-то тут же, из-за стенки,

Крик девичий слышен только:

«Я не немка! Я не немка!

Я же полька, Я же полька...»

Шебаршат единоверцы,

Кто что схватит, где поспеет.

«Ну, какое сердце

Устоять сумеет?!»

99

Алленштайновский вокзал

Только-только принимал

Пассажиров, кто бежал

Вглубь, в Германию, на запад,

И о том, что он внезапно

В руки русские попал, —

Там, восточнее, не знают,

Отправляют, отправляют

Мирных жителей сюда,

Женщин, девушек-беглянок,

Малых, старых поезда.

А соседний полустанок —

Расхлестнувшийся, туда

Не дошёл передний край, —

Отправляя эшелоны,

В чёрном лаке телефона

Слышит мерно: «Strecke frei» ∗.

«Strecke frei!» — весь бой, весь вечер,

Ночь до утра шлёт им, шлёт им

Алленштайновский диспетчер —

Не чужой, не русский, — свой! —

Немец в бледных каплях пота,

Затаённый, восковой, —

Ходит роботом. Пред ним,

Выпыхая трубкой дым,

За столом — майор огромный

Службы общевойсковой —

Обожжённый, смуглый, тёмный,

С пышной чёрной бородой,

Саблю на стол,

Ноги на стул,

В голевом тулупе белом.

Спирт, сопя, из фляжки хлещет.

Выпьет — взглянет осовело.

Перетянут, перекрещен,

Грозен, зол, не жди добра, —

На боку враспах зловеще

Пистолета кобура.

У майора ординарец

Расторопен образцово:

Опростав походный ларец

На пол зала изразцовый,

Мебель шашкой нащепя,

Оглянулся вкруг себя —

И костёр повеселу

Вот уж брызжет на полу.

Котелки и сковородки —

Всё шипит в порядке чётком,

И домашние консервы

Оживают в кипятке,

И вторая вслед за первой

Тонет курка в чугунке.

Парень весел, хлопец вражий,

Напевает, стопку в раже

Опрокинет налету, —

И порхают хлопья сажи

В электрическом свету.

Доглядясь сквозь дым махорки,

Вижу я — майор не спит:

Мутен, пьян, устал, но зорко

За диспетчером следит.

∗ Путь свободен.

100

А диспетчер, горбясь зябло,

Опершись о стол ослабло,

Путь и поезд пишет в книгах,

В перезвонах, перемигах

Ламп, сигналов и звонков,

Как привычно, механично

Аккуратен и толков,

Эшелоны принимая,

Одноземцев отправляя

В жизнь иную, в ад и в рай,

Мерной фразой: «Strecke frei».

В час четырежды по зданью

Отдаётся содроганьем

Тяжесть мощных паровозов,

Поездов катящих дрожь...

А майор совсем не грозен,

Разглядеться — он похож

На дворнягу — добродушен,

В лохмах чёрных. Заломя,

Насторожил шапки уши,

И одно торчит торчмя.

Душ распахнутый простор! —

Фронт! — как будто с давних пор

Мы знакомы — руку, руку,

Ты куда? откуда?

— Я?

Я — звукач, ловлю по звуку,

Да не слышно ни ...

— Штаба Фронта, из Седьмого —

Разложенье войск противных.

— А! Про вас историй дивных

Я наслышан.

— Сам с какого?

Где бывал?

— Под Руссой.

— Ловать?

Был?

— И ты?

— Ну, да!

— И мы

С первых месяцев зимы.

— Генка, кружки! Выпить повод!

Это ж редкостный земляк.

А Осташков?

— Бор?.. Марёво?

Церковь, горка и овраг?..

— Лупачиха...

— Озерище...

— Где потом?

— Орёл.

— Дружище!

Становой Колодезь?

— Ляды...

Мы же были...

— Мы же рядом!..

— Лютый Корень...

— Русский Брод...

— Зуша...

— Чаполоть... Заплот...

— Мост и ров?..

— Да ты присядь!

Генка, скоро там пожрать?

101

Левин.

— Нержин.

— Яков. Лей.

А тебя?

— Меня — Сергей.

Я — запас.

— И я — запас.

Где уж кадрам, entre nous,

Без запасников, без нас,

Эту б выиграть войну!

— Кем был до?

(В косматой шкуре,

В гуле гибнущей земли:)

— Я доцент литературы

Из московского ИФЛИ.

— Из МИФЛИ?!.

(Без шапки...)

Ба!

Я вас видел там! Судьба...

Только эта борода

Не росла у вас тогда.

— С сорок первого. С обетом

Не сбривать до дня Победы.

— На лице не помню шрама.

— Ильмень-озеро, раненье.

В ярком верхнем освещеньи

Узнаю, каков был там он:

...«Век великий Просвещенья!

Век Вольтера, век Бентама!..»

Мудрецов по стенам лики,

У студенток трепет век.

«...Восемнадцатый Великий

Человеком гордый век!..»

Помню, помню, свеж, разглажен,

Остроумен, оживлён,

Вёрток, прост, непринуждён,

В смелых выводах отважен,

Красноречием палим,

За звонок читал — и даже

Коридором шли за ним.

А теперь отяжелели,

Разжирели я и он,

Еле-еле, еле-еле

Набираем мы разгон.

И взахлёб, бесперебойно,

Торопливо, беспокойно,

Пьём ли, курим ли, едим —

Говорим и говорим.

Книгам клич! Сейчас он — царь их!

Реет мысль в его словах,

Жизнь живая блещет в карих

Протрезвившихся глазах.

Трижды клятые вопросы —

Русь, монголы и Европа,

Расстегнулся, шапку сбросил,

Чуток, тонок, мягок, тёпел...

Будто грудь его дыханьем

Разорвала тесный обруч,

Говорит он о Германьи,

Понимающий и добрый...

Но разведенные плечи

Высоко несут погоны...

102

И лунатиком диспетчер

Принимает эшелоны.

И — казаки по вагонам.

Звон от сабель. Стук прикладов.

«Вы–ходи!» — И по перрону

В шубках, в шляпках, в ботах, стадом —

«Без вещей, как есть!..» — бессильных,

Перепуганных цивильных

Всех пешком на пункты сбора,

Снегом розовым сквозь город,

Отбивая по пути,

С кем вольно им провести

В подворотне, там ли, тут,

Вгоряче пяток минут.

Генерал из интендантов

С ординарцем, с адьютантом

Ходит с палочкой, хромой.

Остриём её как щупом

Чуть брезгливо между трупов

Отбирает, что — домой.

И едва укажет стэком

Шарфик, перстень, туфли, ткань ли —

Взято вподхвать чела’эком,

Утонуло в чемодане.

Чемоданов с ними три,

Всё поместится внутри.

Буйной ярмарки товары

По платформам, по путям —

С пылу, с жару, шаром-даром

Разбирай ко всем чертям!

Две корзины венских булок,

Узел дамского, грехи,

Сигареты из Стамбула

И французские духи.

Ну, беда, куда всё денешь!

Шелкова белья наденешь

Восемь пар — шинелка туго!

Солдатня столпилась кругом

У покинутой коляски —

Голубой да кружевной:

Вот младенец — он ведь немец?

Подрастёт — наденет каску...

Есть приказ Верховной Ставки!

Придушить его теперь?..

Кровь за кровь!.. «По пьяной лавке

Говоришь или стрезва?

Сам ты Ирод, поп твой зверь!»

«Дед, не я ведь... Дед, Москва!..»

«По машинам!» Снова в путь.

Ни вздремнуть, ни отдохнуть.

Как в цветном калейдоскопе

Катим, катим по Европе,

От бессонницы, от хмеля

Окрылились, осмелели,

Всё смешалось, всё двоится,

Перекрестки, стрелки, лица,

Встречи, взрывы, мины, раны,

Страхи, радость, зло, добро, —

Прусских ночек свет багряный,

103

Прусских полдней серебро.

То — шоссе, то вперекрест

Две слеги — и все в объезд —

Путь меняет рок железный,

Проплывает как во сне:

Где-то в тихой, непроездной

Заснежённой стороне

Чей-то дом уединённый,

Лес нетронутый за ним,

Чья-то шумная колонна

На печной свернула дым.

Чуть моторы заглуша,

Греться спешились, спеша.

В свете солнца больно глянуть:

Поле снежное искряно,

Ни слединки колеса.

В пухе снега, в блёстках льдяных

Безмятежные леса.

Там у нас, по русской шири,

Фронт стоял — и нет лесов,

Осталась сплошная вырубь

От военных топоров —

Блиндажи перекрывали

Наших сосенок стволы...

Жалко, здесь не воевали:

Ишь, стоят, горды, белы,

Русской нет на них пилы!

Синим льдом мелькнут озёра,

Белизной увиты реки,

В сёлах — дуб комодов, шторы,

Пианино и камины,

Радио, библиотеки.

Словно путь — проспектом Невским,

В каждом доме — Достоевский,

Полный, розный, а в одном

Даже рукопись о нём.

Нам навстречу понемногу

Оживляются дороги:

Итальянцы, дай Бог ноги

Из союзной им земли,

Так же голы, как пришли,

О добытке не тревожась,

На морозе жимко ёжась,

Каблучишками стучат,

Скалят зубы и кричат,

Машут русским в честь победы.

Р–разбегайся по домам,

Рим, Неаполь и Милан!

Увязав велосипеды

Кой-каким подручным грузом,

Предприимчиво французы

Крутят, отбыв вражий плен,

На Париж и на Амьен!

Не теряйся, молодцы!

...В синем, в рыжем и в зелёном

Валят сбродом возбуждённым.

Пан усатый под уздцы

Фуру горкою спускает, —

Через верх нагружена,

Холст трофеи прикрывает,

И лицо от нас скрывает,

Застыдясь, его жена.

104

Видно Машку под платочком

И на козлах у поляка!

«Эй! краса! молодка! дочка!

Ты куда же?» — «Мы — под Краков».

«Ай, девчёнка, ходим с нами!

Забодает ведь усами!..»

Мир кружится каруселью,

В семь небес пылит веселье,

Всем на свете прощено,

— Но...

Строем зачем-то шагают виновно

Русские пленные. Безостановно.

Спины промечены едкими метками.

Это клеймо не затравишь ничем...

Лиху дорожку под сниклыми ветками

Топчут, задумавшись сами — зачем?

К пиру не прошены, к празднику не званы,

В мире одни никому не нужны, —

Словно склонясь под топорное лезвие,

Движутся к далям жестокой страны...

————

Немцев долгие обозы

Из фургонов перекрытых

Вдоль дорог скрипят, скрипят,

Наступленьем нашим грозным

Где-то северней отбиты

И повёрнуты назад.

Под брезента долгий болок

Скрывши утварь и семью,

У развилка на просёлок,

Сбочь шоссейной на краю,

Терпеливо ждут просвета

В нескончаемом потоке,

Цепенея перед этой

Силой, грянувшей с востока.

И, безвольные к защите,

Прячут голову меж плеч,

Грабь их, бей их, подойди ты

Чтоб коней у них отпречь.

Но, насытясь в наступленьи,

Как по долгу службы, с ленью

Теребят их захоронки

Наши парни, ковко, звонко

Проходя дорогой торной.

Взять — оно бы не зазорно,

Да ведь возят барахло,

А в посылку — пять кило!

Всюду женщины — в обозе,

Под тряпьём в любом возке,

Разордевшись на морозе

Нам навстречу налегке

По две, несколько. Одна,

Белокура и пышна,

Распрямясь, идёт не робко

Вдоль шоссе по крайней тропке

С несклонённой головой

В рыжей шубке меховой,

В шапке-вязанке, с портфелем.

Чуть минует с осторожкой

105

В туфле маленькою ножкой

Занесённые трофеи,

Где укрыто, где торчит

В небо четверо копыт.

Мы — в заторе. По две, по три

В ряд машины. Кто прыжком

Греет ноги, кто бежком.

...Глаз не прячет, смело смотрит,

Каждым взглядом нам дерзя,

Будто взять её нельзя.

На подвижном белом горле

В роспашь меха — шарф цветной.

С батареей нас затёрло,

И в машине головной —

«Опель-блитц» из Веермахта,

Плавный ход и формы гнуты,

Утонув в сиденьи мягком,

Я сижу, в тулуп закутан.

Чуть щекочет шею шёрстка.

Чтоб не спать — сосу конфетки.

Светит зелено двухвёрстка

В целлулоиде планшетки.

Я и вижу и не вижу,

Как подходит немка ближе,

Как, солдат завидя, шаг

Убыстряет свой и как,

Колыхнув большой фигурой,

Ничего не говоря,

К ней шагнул сержант Батурин,

Цвет-блатняга, на Амуре

Отбывавший лагеря.

Приказал: «А дай-ка портфель!»

С ним — и Сомин. Напряжённо

Подошёл и приглушённо

Ей: «А что там? Покажи-ка!»

Стала выпрямленно-гордо,

Густо краска разошлась.

Расстегнула и как выкуп

Протянула: «Битте, шнапс».

В литр бутылка. А налито

Треть ли, четверть ли от литра.

Презирая унтерменшей,

Ждёт струной, в румянце. Раса!

Жду, сощурясь — не возьмут ли?

(Грамм пятьсот на день, не меньше,

Из возимого запаса

Выдаю.) Батурин мутно

Глянул, руку протянул, —

Сомин — хвать и, как гранату,

В снег нетронутый швырнул:

«Низко русского солдата

Ценишь, девка!» — и портфель

Вырвал, вытряхнул — сорочка,

Гребни, письма и платочки,

Фотокарточек мятель...

Предо мной — газета, карта,

Отмечаю ход фронтов:

Если здесь и здесь удар, то

В феврале мы здесь, а в марте...

«Что тебе?» — Суров, без слов,

Сомин мне в окно кабины

Фотоснимок подаёт.

106

Взгляд надменный. Снят мужчина.

В форме. С лоском. Оборот:

«Meiner innigst’ g’liebter Braut

In dem Tag... im Garten, wo...» ∗

— «Ну, так что ж? Отдай ей. Право,

Я не вижу ничего».

— «Как, а свастика?» — «Да, верно.

Нарукавник». — «Так жених —

Из SS?» — «SS, наверно...

Чёрт их знает, как у них...»

И — махнул рукой на миг.

Знак, орёл, сукна окраска —

Различи да доглядись,

Что такую же повязку

Todt∗ носил и Arbeitdienst∗∗.

Что-то дрогнуло в заторе,

Заработали моторы,

И, уже сдвигаясь с места,

Я увидел: от невесты

Сделал Сомин шаг назад,

Снял Батурин автомат

И — не к ней, а от неё! —

Тело выбросил своё.

Без сговора, полукругом,

Словно прячась друг за другом,

Шаг за шагом, три, четыре,

Молча, дальше, шире, шире —

Что? Зачем? Собрать нагнулась,

Оглянулась —

Поняла! —

Завизжала, в снег упала

И комочком замерла,

Как зверок недвижный, жёлтый...

Автомат ещё не щёлкал

Миг, другой.

Я — зачем махнул рукой?!

Боже мой!

«Машина, стой!

Эй, ребята!..»

Автоматы —

Очередь. И — по местам...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Ладно, трогай, что ты стал...»

Как свежа!.. И в чьём-то доме

Будут ждать её и след

Вдоль дорог искать. Но Сомин,

Дома не быв много лет,

Тоже ждал и тоже шёл,

И к гробам родных пришёл.

Как-то немца пожилого

В лес завёз он и убил.

И тогда б — довольно слова!..

И тогда я близко был…

В самом пекле, в самой гуще

Кто же знает — чья вина?..

А откуда? Разве лучше

Из веков она видна?

∗ Моей задушевно любимой невесте, в день… в саду, где…

∗ Транспортная организация в помощь армии.

∗∗ Обязательная полувоенная повинность после окончания средней

школы.

107

Кто здесь был — потом рычи,

Кулаком о гроб стучи —

Разрисуют ловкачи,

Нет кому держать за хвост их —

Журналисты, окна «РОСТА»,

Жданов с платным аппаратом,

Полевой, Сурков, Горбатов,

Старший фокусник Илья...

Мог таким бы стать и я...

Победим — отлакируют,

Колупай зарытый грех!..

Все довольны, все пируют —

Что мне надо больше всех?

Всё изгрыз в моём рассудке

Вечный червь — самоанализ.

Может, считанные сутки

В этой жизни мне остались?

Холод чина, суд да власть, —

Как учил индус Чарваки:

А мои плоды и злаки?

А моя когда же часть?

Был «жемчужиной в уборе

Атеистов» тот индус,

И скрестить с ним речи в споре

Я сегодня не найдусь.

Carpe diem! — гедонисты

Нас учили: день лови!

Дни осыпятся, как листья,

Загустеет ток крови:

Всё слабей, бледней и реже

Острота и вспышки чувств?..

Все так делают. Не мне же

Возражать тебе, индус.

Все так делают! Бесплодна

Белизна идей и риз.

Жизнь подносит кубок — до дна!

И — пустым раструбом вниз.

Слышишь, слышишь зов упорный,

Шёлком скованный, покорный,

Шелестящий, сокровенный —

«Этот веер чёрный,

Веер драгоценный...»

Словно волосы Медузы

Голова войны лохмата.

Сердце пьяного солдата

Из Советского Союза —

Жальте, жальте, жажды змеи! —

Распахнулся чёрный веер,

Чёрный веер Сарасате!

В краткий счёт секунд и терций

Он нам зноем жизни веет —

«Ну, какое сердце

Устоять сумеет?..»

Отобедав, на диване,

Затянулся сигаретой,

И в разымчивом тумане

Округляются предметы:

Зеркало и радиола.

В тёмных изразцах камин.

Белый над кроватью полог.

Пена голубых перин.

Что там было... Что там будет...

108

Нет ни завтра, ни вчера.

Пропируем и прокутим

И проспим здесь до утра.

Снежный свет в двойные стёкла.

Зимний день уже на склоне.

Как в обёрнутом бинокле,

Где-то очень далеко,

Старшина в докладном тоне

Хитрым вятским говорком

Рапортует, что расставил

Батарею на постой,

Что, жалеючи, оставил

Пять семеек за стеной,

Но что тотчас выгнать можно...

Почему-то вдруг тревожно

Сердце вскинулось моё.

Вида не подав наружно,

Спрашиваю равнодушно:

«Женщины?» — «Одно бабьё».

«Молодые?» С полувзгляда,

Хоть вопрос мой необычен,

Доверительно: «Что надо.

Ну, не знаю, как… с обличьем».

Вот за то, что ты толков,

И люблю тебя, Хмельков!

Чуть мигни — готовый план:

«Я, товарищ капитан...»

Сформулировать мне трудно.

Так бы смолк и взял бы книгу.

«...полагаю — в доме людно.

Во дворе видали флигель?

И коровы в хлеве рядом.

Две минуты — и порядок:

Приведу туда любую

Н-н... надоить нам молока...

Лишь бы глянувши — какую,

Вы кивнули мне слегка».

Кончено. Не быть покою.

Ласточкою стукоток:

Знать об этом будем двое,

Больше никогда никто.

Ладно! Встал. «Пошли, Васёк.

Быстро. Где они? Веди».

Вышли. Круг. И на порог.

«Ты поймёшь, кого. Следи».

Пар и брызги пены мыльной.

Утюги. Угар гладильный.

Две кровати. Стол. Корыто.

Боже, сколько их набито!

Не пройти, чтоб не задеть их, —

Бабки, мамки, няньки, дети —

Разномастны, разноростны,

От младенцев до подростков, —

Все с дороги сторонятся,

Те не смотрят, те косятся,

Те не сводят глаз с лица

Иноземца-пришлеца.

Стихли крики, речь и гомон,

Лишь шинель моя шуршит.

А Хмельков — как будто дома,

Отвалясь непринуждённо,

У двери стоит-следит.

109

Как неловок! Как смешон я!

Лица женщин обвожу,

Но... такой не нахожу:

Кто сбежал в мороз да в лес,

Кто упрятался вблизи...

И зачем сюда я влез?

Чёрт с ним... — «Э-э, wie heissen Sie?»∗

Худощавая блондинка,

Жгут белья крутя над ванной,

Чуть оправила косынку

И сказала робко: «Анна».

Так... лицо... фигура... Да...

Не звезда киноэкрана,

Не звезда...

Лет неплохо бы отбавить,

Здесь и здесь чуток прибавить,

Нос, пожалуй, великонек,

Да-к и я же не Erlk􀀀nig∗...

Шут с ним, ладно, лучше, хуже,

Только б выбраться наружу.

Неразборно что-то буркнув,

Быстро вышел. Следом юркнул

Старшина. В сенях интимно:

«Всё понятно. Вы во флигель?»

«Я — туда, но только ты мне...

Неудобно же... не мигом...»

«Разбираюсь! Я — политик,

Всё в порядочке. Идите!»

Нежилое. Флигель выстыл.

Хламно. Сумрачно. Нечисто.

В сундуках разворошёно.

По полам напорошёно.

Острый запах нафталина.

На бок швейная машина.

В верхнем ящике комодном

Перерытое бельё.

До черёмухи ль? — походно

Как устроить мне её?..

Поискал. В пыли нашлась

Подушёнка на полу.

Койка жёсткая. Матрас,

Кем-то брошенный в углу.

Подошёл, брезгливо поднял,

Перенёс его на койку:

Жизнь подносит кубок — до дна!

И не спрашивай — за сколько...

Снега нарост раздышал я

На стекле до тонкой льдинки,

Вижу: в этой же косынке,

Лишь окутав плечи шалью,

С оцинкованным ведром,

Как-то трогательно-тихо

Анна движется двором.

В двух шагах за нею, лихо,

Как присяге верный воин,

Старшина идёт конвоем.

Глянул пару раз назад,

Чуть из дома невдогляд:

«Не туда, э, слышишь, фрау!

∗ Как вас зовут?

∗ Лесной царь.

110

Не туда! Шагай направо!»

С тем же самым в кротком взгляде

Выражением печали

Оглянулась — поняла ли,

И прошла к моей засаде.

Дверь раскрыла — на пороге

Я. И удивлённо дрогнул

Рот её. Нето ошибкой

Показалось ей, что здесь я, —

Извиняющей улыбкой

Ей смягчить хотелось, если

Я подумал, что она

Заподозрила меня.

Стали так. Не опуская,

Всё ведро она держала...

В белых клетках шерстяная

Шаль с плеча её сползала.

Дар и связь немецкой речи

Потуплённо потеряв,

Шаль зачем-то приподняв,

Я набросил ей на плечи.

С рук, от стирки не остывших,

Лёгкий вздымливал парок.

Нерешительно спросивши,

Отступила на порог...

Шаг к двери непритворённой,

Притворил её хлопком.

К действиям приговорённый,

Поманил, не глядя: «Komm!»

Ни пыланья, ни литого

Звона трепетного в мышцах! —

Стал спиной к постели нищих

И услышал, что — готова...

...С бледно-синими глазами

Непривычно близко сблизясь,

Я ей поздними словами

Сам сказал: «Какая низость!»

В изголовье лбом запавши,

Анна голосом упавшим

Попросила в этот миг:

«Doch erschiessen Sie mich nicht!»∗

Ах, не бойся, есть уж... а-а-а...

На моей душе душа...

∗ Только не расстреливайте меня.

111

* * *

Где ты, детства чистого светильник?

Дрожь лампады? Ёлки серебро?..

Кто ж как не убийца и насильник

Взялся за перо?..

Соблазнявшись властью над толпой покорной,

Отшагав дороженькой кандальной,

Равно я не видел ни злодеев чёрных,

Ни сердец хрустальных.

Между армиями, партиями, сектами проводят

Ту черту, что доброе от злого отличает дело,

А она — она по сердцу каждому проходит,

Линия раздела.

Выхожу я каяться площадно

На мороз презрения людского:

Други! К радости ль стремиться? — радость беспощадна.

К торжеству ль? — да нет его не злого.

Глава 10. И тебе, болван Тмутараканский!

112
Под пушками — раскислено...

Февраль — гнилой, нагой...

Снарядами нечислимо

Швыряясь, — малосмысленный

Ведём в котёл по площади огонь.

Какой-то день расплывчивый —

Муть облак, морозга...

На ленте запись сбивчива,

Слабеет поиск впивчивый,

И вязнет мысль, как в месиве нога.

Звонок. Испуг Евлашина:

«Вас — генерал!.. К себе!!»

«Да... Нержин... Понял... К вашему?..»

По глине, снегом квашенной,

С ЦС бегу я к домику КП∗.

Про альфу, дельта-омегу,

Поправки... Всё про то...

...Весь верх снесён, и кроме как

Две комнаты — у домика

Всё прочее отметено вчисто.

Бегом насквозь прихожую.

За дверь. Направо — Сам.

Налево — настороженный

Десяток. Как положено,

Не в лица, а скользнув лишь по звездам,

Я вижу: старше нет его.

«Товарищ генерал!..» —

С готовыми ответами

Внаклон. Но не для этого,

Видать, меня комбриг суровый звал.

Плывёт молчанье лебедем.

Спросить? Никак нельзя.

«Вы, Нержин... вы... поедете...»

(Куда??) Не мечут ледени

Задумчиво смягчённые глаза.

«Ваш пистолет!..» Естественно.

Я понял, я готов:

Задание ответственно,

И хочет соответственно

Оружие проверить сам Грузнов.

Кольцо снимаю с тренчика,

∗ Командный пункт.

113

Из кобуры — ТТ

И с приузком ременчатым

Дружочка неизменчива

Кладу пред генералом в простоте.

Взят бережно. Положен он

В глубь ящика стола...

Искорчены! — восторжены! —

Метнулись два, как коршуны,

Из группы напряжённой из угла!

Ещё не понял — что они? —

За пояс! за звезду! —

«Молчать!! Вы арестованы!!!» —

Рукой натренированной

Погоны отрывая на ходу.

Весь мир дрогнул, расщепленный! —

«Я???» — Бездна наголо...

Карманы растереблены.

Миг — холод. Миг — оттеплина.

И грудь. И лоб. И щёки мне ожгло:

«За что??» — ход мысли торенный

Минуть и мне невснос —

В доверчивой Истории

Тьма тысяч раз повторенный,

Ни разу не отвеченный вопрос.

На генерала я-таки

Взглянул, на шаг ступя,

Из рук, оплетших натуго, —

В глазах всё та же радуга,

И видит и не видит он меня.

На лбу — печали облако...

— За что? За что?... — Кружат,

По телу с ловким обвыком

Скользят майор с подсобником

И сумку полевую потрошат.

«Давай! Давай!» — Не тешиться,

Не мешкать им со мной, —

И так уж эти смершевцы

Безумно храбро держатся,

Осмелившись прийти к передовой.

Скорее! Под бока меня —

«Давай, давай! Иди!»

«За что же??» — Мысли в пламени!

«Вернитесь, Нержин», — каменный

Негромкий слышу оклик позади.

Со всею силой жизненной

Швырнул двоих... — За что??

Приёмник?.. Ящик гильзовый?..

Крутой мгновенный изворот —

«У вас на Украинском фронте — кто?»

Андрей!! — догадкой молненной!

«Нельзя! — кричат. — Нельзя!»

За полы тянут. «Вспомнили?»

Как бомба рвётся в комнате,

Встаёт Грузнов и руку жмёт мне: «Я

Желаю, Нержин, счастья вам...»

Он? Счастья? Мне?? Врагу???

Бесстрашно твёрд участливый

Последний взгляд. Опасливо

Приёжились все свитские в углу.

И — всё. И всё... И — кончено...

И я один, как перст.

Надбитая окончина

Задребезжала звончато,

114

Топорщится их смершевская шерсть.

«Давай! Скорей!» — экзотики

Им на год невпрожёв.

Под кровом хмурой готики,

В тылу, на тайном счётике

Напишется фамилия «Грузнов».

Идут, неся подмышками

Блокнот мой не один...

Мы — письмами, мальчишки мы!

Мы записными книжками —

Собрали им улики и обвин.

А книги как?.. За сенцами

Ждёт «эмочка» — ажур!

Воюют, да не с немцами...

Без книг, лишь с полотенцами,

Мой чемодан Илья подносит, хмур.

Ах, умница! Ни отзыва.

Прошёл меж нас обруб.

Стоит он тёмный, бронзовый,

Всю сцену взглядом грозовым

Как навек будто впитывая вглубь.

Без обыска?.. Забегали:

«Давай!.. Скорее!.. В штаб!..»

Стартёр. Убьют! — до смеха ли!

«Все вещи?» — «Все». — «Поехали!»

И крылья в рыжем снеге наобляп.

Сиденье мягко. Гостем их

Качаюсь между двух.

На тело мне, на кости мне

Спускается спокойствие,

Спокойствие ведомых под обух.

Ты-ся-че-дне-и-ноч-на-я!

Дороженька_______! Начнись! —

Эх, Пруссия Восточная!

Я знал: в пору урочную

Так просто нам с тобой не разойтись.

В бригадном СМЕРШ час за часом

Стань тут! — стань там! — стань так! —

Обыскивают начисто

И пишут. Номер значится

На каждой — сколько их ещё! — бумаг.

Я в странном безразличии,

Подавлен, оглушён,

Покорен их обычаям:

Пугает околичием

Впервые к нам примененный закон.

«Смотри! Смотри! Ну прост’-таки

Министр! Голова!

Чуть оторвясь от соски, — и:

“Этюды философские”,

“Этюды исторические”, а?»

(Да, много было писано...

Слова стоят вобслон.

И я на ловле Истины

Загонщиком был истовым,

Да только неизвестно, в чей загон.)

«У, волк! Вражина! Грозен как:

“Вопрос крестьянский... НЭП...

Что значит смена лозунгов...”

А притворялся козанькой!

Я патриот! — подумать было где б!»

(Её переобушили

115

В десяток Октябрей,

А я стою, и слушаю,

И думаю — не ту же ли

Готовят участь челяди псарей?)

«Лжедоводов убожество...

Коровьим языком...

Растянутостей множество...»

Что? Что? — о Ком? Ничтожество!

Ты это всё осмелился о Ком??

Как школьник провинившийся,

Молчу, лицом к стене,

Но чувством обострившимся

Всегда во мне клубившийся

Вопрос я ощущаю в глубине

Извечный: «Что есть истина?»

Как на картине Ге.

Всю горечь бескорыстную

Надменным коммунистам, им,

На их самодовольном языке

Как выскажешь? О, тучные!

Вам свет её не дан!

Замок. И оберучную

Большущую сургучную

Печать на обречённый чемодан...

Куда ж меня? Куда они?

Наверное — в тюрьму?

Осмерклось. Фары зажжены.

Немецкою налаженной

Шоссейкою мы катимся во тьму.

Пруд. Мельница. Проредина

В лесу. Сарай. Помост.

Знакомые отметины —

Блукают, черти. Едем мы

К Пассарге, к немцам пряменько на мост!

Здесь был поутру рано я —

Дивизий стык, голо.

Местечко безохранное...

На «H􀀀nde hoch!» как пьяные

Мы мчим — и всё в молчаньи замерло.

И мост без мин, известно мне,

Нас ждут наготове.

И на открытой местности

Светят по всей окрестности

Лишь только дуры-фары наши две.

Фельдфебель подбоченится,

Я разъясню, кто чей.

Вы — удостовереньица,

Куда ж они поденутся? —

Достанете из глуби кителей.

Вот это будет зрелище! —

В сметане караси...

Я — волк? Вы волки те ещё!..

Смолчать? Но где, но где ещё

Найдёшь ты дураков, как на Руси?

Сказал им. Фары — натемно.

«Врёшь?.. Немцы?» — «В двух шагах.»

...А было б замечательно?..

Ушла, ушла зайчатина!

И тут же к нам — ба-бах! ба-бах! ба-бах!

Дорога вся пристреляна,

Налёт немецких мин.

Инструкцией не велено

116

Конвою... чёрт, не стелено,

И грязь... И — порх! И — нет... И я — один.

Спасайся с жизнью краденой,

Канавку не хуля.

Лежком, брюшком во впадину,

Туда бы вас и ладило! —

Осколки и взметённая земля!

Капут! Убьют! До смеха ли?

Забыт и чин и сан.

Поехали! Поехали!

Немножечко отъехали:

«Могли бы вы, товарищ капитан?..»

И — карту мне. И — место мне.

И — двёрочку в отвор,

И усики прелестные

С улыбкой самой лестною

Пощипывает вкрадчивый майор:

«Ведь вы же топографию...»

«Ваш портсигар! Забыл!..»

«Всё выкурит, добавь ему!..»

Как тот, кто эпитафию

Над собственной могилой сочинил

И твёрдо высек сам её

По мрамору резцом, —

Бесчувственный, беспамятный,

Уже не здешний, с каменным

Недвижным, отрешившимся лицом, —

Уже ни с чем не связанный,

К чему был так охоч, —

Везу их в пункт указанный,

Туда, куда обязаны

Они меня доставить в эту ночь.

Дорожкой неизбежною,

Упрямый однодум,

Сторонкой мимобежною,

То сляклою, то снежною

Везу себя сдаваться набезум.

Мы мчим асфальтом лужистым

В снопах холодных брызг.

Как странно: я ни ужаса

Не чувствую; ни мужество

На дерзкий не наталкивает риск;

Ни горечь отпевальная

Мне сердца не клешнит —

Покачка колыхальная

Мне что-то обещальное

Из образов мелькающих кроит.

Причудливо-озарное

Сверканье бытия! —

Частиц дрожанье марное

Выхватывает фарная

Под хмарным небом синяя струя.

Пережит первый ошелом,

И жизнь плывёт как сон,

И я, и я, легошенек,

Как пёрышко подброшенный,

Несвязан, бестелесен, невесом.

Что благо нам? что лихостно? —

Чья знает голова?

Кто в высоте надвихорной

Уловит рока прихоти,

Паденье отличит от торжества?

117

Проносятся старинные

Дома, ста лет дубы,

Шлагбаумы, разминные

Пути, дощечки минные,

Ограды, телеграфные столбы.

В чугунной арке — свастика,

Под арку — виадук,

И — взлёт. И тут, как раз-таки,

Меня мгновенным настигом

Как ястреб мысль подхватывает вдруг:

— В Москву?! Копил я истиха,

Но в этой вот стопе, —

В ней взрыв под всю софистику,

Под всю эквилибристику

Обтёрханных жонглёров ИКП∗.

Лечу на них обвалиной! —

Я камень не лежач! —

И злобная оскалина

Под кляплым носом Сталина

Была бы мне удача из удач.

Здесь — циркуляр, примерная

Инструкция — ломи!

Здесь — СМЕРШ, здесь чернь карьерная,

Но там, в Москве, наверное,

Кого-нибудь пройму же я речьми?

Бесхитростно-сермяжная

Фронтовая братва!

Прости-прощай, отважная!

Дорога через-кряжная

Ведёт меня к минуте торжества!..

У церкви домик пастора

Армейский СМЕРШ занял.

Меня отводят насторонь,

Где разделён на карцеры

Бетоном облицованный подвал.

Ступеньки вниз. Проржавленный

Замок. И вставлен ключ.

Вступая в мир затравленный,

Взглянуть на мир оставленный,

Лицо я поднял к небу зимних туч.

Где звёзды счастья?.. Исчужа,

Когда гремнул замок,

В просвет, едва очищенный,

Под третью четверть выщерблен,

Блеснул печально лунный облонок...

————

Всё наше нам восполнится,

Вернётся нам в отдар.

В СМЕРШ Фронта пеших, помнится,

Из Остероде в Бродницы

Нас гнал конвой казахов и татар.

В чём честь? И в чём бесчестие?

Сказал: не понесу!

Нас было восемь. Шестеро —

В шинелях, едким клейстером

Промеченных в глубь ткани под ворсу.

Я — офицер, и мне никак

Нельзя... Не понесу!

∗ Институт красной профессуры.

118

Кому ж?.. Их шесть изменников,

Шесть молчаливых пленников

С наспинным белым ознаком «SU»∗∗.

Коль скоро русских — семеро,

И я — я капитан! —

Восьмой пусть, мило-немило,

Хоть немолод, но немец ведь, —

В пути пускай несёт мой чемодан.

Да и не кашей ячною

Тот немец был взращён —

Едал за жизнь удачную!

Он всей фигурой взрачною

От нашей мелкой жмуди отличён.

Осанка и инерция

Едва отнятых прав! —

Сержант — с советским сердцем, и

Советнику коммерции

За то, что тот одутл и беложав,

Отдал распоряжение

Взять чемодан — и несть.

Шесть спин... Ни осуждения...

Шесть спин... Ни одобрения

В пяти «SU» корявых не прочесть.

И прав ли кто? Кто именно?

Четыре по два вслед...

Ни вин. Ни лиц. Ни имени.

Лишь странным взглядом вымерил

Меня шестой из пленников, сосед.

Глубоким, блеклым иссиня,

Погаснувшим в плену,

Он посмотрел так пристально,

Как будто «Что есть истина?»

Он, римлянину, молча мне вернул...

Шёл встречь дорогой грязною

Чуть попьяну обоз.

Ездовые развязные,

Нестроевые, праздные,

И грохот ломыхающих колёс.

Давно ль б они в приветствии

Тянулись предо мной? —

Из всех восьми, кто в бедствие

Попал и шёл на следствие,

Теперь меня отличили толпой.

Мои ли канты красные

Их привлекли с телег? —

«Предатель!» — «Сволочь!» — «Власовец!» —

Кричали мне, в бесклассовый

Как будто я мешал войти им век...

Ругнёй и грязи комьями

Швыряли, слали мат...

Пред ними, незнакомыми,

Я улыбался — поняли б,

Что вовсе я ни в чём не виноват.

Но пуще разъяриться их

Заставил этот взор —

О, крики те!.. О, лица те!..

О, sancta, o, simplicitas!∗ —

Вязанка Яну Гусу на костёр...

∗∗ Soviet Union.

∗ О, святая простота! (лат.)

Глава 11. Дым Отечества
119
Москва... как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нём отозвалось!

Пушкин


Вагоны стучат и грохочут,

Кружась, проплывает земля...

То крест раздорожный, то очеп

За синим дымком февраля.

То крест, то колодезный очеп

За синим дымком февраля.

А изморозь сеется на лес,

Нагие деревья синя,

И ёлок темнеющий навис

В свечении мутного дня.

Затянуты стелевом облак

Невидящие небеса...

В подскоках отчётливо дробен

Настойчивый стук колеса.

В подскоках отчётливо дробных

Настойчивый стук колеса.

То выступит конус костёльный,

Мелькнёт на пролеске жильё...

А мысли невольно, невольно

Стучат и стучат своё.

То сказочный конь «студебеккер»

С разбегу взлетит на откос...

Я еду — как Кюхельбекер

На царский пристрастный допрос.

И так же — везут жандармы,

И так же, как он, я прав...

Помятый, побитый товарный

Идёт на восток состав...

Погнутый, порожний товарный

Идёт на восток состав...

На долгой открытой платформе

Военные — я и конвой,

Да четверо девушек в форме,

Должно _______быть, что в отпуск домой.

А то всё озябши, впритиску,

Кто в вечных российских платках,

Кто в шляпках, носимых в неблизких,

Не-русски весёлых краях,

120

Кто в коже дублёной зипунной,

Кто в лёгкой пушистой ворсе,

Стары, середовы и юны,

И женщины, женщины все.

То лоск чемоданов, то парша

Чумазых мешков рядных.

Пригрели детей постарше,

Качают детей грудных.

На нашей платформе, на смежных,

И дальше, и дальше на двух...

То личики девушек нежных,

То скорбные лица старух.

То личики девушек нежных,

То скорбные лики старух.

До края тесно, не прошёл бы

Ногой, и зерну не упасть.

Тоскливые женские толпы

Сбирает советская власть.

Сбирая, везёт их, везёт их,

Суд будет им скор и прост...

Чугунно стреляя в пролётах,

Прошёл под колёсами мост.

Стреляя, стреляя в пролётах,

Прошёл под колёсами мост.

Поверх одеяний неярких,

Привставши, глядит детвора.

Кружась, проплывают фольварки,

Уходят назад хутора...

Кружась, проплывают фольварки,

Скрываются хутора...

Уральской казачьей когда-то

Я присказки слышал слова:

«Живите, живите, ребята,

Пока не узнала Москва!..»

Живите, живите, ребята,

Пока не дозналась Москва!..

Стучат и грохочут вагоны,

Колёсами в снежной пыли...

Последние перегоны

Ещё не советской земли...

Последние перегоны

Ещё не московской земли.

Живите, фольварки и сёла,

И режьте свиней к Рождеству,

Молитесь в высоких костёлах,

Пока вас не тянут в Москву.

А мы — неужели ж, холопы,

Нам доля покорных люба? —

Поэтому ли из Европы

Нас в Азию гонит судьба?..

А нас, недомык, из Европы

На родину тянет судьба...

И, как в девятнадцатом веке,

От самых германских границ

Я еду, как Кюхельбекер,

В дичайшую из столиц.

Сольдау, и Млава, и Прасныш,

И Острув, и Белосток...

Волочит нас поезд красный

В Московию, на восток...

Телячий, ободранный красный

В Совдепию, на восток...

Остались недели до мира —

121

Жена — возвращенье — дом —

Везут меня три конвоира,

Ночьми стерегут чередом,

Настойчиво, безотвязно

Меня охраняют днём,

Ведут себя парни разно,

Но выстрелят все втроём.

Три звёздочки на погонах

У старшего. Мы с ним на «ты».

В попутных машинах, в вагонах

И пешими до темноты

Идём мы и едем, и едем,

В пути не теряя ни дня,

И водкою за обедом

Старшой угощает меня.

Мы держимся по уговору,

Как будто худого нет.

Мне легче, когда как на вора

Не смотрят мне люди вослед.

Им тоже так ехать вольготно,

Спокойнее довезут.

Наружно вполне беззаботны,

Натужно меня стерегут.

Решётчатой вереницей

От снежных заносов щиты.

Погонов уж нет, но — петлицы,

И пуговицы золоты, —

Кажусь чудаком-офицером,

Не ставящим в грош устав.

Всё ближе к эС-эС-эС-эРу

Гремит и гремит состав.

О, если б я крикнул! Но впусте:

Надолго ль? о чём закричу?

И надо бы крикнуть! — а с грустью

Смотрю на людей и молчу.

С пронзительной тягостной грустью

Я в лица смотрю и молчу.

Теперь я, теперь понимаю,

Как мог, заворожен петлёй,

Так странно молчать Николаев,

Молчать перед ждущей толпой.

Так, в царство подземное теней

Мы все на петле палача

Нисходим с последних ступеней,

Пред роком немые, молча...

Я жил?! — то над книгами функций,

А то в диаматном раю... —

Как солнце заката безумцу,

Теперь освещает мою

В чаду головных горений

Нелюдски прожитую жизнь,

То в поисках точек зрений

То в жертвах на коммунизм.

Нет месяца — в этом же бреде

Черкнул — любя? не любя? —

И с этим письмом, как с последним,

Оставить, жена, тебя?

Оставить на раздорожьи:

Жил близок тебе или чуж?

Родная! С раскаянной дрожью

Прощения просит твой муж.

А ты как пропавшего безвесть

Меня будешь чтить в живых...

122

Не жди, пока дивная резвость

Играет в движеньях твоих.

Природы своей многодарной

Бесплодной тоской не суши, —

И я отойду, благодарный,

Что я не сгубил души.

Но кто же напишет и в ящик

Опустит моё письмо?

Бок-о-бок сидит автоматчик,

Неспящей судьбы зреймо.

И вдруг я встаю в озареньи,

Иду, пробираясь меж ног, —

С напрягшимся подозреньем

Встаёт конвоир-паренёк.

К военным иду в наитьи,

К тем девушкам четверым:

«Землячки! Вы что же молчите?

А, девоньки? Поговорим!..»

Им лестно. С призывной улыбкой

Они мне место дают.

Всё с той же покачкою зыбкой

Вагоны стучат и бьют.

Всё с той же покачкою зыбкой

Вагоны колотят и бьют.

А я опьянён находкой,

Движенья мои легки:

Поглядывай, служба, вот как

Умеют фронтовики!

То девушкам в лица, то посверх —

В лицо конвоира гляжу.

Он — кликнуть второго, но после

Раздумал: покойно сижу

В шинели своей капитанской,

Куда — ухажор лихой.

Подсядь я не к ним, а к гражданским,

Сейчас бы тут был второй,

А так размягчели складки

Его молодого лба:

— Валяй, дескать, всё в порядке! —

Последний денёк, и труба!

Храню молодецкий пошиб,

Плету болтовни кружевцо,

И к крайненькой, самой хорошей,

Своё приклоняю лицо.

Смотрю не на грудь, не на плечи, —

Смотрю, что глаза добры.

Три прочих — закон извечный,

Не слушают с этой поры.

Никто нас, никто не слышит,

Но всем мы, но всем видны...

Она учащённо дышит

И щёчки её красны.

А что ведь? Так можно, право,

В пути словить жениха.

С улыбкою легконравой,

Как будто хи-хи, ха-ха,

Я ей говорю деловито,

Надев выраженье любви:

«Прошу. Не подайте. Виду.

Услышав. Слова. Мои».

Истомно гляжу, очарован,

В её подресничную тьму:

«Не бойтесь. Я. Арестован.

123

Везут. Меня. В тюрьму...»

Вояка! — где нужно — храбрость,

Где нужно — страстью горю:

«Прошу вас. Запомнить. Адрес.

Я дважды. Его. Повторю».

Молчит. Опустила ресницы.

Молчит, сама не своя.

«Напишете. Четверть. Страницы.

Напишете ей, что я...»

И — глянула!! Блеск неверный

Тотчас потуплённых очей,

Как будто дыханием скверны

Коснулся её плечей,

Как будто проказу, коросту,

Увидев на теле моём,

Вся съёжась, придавленным ростом,

Отсела, где те втроём.

Мой парень — и тот сожалеет.

— Что, брат, не выходит, мол?..

И женское сердце умеет

Воспитывать комсомол!

И добрые броневеют,

Вступившие в комсомол...

А то — так она со страху?

Цыплёнку хочется жить.

...Рассечена резким взмахом

Моя последняя нить.

С тоскою смотрю я на лица, —

Стена между ними и мной...

Всё ближе, всё ближе граница

Подходит железной чертой.

Подходит всё ближе граница

Безжалостною чертой.

Вот — столб пограничный. И, золот,

На нём знаменитый герб:

И бьющий по мозгам молот

И режущий под корень серп.

И бьющий по душам молот

И режущий горло серп.

Разболтанный, полусожжённый,

Ворвался и стал эшелон.

Начальник, но не станционный,

Проходит через перрон.

На шапке, на вороте белка,

Оленяя шёрстка унт.

Досочка застругана стрелкой:

«Дорога в Приёмный пункт».

Расплывчивым чёрным по стрелке —

Дорога в приёмный пункт.

«Сходи-и-и!» — И, проживши сызмальства

Послушно свои года,

Все женщины сходят. Начальство

Укажет, кому куда.

Идут, нагрузившись, как мулы.

Узлы в напряжённой руке.

Мешки за плечами. Баулы.

Начальник идёт налегке.

Отведенный пункту сбора,

Обнесен забором сарай,

Ко внешней двери затворы

Прихлопаны невзначай.

Ко внешней двери запоры

Приболчены невзначай...

124

Сегодня приезжим стоянка

И несколько дней ещё.

На карточки, формы и бланки

Правительство не нищо.

Заполнят они анкеты,

Покажут, где были и с кем,

Как бросили землю Советов

И к ней воротились зачем.

Анкеты своим порядком

Пойдут, на особом счету,

А женщины — в Котлас и в Вятку,

И в Кемерово, и в Читу,

И будут там ждать решенья,

Не загромождая дорог.

Одним придёт прощенье,

Тем высылка, этим срок.

Меня — не в закут: опознаша

Своих, доверяют своим.

Чиста подорожная наша,

И путь наш неумолим.

Я знать не хочу и не знаю,

Что именно писано там, —

Надменно перроном шагаю,

И двое идут по пятам.

Шагаю перроном, шагаю,

И двое идут по пятам...

Их третий к платформе, где грузы,

Багаж наш общий снёс.

Нас примут в лоно Союза,

Как будет готов паровоз.

Средь их набитых тяжелеет

И мой роковой чемодан:

Сержанты везут — трофеи,

Я — приговор, я — Магадан.

Дойдя по платформе до края,

Я делаю поворот, —

Расходятся, уступая

Меж ними мне проход.

И — снова за мной, в напряженьи, —

Полёта ли ждут, прыжка?.. —

Восточный ветер, круженье

Порхающего снежка.

Всё чаще, всё гуще круженье

Порхающего снежка.

А ветер играет, ушами

Военной шапки трепля.

Иду, а внизу под ногами

Отечества земля.

В Европе я мало вызнал,

Промчал меня вихорь лихой...

Земля моей отчизны

Опять под моей ногой.

Хожу — и конвой мне взабыть,

Мне кажется — я одинок.

Сто сажен лицом на Запад,

Сто сажен лицом на Восток.

Сто сажен, сто сажен на Запад,

И столько же на Восток.

А ветер швыряет жмени

И блёстками жжёт свежо.

Земля сорока поколений!

Мне вновь на тебе хорошо!..

Сыт Лондон. Пирует Вена.

125

Наряден и весел Стокгольм.

И нам бы туда, ubi bene∗,

Забывши лачужную голь...

Так нет, не забыть же, на поди! —

Вот едут, — зачем? спроси...

Не жить им покойно на Западе,

Оставив сердца на Руси.

Слепящею непогодиной

Сдвигает всё ближе озор.

Какая ты к чёрту родина,

Какая ты мать, позор?..

Позор мой, моё отечество!

В лохмотьях, завистно, грубо,

Во власти прохожей нечисти —

За что ты мне так любо?

Страна, где орлами-солдатами

За метр платят по сто,

Бессмысленную, проклятую,

Люблю я тебя за что?

Где гибкие плечи девушек

Трудом лошадиным грубят,

Охаянную везде уже,

За что я люблю тебя?

Детишки промёрзлой репою

Питаются к февралю, —

Безжалостную, нелепую,

За что я тебя люблю?

Всю, всю сквозь мелькание частое,

Снежинок звездчатых кишь,

Я вижу тебя, несчастную,

Какая ты вдаль лежишь:

Гнилую соломку избную,

Растрёпанную в стрехе,

И баб, запряжённых отчизною

Замест лошадей в сохе.

С утра их — давай количество! —

Сгоняет колхозный чин.

Из окон в век электричества

Мерцает огонь лучин.

Рабочих, свалённых тяжестью

Шести непрерывных смен;

Московско-грузинское княжество

У самых столичных стен,

Где орден и назначение

Решают меж близких лиц,

Где пьют до остервенения

И пользуют танцовщиц.

Учёных из Академии,

Сверлящих в рудниках медь,

И имени Сталина премии

Для тех, кто не смеет сметь.

Воркутскими чёрными штольнями

Бессильные врубы кирки;

Девчёнок-студенток — крамольные,

Посажены в воронки.

Глупцов заграничных с блокнотами —

Возить их знают куда.

Чекистами и сексотами

Червящие города.

∗ Где хорошо. (Из латинской пословицы: Где хорошо — там и

отечество.)

126

А в громе заводов на месте их,

За убылью взрослых рук, —

Мальчишек из школ ремесленных,

Глотающих слёзы разлук.

Пред ликами всепрощающих,

Поверх преклонённых голов, —

Священников, благословляющих

С амвона большевиков...

Расходится вьюга зимняя,

Не подобру весела...

Попалась, Ты, легкоимная!

Поверила и пошла...

...Когда бастовали Ореховы,

На бомбах рвались князья,

Когда тосковали Чеховы

Что жить — беспросветно, нельзя!

Не вынес насилия грубого

Надворный советник Герцен,

Белинские, Добролюбовы

Стяжали единоверцев,

Стращал детей Салтычихами

Любой семинарский гусь, —

Дремля переулками тихими,

Такой ли была ты, Русь?..

Спасибо, отцы просвещения!

Вы нам облегчили судьбу!

Вы сеяли с нетерпением —

Взгляните же на колосьбу!

Травили вы чуткого Гоголя, —

Травят теперь всех нас сплошь.

Писака! Макая, не много ли,

Смотри, на перо берёшь?!

Проносятся клочья белые

И лепят в лицо лепма...

Ты этого, ты хотела ведь!

Ты сделала всё сама!

Сама ты! — Но чьими силами?..

Сама... Но стихией чьей??

Безумец, трясти ль могилами,

Тревожа покой костей?..

Россия! То песнями нежными,

То бранью тебя честим.

А мы-то? а мы-то? где же мы?

Мы — что же в России? — гостим?..

«Россия»! — словцо, игру нашли!.. —

Где ж те, кто в России живут?

Как я, не такие ли юноши

Её подпоили на блуд?

В догадках бормочем гадательски —

Да что? да когда? да коё? —

За словом «Россия» — предательски

Убожество прячем своё.

Потащат в ненастье из затишка —

Голосим: — Кому повем? —

Поносим Россию-матушку,

А сами идём к ней ни с чем.

Не вечно, мол, виться вервию,

Ему оборваться стать, —

Эх, юноши правоверные!

Не мы ль помогали ссукать?

Прошколенный, проофицеренный,

Вот я — я служил им как пёс.

Стою пустой, растерянный

127

И думаю: что ж я донёс?

Жилось мне поверху, сполагоря

И, проживши двадцать шесть, —

Да полно, да знал ли, что лагери

В Советском Союзе есть?

В орлы я перился ранёшенько.

Схватили — швырнули — глядь... —

Да где ж ты была, Дороженька?

Да как же тобой шагать?

Морошка под тундренным настом,

Болотных повалов ржа... —

«Шоссе Энтузиастов» —

Владимирка каторжан!..

Родится предатель в ужасе,

Звереет в голоде плоть...

Оставь мне гордость и мужество!

Пошли мне друзей, Господь!

О Боже, о, Ты, Кем созданы

Твердь суши и водная гладь!

Быть может и мне не опоздано

Ещё человеком стать?!

Россия_______! Не смею жизнию

Я прежнюю звать свою.

Сегодня рождаюсь сызнова

Вот здесь, на твоём краю...

————

Стучат и грохочут вагоны,

По-порожню веселы,

За клочьями дыма, в нагон им,

Бегут вперебежку стволы.

Всё пусто. Ни человека.

Стоим на платформе. Мороз.

Проносится лесосека,

Кустовник на ней порос.

То избный порядок мелькучий

Вдоль прясельной городьбы,

То проволокой колючей

Обтянутые столбы.

И в меркоти передвечерней

Проносится, я узнаю,

Нам, русским, приветом матерним

И пугалом воронью —

О четверо ног, по кобыльи,

Опершись, облезла, сера,

Поставленная на копылья

Охранная конура.

Примета родного пейзажа —

Прилагерной вышки тёс!

Ты чаще погостов и даже

Не чаще ли белых берёз?

Идут пятилетки и войны.

Лишь ты, не подвластна годам,

Всё так же, всё так же назойно

Мелькаешь вослед поездам.

Повсюду, повсюду назойно

Промелькиваешь поездам.

Изгнившая вышка — призрак

С провалами чёрных дыр —

Да! Призраком Коммунизма

По Марксу вошла ты в мир.

Видением коммунизма

128

По Марксу вошла ты в мир.

————

За окнами, мглою кроясь,

Ночная страна мертва.

Идёт пассажирский поезд

По линии Минск—Москва.

Под полночь на стрелках, на скрестьях

Всё чаще колёсный гром,

Всё ярче, всё чаще предместья

Сверкают за белым окном.

Всё ярче, всё лучезарней

За окнами свет ночной.

Приехали! Столб фонарный

И в небе — блеск заревой.

Снуёт вокзал людовитый.

Знакомая суета...

Но холодом ледовитым

Душа моя объята.

Дубовый и мраморный налоск

И тёплые струи метро...

А сердце, а сердце осталось,

Где хмуро теперь и мокро...

Где вспышки ночные орудий,

Высокий снарядный хлюп.

Где смелые чистые люди

И мой схоронили бы труп.

Прощально стою пред чужою

Безумной, враждебной Москвой,

Знакомых, родных и родное

Оставив на передовой.

Другие родные, с кем тесно

Нанижет нас общий крюк,

Сейчас в воронке на Пресню,

Потом за Полярный Круг,

Где плошки во тьме тунгусской

Не в каждом бараке чадят, —

Сверкает вокзал Белорусский!

Сверкает Охотный ряд!

Нависнув над улицей узкой,

Огни Совнаркома горят!

Засыпь его завтра ядра,

Корёжься бетон и сталь, —

Вот этого только театра

Четвёрку коней мне жаль.

Лишь только Большого театра

Квадригу коней мне жаль.

Во мглистом туманце согнулся —

Принесший России печать.

Что, старче? Для Краткого Курса

Уж стоило ль хлопотать?..

Пожалуй, для Краткого Курса

Не стоило хлопотать.

Лежат две прекрасные нимфы

Над Домом Конца Дорог...

Меж ними — аленький вымпел,

Как гаршиновский цветок.

Меж лампами треплется вымпел,

Как красный, как красный цветок.

Кругом, — где темнее. Там пропуск

Кому-то показан наш.

Калитку в чёрную пропасть

129

Пред мной отворяет страж.

Лубянка! Взяла ты полмира!

Ещё одного — прими!..

...Над шеей гремит секира

И лязгает дверь за плечьми.

Пословие
На Кавказе, в ущельи реки Бзыбь, привелось мне уви-

деть странное дерево. Семя, давшее ему жизнь, попало в землю

в тёмном приглубке, под челюстью огромной скалы. Укрепив-

шись в недоброй, неплодной почве, дерево тронулось в рост,

обещая много саженей стройной высоты, — и с первых же вер-

шков роста оказалось лишённым простора, воздуха и солнеч-

ного света. Дерево неминуемо должно было умереть — оно ро-

дилось не там.

Но ему очень хотелось жить! И с узловатой решимостью

оно согнуло свою лесину под прямым углом и погнало её далеко

вбок — между скалой и землёй, походя на провисший перешиб-

ленный хребет выползающего из-под обвалины оленя. А потом

изогнулось в корчах и стало расти — не вверх, но вкось, оттал-

киваясь от слизи камня локтеватыми опухлыми сучьями, од-

ними ветвями вытягиваясь к недостижимому светлому небу,

другими робко ощупывая боковой простор. Все силы и соки де-

рева ушли на укрепление нижних изгибов, поддерживающих

уродливый стан; что доходило выше — бросалось с нерасчёт-

ливой щедростью в несколько шумящих ветвей; но не конча-

лось оно тем успокоенным густолиственным овершьем, какое

бывает у здоровых, стоерастущих деревьев.

Я вспомнил об этом дереве, когда ты, мой труд, выбился

далеко во вторую половину. Я уже знал, что ты жизнеспособен,

что ты выжил и будешь жить. Но с тем большей горечью я раз-

глядел твоё болезненное несовершенство. Начатый случайно,

продолженный порывами, взращённый под отвратительно

расслабляющим страхом, с тяжело доставшимися изломами

роста, карабкаясь и перетягиваясь через расщелины, ты —

весь причуда, стихотворная причуда, невозможная, немысли-

мая после столетия развитой прозы одного из великих литера-

турных языков. Так много мне хотелось вложить в тебя, хлебая

из глиняной миски отвратную лагерную баланду, выходя в оде-

яле из каторжного барака на издевательскую ночную провер-

ку, — и ничто не вместилось в тебя, даже не начало вмещаться!

Я изнемог от тебя ещё вдалеке до конца, я проклинал твой

ритм, когда он был единственным ритмом моего дыхания, я

уже не наращивал тебя, а только судорожно повторял скудею-

щей памятью.

Но и даже такой ты удивляешь меня, счастливец, что ты

выжил, что ты — есть. В той измученной глубине, откуда ты

взял начало, под пластами четырёх десятилетий России Совет-

ской, задохлись семена многих, многих — таких, как ты, и луч-

ших, чем ты.

Ты мог бы вырасти в дружном молодом лесу.

Ты вырос над могилами.

1948 — 1952