Солженицын Александр Исаевич. Биография Солженицына. Произведения

Биография Солженицына

Архипелаг ГУЛАГАрхипелаг ГУЛАГ. Том 1 (Часть 1)Архипелаг ГУЛАГ. Том 1 (Часть 2)Архипелаг ГУЛАГ. Том 2 (Часть 3)Архипелаг ГУЛАГ. Том 2 (Часть 4)Архипелаг ГУЛАГ. Том 3 (Часть 5)Архипелаг ГУЛАГ. Том 3 (Часть 6)Архипелаг ГУЛАГ. Том 3 (Часть 7)

Угодило зернышко промеж двух жерновов

Раковый корпус

Двести лет вместе

Красное колесо

Россия в обвале

Другие произведения



Архипелаг ГУЛАГ. Том 3 (Часть 5)

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

КАТОРГА

     "Сделаем из Сибири каторжной, кандальной - Сибирь советскую, социалистическую!"
     Сталин

Глава 1

Обреченные

     Революция бывает торопливо-великодушна. Она от многого спешит отказаться. Например, от слова каторга. А это - хорошее, тяжелое слово, это не какой-нибудь недоносок ДОПР, не скользящее ИТЛ. Слово каторга опускается с судейского помоста как чуть осекшаяся гильотина и еще в зале суда переби-вает осужденному хребет, перешибает ему всякую надежду. Слово "каторжане" такое страшное, что дру-гие арестанты, не каторжане, думают между собой: вот уж где, наверное, палачи! (Это - трусливое и спасительное свойство человека: представлять себя еще не самым плохим и не в самом плохом положе-нии. На каторжанах номера! - ну, значит, отъявленные! На нас-то с вами не повесят же!.. Подождите, по-весят!)
     Сталин очень любил старые слова, он помнил, что на них государства могут держаться столетиями. Безо всякой пролетарской надобности он приращивал отрубленные второпях: "офицер", "генерал", дирек-тор", "верховный". И через двадцать шесть лет после того, как Февральская революция отменила каторгу - Сталин снова ее ввел. Это было в апреле 1943-го года, когда Сталин почувствовал, что, кажется, воз его вытянул в гору. Первыми гражданскими плодами сталинградской народной победы оказались: Указ о военизации железных дорог (мальчишек и баб судить трибуналам) и, через день (17 апреля), - Указ о вве-дении каторги и виселицы. (Виселица - тоже хорошее древнее установление, это не какой-нибудь хлопок пистолетом, виселица растягивает смерть и позволяет в деталях показать ее сразу большой толпе). Все следующие победы пригоняли на каторгу и под виселицу обреченные пополнения - сперва с Кубани и Дона, потом с левобережной Украины, из-под Курска, Орла, Смоленска. Вслед за армией шли трибуна-лы, одних публично вешали тут же, других отсылали в новосозданные каторжные лагпункты.
     Самый первый такой был, очевидно - на 17-й шахте Воркуты (вскоре - и в Норильске, и в Джезказга-не). Цель почти не скрывалась: каторжан предстояло умертвить. Это откровенная душегубка, но, в тра-диции ГУЛага, растянутая во времени - чтоб обреченным мучиться дольше и перед смертью еще поработать.
     Их поселили в "палатках" семь метров на двадцать, обычных на севере. Обшитые досками и обсыпан-ные опилками, эти палатки становились как бы легкими бараками. В такую палатку полагалось 80 чело-век, если на вагонках, 100 - если на сплошных нарах. Каторжан селили - по двести.
     Но это не было уплотнение! - это было только разумное использование жилья. Каторжанам установили двухсменный двенадцатичасовой рабочий день без выходных - поэтому всегда сотня была на работе, а сотня в бараке.
     На работе их оцеплял конвой с собаками, их били, кому не лень, и подбодряли автоматами. По пути в зону могли по прихоти полоснуть их строй автоматной очередью - и никто не спрашивал с солдат за по-гибших. Изморенную колонну каторжан легко было издали отличить от простой арестантской - так поте-рянно, с трудом таким они брели.
     Полнопротяжно отмерялись их двенадцать рабочих часов. (На ручном долблении бутового камня под полярными норильскими вьюгами они получали за полсуток - один раз 10 минут обогревалки.) И как можно несуразнее использовались двенадцать часов их отдыха. За счет этих двенадцати часов их вели из зоны в зону, строили, обыскивали. В жилой зоне их тотчас вводили в никогда не проветриваемую палат-ку - барак без окон - и запирали там. В зиму густел там смрадный, влажный, кислый воздух, которого и двух минут не мог выдержать непривыкший человек. Жилая зона была доступна каторжанам еще менее, чем рабочая. Ни в уборную, ни в столовую, ни в санчасть они не допускались никогда. На все была или параша, или кормушка. Вот какой проступила сталинская каторга 1943-44-го годов: соединением худше-го, что есть в лагере, с худшим, что есть в тюрьме. <Царская каторга, по свидетельству Чехова, была го-раздо менее изобретательна. Из Александровской (Сахалин) тюрьмы каторжане не только могли круглосуточно выходить во двор и в уборную (парашами там даже не пользовались), но и весь день - в город! Так что подлинный смысл слова "каторга" - чтоб гребцы были к веслам прикованы, - понимал только Сталин.>
     На 12 часов их отдыха еще приходилась утренняя и вечерняя проверка каторжан - проверка не просто счетом поголовья, как у зэков, но обстоятельная, поименная перекличка, при которой каждый из ста ка-торжан дважды в сутки должен был без запинки огласить свой номер, свою постылую фамилию, имя, отчество, год и место рождения, статьи, срок, кем осужден и конец срока; а остальные девяносто девять должны были дважды в сутки все это слушать и терзаться. На эти же двенадцать часов приходились и две раздачи пищи: через кормушку раздавались миски и через кормушку собирались. Никому из катор-жан не разрешалось работать на кухне, никому - разносить бачки с пищей. Вся обслуга была - из блат-ных, и чем наглее, чем беспощаднее они обворовывали проклятых каторжан - тем лучше жили сами, и тем больше были довольны каторжные хозяева - здесь, как всегда за счет Пятьдесят Восьмой, совпадали интересы НКВД и блатарей.
     Но так как ведомости не должны были сохранить для истории, что каторжан морили еще и голодом, - то по ведомостям им полагались жалкие, а тут еще трижды разворованные добавки "горняцких" и "пре-мблюд". И все это долгой процедурой совершалось через кормушку - с выкликом фамилий, с обменом мисок на талоны. И когда можно было бы наконец свалиться на нары и заснуть - отпадала опять кормуш-ка, и опять выкликались фамилии, и начиналась выдача тех же талонов на следующий день (простые зэ-ки не возились с талонами, их получал и сдавал на кухню бригадир).
     Так от двенадцати часов камерного досуга едва-едва оставались четыре покойных часа для сна.
     Еще, конечно, каторжанам не платили никаких денег, они не имели права получать посылок, ни пи-сем (в их гудящей задурманенной голове должна была погаснуть бывшая воля и ничего на земле не ос-таться в неразличимой полярной ночи, кроме труда и этого барака).
     От того всего каторжане хорошо подавались и умирали быстро.
     Первый воркутинский алфавит (28 букв, при каждой литере нумерация от единицы до тысячи) - 28 тысяч первых воркутинских каторжан - все ушли под землю за один год.
     Удивимся, что - не за месяц. <При Чехове на всем каторжном Сахалине оказалось каторжан - сколько бы вы думали? - 5905 человек, хватило бы и шести букв. Почти такой был наш Экибастуз, а Спасск-то больше куда. Только слово страшное - "Сахалин" - а на самом деле - одно лаготделение! Лишь в Степлаге было двенадцать таких, как Степлаг, - десять лагерей. Считайте, сколько Сахалинов.>
     В Норильске на 25-й кобальтовый завод подавали в зону за рудою состав - и каторжане ложились под поезд, чтобы кончать это все скорей. Две дюжины человек с отчаяния убежали в тундру. Их обнаружили с самолетов, расстреляли, потом убитых сложили у развода.
     На воркутской шахте N 2 был женский каторжный лагпункт. Женщины носили номера на спине и на головных косынках. Они работали на всех подземных работах и даже, и даже... - перевыполняли план!.. <На Сахалине для женщин каторжных работ не было вообще (Чехов).>
     Но я уже слышу, как соотечественники и современники гневно кричат мне: остановитесь! О ком вы смеете нам говорить? Да! Их содержали на истребление, - и правильно! Ведь это - предателей, полицаев, бургомистров! Так им и надо! Уж вы не жалеете ли их?? (Тогда, как известно, критика выходит за рамки литературы и подлежит органам.) А женщины там - это же немецкие подстилки! - кричат мне женские голоса. (Я не преувеличил? - ведь это наши женщины назвали других наших женщин подстилками?)
     Легче всего мне бы отвечать так, как это принято теперь, разоблачая культ. Рассказать о нескольких исключительных посадках на каторгу (например, о трех комсомолках-доброволках, которые на легких бомбардировщиках испугались сбросить бомбы на цель, сбросили их в чистом поле, вернулись благопо-лучно и доложили, что выполнили задание. Но потом одну из них замучила комсомольская совесть - и она рассказала комсоргу своей авиационной части, тоже девушке, та, разумеется - в Особ-Отдел, и трем девушкам вкатали по 20 лет каторги). Воскликнуть: вот каких честных советских людей подвергал каре сталинский произвол! И дальше уже негодовать не на произвол собственно, а на роковые ошибки по от-ношению к комсомольцам и коммунистам, теперь счастливым образом исправленные.
     Однако недостойно будет не взять вопрос во всю его глубину.
     Сперва о женщинах - как известно, теперь раскрепощенных. Не от двойной работы, правда - но от церковного брака, от гнета социального презрения и от Кабаних. Но что это? - не худшую ли Кабаниху мы уготовили им, если свободное владением своим телом и личностью вменяем им в антипатриотизм и в уголовное преступление? Да не вся ли мировая (досталинская) литература воспевала свободу любви от национальных разграничений? от воли генералов и дипломатов? А мы и в этом приняли сталинскую мерку: без Указа Президиума Верховного Совета не сходись. Твое тело есть прежде всего достояние Отечества.
     Прежде всего - кто они были по возрасту, когда сходились с противником не в бою, а в постелях? Уж наверное не старше тридцати лет, а то и двадцати пяти. Значит - от первых детских впечатлений они воспитаны после Октября, в советских школах и в советской идеологии! Так мы рассердились на плоды своих рук? Одним девушкам запало, как мы пятнадцать лет не уставали кричать, что нет никакой роди-ны, что отечество есть реакционная выдумка. Другим прискучила пуританская преснятина наших собра-ний, митингов, демонстраций, кинематографа без поцелуев, танцев без обнимки. Третьи были покорены любезностью, галантностью, теми мелочами внешнего вида мужчины и внешних признаков ухаживания, которым никто не обучал парней наших пятилеток и комсостав фрунзенской армии. Четвертые же были просто голодны - да, примитивно голодны, то есть им нечего было жевать. А пятые, может быть, не ви-дели другого способа спасти себя или своих родственников, не расстаться с ними.
     В городе Стародубе Брянской области, где я был по горячим следам отступившего противника, мне рассказывали, что долгое время стоял там мадьярский гарнизон - для охраны города от партизан. Потом пришел приказ его перебросить - и десятки местных женщин, позабыв стыд, пришли на вокзал и, проща-ясь с оккупантами, так рыдали, как (добавлял один насмешливый сапожник) "своих мужей не провожали на войну".
     Трибунал приехал в Стародуб днями позже. Уж наверно не оставил доносов без внимания. Уж кого-то из стародубских плакальщиц послал на воркутскую шахту N 2.
     Но чья ж тут вина? Чья? Этих женщин? Или - нас, всех нас, соотечественники и современники? Како-вы ж были мы, что от нас наши женщины потянулись к оккупантам? Не одна ли это из бесчисленных плат, которые мы платим, платим и еще долго будем платить за наш путь, поспешно избранный, сума-тошно пройденный, без оглядки на потери, без загляда вперед?
     Всех этих женщин и девушек, может быть, следовало предать нравственному порицанию (но выслу-шать и их), может быть, следовало колко высмеять - но посылать за это на каторгу? в полярную душегуб-ку??
     - Да это Сталин послал! Берия!
     Нет, извините! Те, кто послал, и содержал, и добивал - сейчас в общественных советах пенсионеров и следят за нашей дальнейшей нравственностью. А мы все? Мы услышим: "немецкие подстилки" - и по-нимающе киваем головами. То, что мы и сейчас считаем всех этих женщин виновными - куда опаснее для нас, чем даже то, что они сидели в свое время.
     - Хорошо, но мужчины-то попали за дело?! Это - предатели родины и предатели социальные.
     Можно бы и здесь увильнуть. Можно бы напомнить (это будет правда), что главные преступники, ко-нечно, не сидели на месте в ожидании наших трибуналов и виселиц. Они спешили на Запад, как могли, и многие ушли. Карающее же наше следствие добирало до заданных цифр за счет ягнят (тут доносы сосе-дей помогли очень): у того почему-то на квартире стояли немцы - за что полюбили его? а этот на своих дровнях возил немцам сено - прямое сотрудничество с врагом. <Для справедливости не забудем: с 1946 года таких иногда перетуживали и 20 лет КТР (каторжных работ) заменяли на 10 ИТЛ.>
     Так можно бы смельчить, опять свалить на культ: были перегибы, теперь они исправлены. Все нор-мально.
     Но начали, так пойдем.
     А преподаватели? Те учителя, которых панически откатывающаяся наша армия бросила с их школами и с их учениками - кого на год, кого на два, кого на три. Оттого, что глупы были интенданты, плохи ге-нералы - что делать теперь учителям? - учить своих детей или не учить? И что делать ребятишкам - не тем кому уже пятнадцать, кто может зарабатывать или идти в партизаны - а малым ребятишкам? Им - учиться или баранами пожить года два-три в искупление ошибок верховного главнокомандующего? Не дал батька шапки, так пусть уши мерзнут, да?..
     Такой вопрос почему-то не возникал ни в Дании, ни в Норвегии, ни в Бельгии, ни во Франции. Там не считалось, что, легко отданный под немецкую власть своими неразумными правителями или силою по-давляющих обстоятельств, народ должен теперь вообще перестать жить. Там работали и школы, и желез-ные дороги, и местные самоуправления.
     Но у кого-то (конечно, у них!) мозги повернуты на сто восемьдесят градусов. Потому что у нас учите-ля школ получали подметные письма от партизан: "не сметь преподавать! За это расплатитесь!" И работа на железных дорогах стала - сотрудничество с врагом. А уж местное самоуправление - предательство не-слыханное и беспредельное.
     Все знают, что ребенок, отбившийся от учения, может не вернуться к нему потом. Так если дал маху Гениальный Стратег всех времен и народов - траве пока расти или иссохнуть? детей пока учить или не учить?
     Конечно, за это придется заплатить. Из школы придется вынести портреты с усами и, может быть, внести портреты с усиками. ілка придется уже не на Новый год, а на Рождество, и директору придется на ней (и еще в какую-нибудь имперскую годовщину вместо октябрьской) произнести речь во славу новой замечательной жизни - а она на самом деле дурна. Но ведь и раньше говорились речи во славу замеча-тельной жизни, а она была тоже дурна.
     То есть, прежде-то кривить душой и врать детям приходилось гораздо больше - из-за того, что было время вранью устояться и просочиться в программы в дотошной разработке методистов и инспекторов. На каждом уроке, кстати ли, некстати, изучая ли строение червей или сложно-подчинительные союзы, надо было обязательно лягнуть Бога (даже если сам ты веришь в Него); надо было не упустить воспеть нашу безграничную свободу (даже если ты не выспался, ожидая ночного стука); читая ли вслух Тургене-ва, ведя ли указкой по Днепру, надо было непременно проклясть минувшую нищету и восславить ны-нешнее изобилие (когда на глазах у тебя и у детей задолго до войны вымирали целые села, а на детскую карточку в городах давали триста граммов).
     И все это не считалось преступлением ни против правды, ни против детской души, ни против Духа Святого.
     Теперь же, при временном неустоявшемся режиме оккупантов, врать надо было гораздо меньше, но - в другую сторону, в другую сторону! - вот в чем дело! И потому глас отечества и карандаш подпольного райкома запрещали родной язык, географию, арифметику, и естествознание. Двадцать лет каторги за та-кую работу!
     Соотечественники, кивайте головами! Вон ведут их с собаками в барак с парашей. Бросайте в них камнями - они учили ваших детей.
     Но соотечественники (особенно пенсионеры из льготных ведомств, этакие лбы, ушедшие на пенсию в сорок пять лет) подступают ко мне с кулаками: я кого защищаю? бургомистров? старост? полицаев? пе-реводчиков? всякую сволочь и накипь?
     Что же, спустимся, спустимся дальше. Слишком много лесу наваляли мы, глядя на людей как на па-лочки. Все равно заставит нас будущее поразмыслить о причинах.
     Заиграли, запели "Пусть ярость благородная..." - и как же не зашевелиться волосам? Наш природный - запретный, осмеянный, стреляный и проклятый патриотизм вдруг был разрешен, поощрен, даже про-славлен святым - и как же было всем нам, русским, не воспрять, не объединиться благодарно-взволнованными сердцами, и по щедрости натуры уж так и быть простить своим самородным палачам - перед подходом палачей закордонных? А зато потом, заглушая смутные сомнения и свою поспешную широту - тем дружней и неистовей проклинать изменников - таких явно худших, чем мы, злопамятных людей?
     Одиннадцать веков стоит Русь, много знала врагов и много вела войн. А - предателей много было на Руси? Толпы предателей вышли из нее? Как будто нет. Как будто и враги не обвиняли русский характер в предательстве, в переметничестве, в неверности. И все это было при строе, враждебном трудовому наро-ду.
     Но вот наступила самая справедливая война при самом справедливом строе - и вдруг обнажил наш народ десятки и сотни тысяч предателей.
     Откуда они? Почему?
     Может быть это снова прорвалась непогасшая гражданская война? Недобитые беляки? Нет! Уже было упомянуто выше, что многие белоэмигранты (в том числе злопроклятый Деникин) приняли сторону Со-ветской России и против Гитлера. Они имели свободу выбора - и выбрали так. <Они не хлебнули с нами Тридцатых годов, и издали, из Европы, им легко было восхититься "великим патриотическим подвигом русского народа" и проморгать двенадцатилетний внутренний геноцид.>
     Эти же десятки и сотни тысяч - полицаи и каратели, старосты и переводчики - все вышли из граждан советских. И молодых было средь них немало, тоже возросших после Октября.
     Что же их заставило?.. Кто это такие?
     А это прежде всего те, по чьим семьим и по ком самим прошлись гусеницы Двадцатых и Тридцатых годов. Кто в мутных потоках нашей канализации потерял родителей, родных, любимых. Или сам тонул и выныривал по лагерям и ссылкам, тонул и выныривал. Чья нога довольно назябла и перемялась в очере-дях к окошку передач. И те, кому в жестокие эти десятилетия перебили, перекромсали доступ к самому дорогому на земле - к самой земле, кстати, обещанной великим Декретом и за которую, между прочим, пришлось кровушку пролить в Гражданскую войну. (Другое дело - дачные майораты офицеров Советской армии, да обзаборенные подмосковные поместья: это - нам, это можно). Да еще кого-то хватали "за стрижку колосков". Да кого-то лишили права жить там, где хочешь. Или права заниматься своим издав-ним и излюбленным ремеслом (мы все ремесла громили с фанатизмом, но об этом уже забыто).
     Обо всех таких у нас говорят (а сугубо - агитаторы, а трегубо - напостовцы-октябристы) с презритель-ной пожимкой губ: "обиженные советской властью" "бывшие репрессированные", "бывшие кулацкие сынки", "затаившие черную злобу к советской власти".
     Один скажет - а другой кивает головой. Как будто что-то понятно стало. Как будто народная власть имеет право обижать своих граждан. Как будто в этом и есть исходный порок, главная язва: обиженные... затаившиеся...
     И не крикнет никто: да позвольте же! да черт же вас раздери! да у вас бытие-то в конце концов - опре-деляет сознание или не определяет? Или только тогда определяет, когда вам выгодно? а когда невыгодно, так чтоб не определяло?
     Еще так у нас умеют говорить с легкой тенью на челе: "да, были допущены некоторые ошибки". И всегда - эта невинно-блудливая безличная форма - допущены, только неизвестно кем. Чуть ли не работя-гами, грузчиками да колхозниками допущены. Никто не имеет смелости сказать: партия допустила! бес-сменные и безответственные руководители допустили! А кем же еще, кроме имеющих власть, они могли быть "допущены"? На одного Сталина валить? - надо же и чувство юмора иметь. Сталин допустил - так вы-то где были, руководящие миллионы?
     Впрочем, и ошибки эти в наших глазах разошлись как-то быстро в туманное, неясное, бесконтурное пятно и не числятся уже плодом тупости, фанатизма и зломыслия, а только в том все ошибки признаны, что коммунисты сажали коммунистов. А что 15 - 17 миллионов крестьян разорено, послано на уничто-жение, рассеяно по стране без права помнить и называть своих родителей - так это вроде и не ошибка. А все Потоки канализации, осмотренные в начале этой книги - так тоже вроде не ошибка. А что нисколько не были готовы к войне с Гитлером, пыжились обманно, отступали позорно, лозунги меняя на ходу, и только Иван да за Русь Святую остановили немца на Волге - так это уже оборачивается не промахом, а едва ли не главной заслугой Сталина.
     За два месяца отдали мы противнику чуть ли не треть своего населения - со всеми этими недоуничто-женными семьями, с многотысячными лагерями, разбегавшимися, когда убегал конвой, с тюрьмами Ук-раины и Прибалтики, где еще дымились выстрелы от расстрелов Пятьдесят Восьмой.
     Пока была наша сила - мы всех этих несчастных душили, травили, не принимали на работу, гнали с квартир, заставляли подыхать. Когда проявилась наша слабость - мы тотчас же потребовали от них за-быть все причиненное им зло, забыть родителей и детей, умерших от голода в тундре, забыть расстре-лянных, забыть разорение и нашу неблагодарность к ним, забыть допросы и пытки НКВД, забыть голодные лагеря, - и тотчас же идти в партизаны, в подполье и защищать Родину, не щадя живота. (Но не мы должны были перемениться! И никто не обнадеживал их, что, вернувшись, мы будем обращаться с ними как-нибудь иначе, чем опять травить, гнать, сажать в тюрьму и расстреливать!)
     При таком положении чему удивляться верней - тому ли, что приходу немцев было радо слишком много людей? Или еще слишком мало? (А приходилось же немцам иногда и правосудие вершить - на-пример, над доносчиками советского времени - как расстрел дьякона Набережно-Никольской церкви в Киеве, да не единицы случаев таких.)
     А верующие? Двадцать лет кряду гнали веру и закрывали церкви. Пришли немцы - и стали церкви от-крывать. (Наши после немцев закрыть сразу постеснялись.) В Ростове н/Д, например, торжество откры-тия церквей вызвало массовое ликование, большое стечение толп. Однако, они должны были проклинать за это немцев, да?
     В том же Ростове в первые дни войны арестовали инженера Александра Петровича М.-В., он умер в следственной камере, жена несколько месяцев тряслась, ожидая и своего ареста - и только с приходом немцев спокойно легла спать: "Теперь-то, по крайней мере высплюсь!" Нет, она должна была молить о возвращении своих палачей.
     В мае 1943 при немцах, в Виннице в саду на Подлесной улице (который в начале 1939 горсовет обнес высоким забором и объявил "запретной зоной Наркомата Обороны") случайно начали раскапывать со-всем уже незаметные, поросшие пышной травой могилы - и нашли таких 39 массовых, глубиной 3,5 мет-ра, размерами 3 на 4 м. В каждой могиле находили сперва слой верхней одежды погибших, затем трупы, сложенные "валетами". Руки у всех были связаны веревками, расстреляны были все - из малокалиберных пистолетов в затылок. Их расстреливали, видимо, в тюрьме, а потом ночами свозили хоронить. По сохра-нившимся у некоторых документам опознавали тех, кто был в 1938 осужден "на 20 лет без права пере-писки". Вот одна из сцен раскопки: винницкие жители пришли смотреть или опознавать своих (фото 2). Дальше - больше. В июне стали раскапывать близ православного кладбища - у больницы Пирогова и от-крыли еще 42 могилы. Затем - "парк культуры и отдыха имени Горького" - и под аттракционами, "комна-той смеха", игровыми и танцевальными площадками открыли еще 14 массовых могил. Всего в 95 могилах - 9439 трупов. Это только в Виннице одной, где обнаружили случайно. А - в остальных городах сколько утаено? И население, посмотрев на эти трупы, должно было рваться в партизаны?
     Может быть, справедливо допустить, наконец, что если нам с вами больно, когда топчут нас и то, что мы любим, - так больно и тем, кого топчем мы? Может быть, справедливо наконец допустить, что те, кого мы уничтожаем, имеют право нас ненавидеть? Или - нет, не имеют права? Они должны умирать с благодарностью?
     Мы приписываем этим полицаям и бургомистрам какую-то исконную, чуть ли не врожденную злобу - а злобу-то посеяли мы в них сами, это же наши "отходы производства". Как это Крыленко произносил? - "в наших глазах каждое преступление есть продукт данной социальной системы". <Крыленко. За пять лет. Стр. 337.> Вашей системы, товарищи! Надо свое Учение помнить!
     А еще не забудем, что среди тех наших соотечественников, кто шел на нас с мечом и держал против нас речи, были и совершенно бескорыстные, у которых имущества никакого не отнимали (у них не было ничего), и которые сами в лагерях не сидели, и даже из семьи никто, но которые давно задыхались от всей нашей системы, от презрения к отдельной судьбе; от преследования убеждений; от песенки этой глумливой:

     "где так вольно дышит человек";

     от поклонов этих богомольных Вождю; от дерганья этого карандаша - дай скорей на заем подписаться! от аплодисментов, переходящих в овацию! Можем мы допусить, что этим-то людям, нормальным, не хватало нашего смрадного воздуха? (Обвиняли на следствии отца Федора Флорю - как смел он при ру-мынах рассказывать о сталинских мерзостях. Он ответил: "А что я мог говорить о вас иначе? Что знал - то и говорил. Что было - то и говорил". А по-нашему: лги, душою криви и сам погибай - да только чтоб нам на выгоду! Но это ведь, кажется, уже не материализм, а?)
     Случилось так, что в сентябре 1941 года, перед тем как мне уйти в армию, в поселке Морозовске, на следующий год взятом немцами, мы с женой, молодые начинающие учителя, снимали квартиру в одном дворике с другими квартирантами - бездетной четой Броневицких. Инженер Николай Герасимович Бро-невицкий, лет шестидесяти, был интеллигент чеховского вида, очень располагающий, тихий, умный. Сейчас я хочу вспомнить его продолговатое лицо, и мне все чудиться на нем пенсне, хотя, может, пенсне никакого и не было. Еще тише и мягче была его жена - блекленькая, с льняными прелегшими волосика-ми, на 25 лет моложе мужа, но по поведению совсем уже не молодая. Они были нам милы, вероятно и мы им, особенно по различию с жадной хозяйской семьей.
     Вечерами мы вчетвером садились на ступеньки крыльца. Стояли тихие теплые лунные вечера, еще не разорванные гулом самолетов и взрывами бомб, но для нас тревога немецкого наступления наползала как невидимые, но душные тучи по молочному небу на беззащитную маленькую луну. Каждый день на стан-ции останавливались новые и новые эшелоны, идущие на Сталинград. Беженцы наполняли базар поселка слухами, страхами, какими-то шальными сотенными из карманов и уезжали дальше. Они называли сдан-ные города, о которых еще долго потом молчало Информбюро, боявшееся правды для народа. (О таких городах Броневицкий говорил не "сдали", а "взяли".)
     Мы сидели на ступеньках и разговаривали. Мы, молодые, очень были наполнены жизнью и тревогой за жизнь, но сказать о ней, по сути, не могли ничего умней, чем то, что писалось в газетах. Поэтому нам было легко с Броневицкими: все, что думали, мы говорили и не замечали разноты восприятия.
     А они, вероятно, с удивлением рассматривали в нас два экземпляра телячьей молодежи. Мы только-что прожили Тридцатые годы - и как будто не жили в них. Они спрашивали нас, чем запомнились нам 39-й - 38-й? Чем же! - академической библиотекой, экзаменами, веселыми спортивными походами, тан-цами, самодеятельностью, ну и любовью, конечно, возраст любви. А профессоров наших не сажали в то время? Да, верно, двух-трех посадили, кажется. Их заменили доценты. А студентов - не сажали? Мы вспомнили: да, верно, посадили нескольких старшекурсников. - Ну и что же?.. - Ничего, мы танцевали. - А из ваших близких никого н-н-не.. тронули?.. - Да нет...
     Это страшно, и я хочу вспомнить обязательно точно. Но было именно так. И тем страшней, что я как раз не был из спортивно-танцевальной молодежи, ни - из маньяков, упертых в свою науку и формулы. Я интересовался политикой остро - с десятилетнего возраста, я сопляком уже не верил Вышинскому, и по-ражался подстроенности знаменитых судебных процессов - но ничто не наталкивало меня продолжить, связать те крохотные московские процессы (они казались грандиозными) - с качением огромного давя-щего колеса по стране (число его жертв было как-то незаметно). Я детство провел в очередях - за хлебом, за молоком, за крупой (мяса мы тогда не видали), но я не мог связать, что отсутствие хлеба значит разо-рение деревни и почему оно. Ведь для нас была другая формула: "временные трудности". В нашем боль-шом городе каждую ночь сажали, сажали, сажали - но ночью я не ходил по улицам. А днем семьи арестованных не вывешивали черных флагов, и сокурсники мои ничего не говорили об уведенных отцах.
     А в газетах так выглядело все безоблачно-бодро.
     А молодому так хочется принять, что все хорошо.
     Теперь я понимаю, как Броневицким было опасно что-нибудь нам рассказывать. Но немного он нам приоткрыл, старый инженер, попавший под один из самых жестоких ударов ГПУ. Он потерял здоровье в тюрьмах, знал больше, чем одну посадку и лагерь не один - но со вспыхнувшей страстью рассказал толь-ко о раннем Джезказгане - о воде, отравленной медью; об отравленном воздухе; об убийствах; о бесплод-ности жалоб в Москву. Даже самое это слово Джез-каз-ган подирало по коже теркой, как безжалостные его истории. (И что же? Хоть чуть повернул этот Джез-каз-ган наше восприятие мира? Нет, конечно. Ведь это не рядом. Ведь это не с нами. Этого никому не передашь. Легче не думать. Легче - забыть.)
     Туда, в Джезказган, когда Броневицкий был расконвоирован, к нему приехала еще девушкой его ны-нешняя жена. Там, в сени колючей проволоки, они поженились. А к началу войны чудом оказались на свободе, в Морозовске, с подпорченными, конечно, паспортами. Он работал в какой-то жалкой стройкон-торе, она - бухгалтером.
     Потом я ушел в армию, моя жена уехала из Морозовска. Поселок попал под оккупацию. Потом был освобожден. И как-то жена написала мне на фронт: "Представляешь, говорят, что в Морозовске при нем-цах Броневицкий был бургомистром! Какая гадость!" И я тоже поразился и подумал: "Какая мерзость!"
     Но прошли еще годы. Где-то на тюремных темных нарах, перебирая в памяти, я вспомнил Броневиц-кого. И уже не нашел в себе мальчишеской легкости осудить его. Его не по праву лишали работы, потом давали работу недостойную, его заточали, пытали, били, морили, плевали ему в лицо - а он? Он должен был верить, что все это - прогрессивно, и что его собственная жизнь, телесная и духовная, и жизни его близких, и защемленная жизнь всего народа не имеют никакого значения.
     За брошенным нам клочком тумана "культа личности" и за слоями времени, в которых мы менялись (а от слоя к слою преломление и отклонение луча), мы теперь видим и себя, и 30-е годы не на том месте и не в том виде, как на самом деле мы и они были. То обожествление Сталина и та вера во все, без сомне-ния и без края, совсем не были состоянием общенародным, а только - партии; комсомола; городской учащейся молодежи; заменителя интеллигенции (поставленного вместо уничтоженных и рассеянных); да отчасти - городского мещанства (рабочего класса) <Именно с 30-х годов рабочий класс стал главным косяком нашего мещанства, весь включился в него.>, у кого не выключались репродукторы трансляции от утреннего боя Спасской башни до полуночного Интернационала, для кого голос Левитана стал голо-сом их совести. ("Отчасти" - потому что производственные Указы "двадцать минут опоздания" да закре-пление на заводах тоже не вербовали себе защитников.) Однако, было и городское меньшинство, и не такое уж маленькое, во всяком случае, из нескольких миллионов, кто с отвращение выдергивал вилку радиотрансляции, как только смел; на каждой странице каждой газеты видел только ложь, разлитую по всей полосе; и день голосования был для этих миллионов днем страдания и унижения. Для этого мень-шинства существующая у нас диктатура не была ни пролетарской, ни народной, ни (кто точно помнил первоначальный смысл слова) советской, а - захватной диктатурой другого меньшинства, отнюдь не эли-ты духа.
     Человечество почти лишено познания безэмоционального, бесчувственного. В том, что человек раз-глядел как дурное, он почти не может заставить себя видеть также и хорошее. Не все сплошь было от-вратно в нашей жизни, и не каждое слово в газетах была ложь - но это загнанное, затравленное и стука-чами обложенное меньшинство воспринимало жизнь страны - целиком как отвратность, и газетные по-лосы - целиком как ложь. Напомним, что тогда не было западных передач на русском языке (да и радиоприемников ничтожно мало), что единственнную информацию житель мог получить только из наших газет и официального радио, а именно их Броневицкие и подобные ему опробовали как невылаз-ную назойную ложь или трусливую утайку. И все, что писалось о загранице, и о бесповоротной гибели западного мира в 1930-м году, и о предательстве западных социалистов, и о едином порыве всей Испа-нии против Франко (а в 1942 г. о предательском стремлении Неру к свободе для Индии - ведь это ослаб-ляло союзную английскую империю) - тоже оказалось ложью. Ненавистническая осточертелая агитация по системе "кто не с нами, тот против нас", никогда не отличала позиций Марии Спиридоновой от Нико-лая II, Леона Блюма от Гитлера, английского парламента от германского рейхстага. И почему же фанта-стические по виду рассказы о книжных кострах на германских площадях и воскрешении какого-то древнего тевтонского зверства (не забудем, что о зверстве тевтонов достаточно прилыгала и царская пропаганда в мировую войну) Броневицкий должен был отличить и выделить как правду, и в германском нацизме (обруганном почти в тех же - то есть, предельных - выражениях, как ранее Пуанкаре, Пилсуд-ский и английские консерваторы) узнать четвероногое, достойное того, которое уже четверть столетия вполне реально и во плоти душило, отравляло и когтило в кровь его самого, и Архипелаг, и русский го-род, и русскую деревню? И всякий газетный поворот о гитлеровцах - то дружеские встречи наших доб-рых часовых в гадкой Польше, и вся волна газетной симпатии к этим мужественным воинам против англо-французских банкиров, и дословные речи Гитлера на целую страницу "Правды"; то потом в единое утро (второе утро войны) взрыв заголовков, что вся Европа истошно стонет под их пятой, - только под-тверждали вертлявость газетной лжи и никак не могли бы убедить Броневицкого, что есть на земле пала-чи, сравнимые с нашими палачами, которых он-то знал истинно. И если б теперь, для убеждения, перед ним каждый день клали информационный листок Би-Би-Си, то самое большее, в чем еще можно было его убедить - что Гитлер - вторая опасность для России, но никак, при Сталине, не первая. Однако, Би-Би-Си не клало листка; а Информбюро и в день своего рождения имело столько же кредита, сколько ТАСС; а слухи, доносимые эвакуированными, тоже были не из первых рук (не из Германии, не из-под оккупации, оттуда еще ни одного живого свидетеля); а из первых рук был только Джезказганский лагерь, да 37-й год, да голод 32-го, да раскулачивание, да разгром церквей. И с приближением немецкой армии Броневицкий (и десятки тысяч других таких же одиночек) испытывали, что подходит их час - тот един-ственный неповторимый час, на который уже двадцать лет не было надежды и который единожды только и может выпасть человеку при краткости нашей жизни сравнимо с медлительными историческими пере-двигами - тот час, когда он (они) может заявить свое несогласие с происшедшим, с проделанным, про-свистанным, протоптанным по стране, и каким-то еще совсем неизвестным, неясным путем послужить гибнущей стране, послужить возрождению какой-то русской общественности. Да, Броневицкий все за-помнил и ничего не простил. И никак не могла ему быть родною та власть, которая избила Россию, дове-ла до колхозной нищеты, до нравственного вырождения и вот теперь до оглушающего военного поражения. И он задыхаясь смотрел на таких телят, как я, как мы, не в силах нас переуверить. Он ждал кого-нибудь, кого-нибудь, только на смену сталинской власти! (Известная психологическая переполю-совка: любое другое, лишь бы не тошнотворное свое! Разве можно вообразить на свете кого-нибудь хуже наших? Кстати, область была донская - а там половина населения вот так же ждала немцев.) И так, всю жизнь прожив существом неполитическим, Броневицкий на седьмом десятке решил сделать политиче-ский шаг.
     Он согласился возглавить морозовскую городскую управу...
     А там, я думаю, он быстро увидел, во что он влопался: что для пришедших Россия еще ничтожней и омерзительней, чем для ушедших. Что только соки русские нужны вурдалаку, а тело замертво пропади. Не русскую общественность предстояло вести новому бургомистру, а подручных немецкой полиции. Од-нако, уж он был насажен на ось, и оставалось ему, хорошо ли, дурно ли, а крутиться. Освободясь от од-них палачей, помогать другим. И ту патриотическую идею, которую он мнил противопоставленной идее советской, - вдруг узнал он слитою с советской: непостижимым образом она от хранившего ее меньшин-ства, как в решето, ушла к большинству - забыто было, как за нее расстреливали, и как над ней глуми-лись, и вот уж она была главный ствол чужого древа.
     Должно быть, жутко и безысходно стало ему (им). Ущелье сдвинулось и выход остался: либо в смерть, либо в каторжный приговор.
     Конечно, не все там были Броневицкие. Конечно, на этот короткий чумной пир слетелось во множе-стве и воронье, любящее власть и кровь. Но эти - куда не слетаются! Такие и к НКВД прекрасно подо-шли. Таков и Мамулов, и Дудинский Антонов, и какой-нибудь Пой-суй-шапка - разве можно себе представить палачей мерзее? Да княжествуют десятилетиями и изводят народу во сто крат. А скоро встретиться нам надзиратель Ткач - так тот и туда и сюда поспел.
     Сказав о городе, не упустим теперь и о деревне. Среди сегодняшних либералов распространено упре-кать деревню в политической тупости и консерватизме. Но довоенная деревня - вся, подавляюще вся бы-ла трезва, несравнимо трезвее города, она нисколько не разделяла обожествления батьки Сталина (да и мировой революции туда же). Она была просто нормальна рассудком, и хорошо помнила, как ей землю обещали и как отобрали; как жила она, ела и одевалась до колхозов и как при колхозах: как со двора сво-дили теленка, овечку и даже курицу; как посрамляли и поганили церкви. О тот год еще не гундосило ра-дио по избам и газеты читал не в каждой деревне один грамотей, и все эти Чжан-Цзо-лины, Макдональды или Гитлеры были русской деревне - чужими, равными и ненужными болвашками.
     В одном селе Рязанской области 3 июля 1941 г. собрались мужики близ кузни и слушали по репродук-тору речь Сталина. И как только доселе железный и такой неумолимый к русским крестьянским слезам сблажил растерянный и полуплачущий батька: "Братья и сестры!..", - один мужик черной бумажной глот-ке:
     - А-а, б...дь, а вот не хотел? - и показал репродуктору излюбленный грубый русский жест, когда секут руку по локоть и ею покачивают.
     И зароготали мужики.
     Если бы по всем селам да всех очевидцев опросить, - десять тысяч мы таких бы случаев узнали, еще и похлеще.
     Вот таково было настроение русской деревни в начале войны - и, значит, тех запасных, кто пил по-следние поллитра на полустанке и в пыли плясал с родными. А к тому же навалилось еще невиданное на русской памяти поражение, и огромные деревенские пространства до обеих столиц и до Волги и многие мужицкие миллионы мгновенно выпали из-под колхозной власти, и - довольно же лгать и ретушировать историю! - оказалось, что республики хотят только независимости! деревня - только свободы от колхозов! рабочие - свободы от крепостных Указов! И если бы пришельцы не были так безнадежно тупы и чванны, не сохраняли бы для Великогермании удобную казенную колхозную администрацию, не замыслили бы такую гнусь, как обратить Россию в колонию, - то не воротилась бы национальная идея туда, где вечно душили ей, и вряд ли пришлось бы нам праздновать двадцатипятилетие российского коммунизма. (И еще о партизанах кому-то когда-то придется рассказать, как совсем не добрым выбором шли туда окку-пированные мужики. Как поначалу они вооружались против партизан, чтоб не отдавать им хлеба и ско-та.)
     Кто помнит великий исход населения с Северного Кавказа в январе 1943 - и кто его даст аналог из мировой истории? Чтобы население, особенно сельское, уходило бы массами с разбитым врагом, с чуже-земцами, - только бы не оставаться у победивших своих, - обозы, обозы, обозы, в лютую январскую стужу с ветрами!
     Вот здесь и лежат общественные корни тех добровольческих сотен тысяч, которые даже при гитле-ровском уродстве отчаялись и надели мундир врага. Тут приходит нам пора снова объясниться о власовцах. В 1-й части этой книги читатель еще не был приготовлен принять правду всю (да всею не владею я, напишутся специальные исследования, для меня эта тема побочная). Там, в начале, пока читатель с нами вместе не прошел всего лагерного пути, ему выставлена была только насторожка, приглашенье подумать. Сейчас, после всех этапов, пересылок, лесоповалов и лагерных помоек быть может читатель станет посогласнее. В 1-й части я говорил о тех власовцах, какие взяли оружие от отчаяния, от пленного голода, от безвыходности. (Впрочем, и там задуматься: ведь немцы начали использовать русских военнопленных только для нестроевой и тыловой помощи своим войскам, и кажется это был лучший выход для тех, кто только спасался, - зачем же оружие брали и шли лоб-на-лоб против Красной армии?) А теперь, отодвигать дальше некуда, надо ж и о тех сказать, кто еще до 41-го ни о чем другом не мечтал, как только взять оружие и бить этих красных комиссаров, чекистов и коллективизаторщиков? Помните, у Ленина: "Угнетенный класс, который не стремиться к тому, чтобы научиться владеть оружием, иметь оружие, заслуживал бы лишь того, чтобы с ним обращались как с рабами" (изд. 4, том 23, стр. 85). Так вот, на гордость нашу, показала советско-германская война, что не такие-то мы рабы, как нас заплевали во всех либерально-исторических исследованиях: не рабами тянулись к сабле снести голову Сталину-батюшке (да не рабами и с этой стороны распрямились в красноармейской шинелке - эту сложную форму краткой свободы невозможно было предсказать социологически).
     Эти люди, пережившие на своей шкуре 24 года коммунистического счастья, уже в 1941-м знали то, чего не знал еще никто в мире: что на всей планете и во всей истории не было режима более злого, кро-вавого и вместе с тем более лукаво-изворотливого, чем большевистский, самоназвавшийся "советским". Что ни по числу замученных, ни по вкоренчивости на долготу лет, ни по дальности замысла, ни сквозной унифицированной тоталитарностью не может сравниться с ним никакой другой земной режим, ни даже ученический гитлеровский, к тому времени затмивший Западу все глаза. И вот - пришла пора, оружие давалось этим людям в руки - и неужели они должны были смирить себя, дать большевизму пережить свой смертельный час, снова укрепиться в жестоком угнетении - и только тогда начинать с ним борьбу (и посегодня не начатую почти нигде в мире)? Нет, естественно было повторить прием самого большевиз-ма: как он сам вгрызся в тело России, ослабленное Первой мировой войной, так и бить его в подобный же момент во Второй.
     Да уже в советско-финской войне 1939 года проявилось наше нежелание воевать. Это настроение пы-тался использовать Б. Г. Бажанов, бывший секретарь Политбюро и Оргбюро ВКЛ (б), близкий помощник Сталина: обратить пленных красноармейцев под командой русских эмигрантов-офицеров против совет-ского фронта - не для сражения, но для убеждения. Опыт оборвался внезапной капитуляцией Финляндии.
     Когда началась советско-германская война - через 10 лет после душегубской коллективизации, через 8 лет после великого украинского мора (шесть миллионов мертвых и даже не замечены соседнею Евро-пой), через 4 года после бесовского разгула НКВД, через год после кандальных законов о производстве, и все это - при 15-миллионных лагерях в стране и при ясной памяти еще всего пожилого населения о доре-волюционной жизни, - естественным движением народа было - вздохнуть и освободиться, естественным чувством - отвращение к своей власти. И не "застиг врасплох" и не "численное превосходство авиации и танков" (кстати, всеми численными превосходствами обладало РККА) так легко замыкало катастрофиче-ские котлы - по 300 тысяч (Белосток, Смоленск) и по 650 тысяч вооруженных мужчин (Брянск, Киев), разваливало целые фронты, и гнало в такой стремительный и глубокий откат армий, какого не знала Рос-сия за все 1000 лет, да наверно и ни одна страна, ни в одной войне, - а мгновенный паралич ничтожной власти, от которой отшатнулись подданные как от виснущего трупа. (Райкомы, горкомы сдувало в пять минут, и захлебнулся Сталин.) А в 1941 году это сотрясение могло пройти доконечно (к декабрю 1941 г. 60 миллионов советского населения из 150 уже было вне власти Сталина). Не зря колотился сталинский приказ (0019, 16.7.41): "На всех (!) фронтах имеются многочисленные (!) элементы, которые даже бегут навстречу противнику (!) и при первом соприкосновении с ним бросают оружие". (В Белостокском котле, начало июля 1941, при 340 тысячах пленных было 20 тысяч перебежчиков!) Положение казалось Стали-ну настолько отчаянным, что в октябре 1941 он телеграфно предлагал Черчилю высадить на советскую территорию 25-30 английских дивизий - какой коммунист глубже падал духом! Вот настроение того вре-мени: 22 августа 1941 г. командир 436-го стрелкового полка майор Конов открыто объявил своему полку, что переходит к немцам, чтобы влиться в Освободительную армию для свержения Сталина, - и пригла-сил с собой желающих. Он не только не встретил сопротивления, но весь полк пошел за ним! Уже через три недели Конов создал на той стороне добровольческий казачий полк (он сам был донским казаком). Когда он прибыл в лагерь военнопленных под Могилевым для вербовки желающих, то из 5000 тамошних пленных - 4000 тут же выразило желание идти к нему, да он их взять не мог. В лагере под Тильзитом в том же году половина советских военнопленных - 12 тыс. человек - подписали заявление, что пришла пора превратить войну в гражданскую. Мы не забыли и всенародное движение и Локтя Брянского: соз-дание автономного русского самоуправления еще до прихода немцев и независимо от них, устойчивая процветающая область из 8 районов, более миллиона жителей. Требования локотян были совершенно отчетливы: русское национальное правительство, русское самоуправление во всех занятых областях, дек-ларация о независимости России в границах 1938 г. и создание освободительной армии под русским ко-мандованием. А группа ленинградской молодежи свыше 1000 человек (студент Рутченко) вышла в леса под Гатчину, чтоб дождаться немцев и бороться против сталинского режима. (Но немцы послали их в свой тыл - шоферами и кухонными помощниками.) С хлебом-солью встречали немцев и донские стани-цы. Населению СССР до 1941 г. естественно рисовалось: приход иностранной армии - значит, сверже-ние коммунистического режима, никакого другого смысла для нас не могло быть в таком приходе. Ждали политической программы, освобождающей от большевизма.
     Разве от нас - через глушь советской пропаганды, через толщу гитлеровской армии, - легко было по-верить, что западные союзники вошли в эту войну не за свободу вообще, а только за свою западно-европейскую свободу, только против нацизма, получше использовать советские армии, а на том и кон-чить? Разве не естественней было нам верить, что наши союзники верны самому принципу свободы - и не покинут нас под тиранией худшей?.. Правда, именно эти союзники, за которых мы умирали и в 1-ю Мировую войну, уже и тогда покинули нашу армию в разгроме, спеша обернуться к своему благополу-чию. Но опыт слишком жесток, чтоб усвоиться сердцем.
     Справедливо научившись не верить советской пропаганде ни в чем, мы естественно не верили, что за басни рассказывались о желании нацистов сделать Россию - колонией, а нас - немецким рабами, такой глупости нельзя было предположить в головах ХХ века, невозможно было поверить, не испытав реально на себе. Еще и в 1942 году русское формирование в Осинторфе привлекало больше добровольцев, чем могла принять развертывающаяся часть, на Смоленщине и Белоруссии для самоохраны сельских жителей от партизан, руководимых Москвой, создалась добровольная стотысячная "народная милиция" (в испуге запрещенная немцами). Даже и весной 1943 года еще повсеместное воодушевление встречало Власова в двух его пропагандистких поездках, смоленской и псковской. Еще и тогда население ждало: когда же будет наше независимое правительство и наша независимая армия? Есть у меня свидетельство из Поже-ревицкого района Псковской области, как крестьянское население радушно относилось к тамошней вла-совской части - та часть не грабила, не дебоширила, имела старую русскую форму, помогала в уборке урожая, воспринималась как русская неколхозная власть. В нее приходили записываться добровольцы, из гражданского населения (как записывались и в Локте к Воскобойникову) - надо же задуматься - по какой нужде? ведь не из лагеря военнопленных! да немцы запрещали власовцам принимать пополнения (пусть-де записываются в полицаи). Еще в марте 1943-го в лагере военнопленных под Харьковом читали лис-товки о власовском движении (мнимом) - и 730 офицеров подписали обращение о вступлении в русскую освободительную армию - это с опытом двух полных лет войны, многие - герои сталинградской битвы, среди них комнадиры дивизий, комиссары полков! - притом лагерь был очень сытый, не голодное отчая-ние влекло их на подписи. (Но характерно для немецкой тупости: из 730 подписавших 722 так никогда до конца войны не были освобождены из лагеря и не привлечены к действию.) Даже в 1943 году за от-ступающей немецкой армией вереницами тянулись из советских областей десятки тысяч беженцев - только б не остаться под коммунизмом.
     Возьму на себя сказать: да ничего бы не стоил наш народ, был бы народом безнадежных холопов, ес-ли б в эту войну упустил хоть издали потрясти винтовкой сталинскому правительству, упустил бы хоть замахнуться да матюгнуться на Отца родного. У немцев был генеральский заговор - а у нас? Наши гене-ральские верхи были (и остались посегодня) ничтожны, растлены партийной идеологией и корыстью и не сохранили в себе национального духа, как это бывает в других странах. И только низы солдатско-мужицко-казацкие замахнулись и ударили. Это были сплошь - низы, там исчезающе мало было участие бывшего дворянства из эмиграции или бывших богатых слоев, или интеллигенции. И если бы дан был этому движению свободный размах, как он потек с первых недель войны - то это стало бы некой новой Пугачевщиной: по широте и уровню захваченных слоев, по поддержке населения, по казачьему участию, по духу - рассчитаться с вельможными злодеями, по стихийности напора при слабости руководства. Во всяком случае, движение это было куда более народным, простонародным, чем все интеллигентское "освободительное движение" с начала ХХ века и до февраля 17 г. с его мнимо-народными целями и с его октябрьскими плодами. Но не суждено было ему развернуться, а погибнуть позорно с клеймом: измена священной нашей Родине!
     Потеряли мы вкус к социальным объяснениям событий, это у нас - переверташка, когда как выгодно. А дружеский пакт с Риббентропом и Гитлером? А хорохоренье молотовское и ворошиловское перед вой-ною? И потом - оглушительная бездарность, неготовность, неумение (и трусливое бегство правительства из Москвы), и по полмиллиона войск, оставляемых в котлах - это не измена Родине? Не с большими по-следствиями? Почему же этих изменников мы так бережем в квартирах на улице Грановского?
     О-о, долга! долга! долга та скамья, на которой расселись бы все палачи и все предатели нашего народа, если б сажать их от самых... и до самых...
     На неудобное у нас не отвечают. Умалчивают. Вместо этого вот что нам вскричат:
     - Но принцип! Но самый принцип! Но имеет ли право русский человек для достижения своих полити-ческих целей, пусть кажущихся ему правильными, опереться на локоть немецкого империализма?!.. Да еще в момент беспощадной с ним войны?
     Вот, правда, ключевой вопрос: для целей, кажущихся тебе благородными, можно ли воспользоваться поддержкой воюющего с Россией немецкого империализма?
     Все единодушно воскликнут сегодня: нет! нет! нет!
     Но откуда же тогда - немецкий пломбированный вагон от Швейцарии до Швеции и с заездом (как мы теперь узнали) в Берлин? Вся печать от меньшевиков до кадетов тоже кричала: нет! нет! - а большевики разъяснили, что это можно, что даже смешно в этом укорять. Да и не один там был вагон. А летом 1918-го сколько вагонов большевики погнали из России - то с продуктами, то с золотом - и все Вильгельму в пасть! Превратить войну в гражданскую - это Ленин предложил прежде власовцев.
     - Но цели! но цели какие были?!
     А - какие?
     А ведь то - Вильгельм! кайзер! кайзерчик! То же - не Гитлер! И в России рази ж было правительство? временное...
     Впрочем, по военной запальчивости мы и о кайзере когда-то не писали иного, как "лютый" да "крово-жадный", о кайзеровских солдат незапасливо кричали, что они младенцам головы колют о камни. Но пусть - кайзер. Однако и Временное же: ЧК не имело, в затылки не стреляло, в лагеря не сажало, в колхо-зы не загоняло, мутью к горлу не подступало. Временное - тоже не сталинское.
     Пропорционально.

***

     Не то, чтоб у кого-то дрогнуло сердце, что умирают каторжные алфавиты, а просто кончалась война, острастка такая уже не была потребна, новых полицаев образоваться не могло, рабочая сила была нужна, а в каторге вымирали зря. И уже к 1945 году бараки каторжан перестали быть тюремными камерами, двери отперлись на день, параши вынесли в уборную, в санчасть каторжане получили право ходить своими ногами, а в столовую гоняли их рысью - для бодрости. И сняли блатных, объедавших каторжан, и из самих каторжан назначили обслугу. Потом и письма стали им разрешать, дважды в год.
     В годы 46-47-й грань между каторгой и лагерем стала достаточным образом стираться: политически-неразборчивое инженерное начальство, гонясь за производственным планом, стало (во всяком случае на Воркуте) хороших специалистов-каторжан переводить на обычные лагпункты, где уж ничего не остава-лось каторжанину от каторги, кроме его номера, а чернорабочую скотинку с ИТЛовских лагпунктов для пополнения совать на каторжные.
     И так засмыкали бы неразумные хозяйственники великую сталинскую идею воскрешения каторги, - если бы в 1948 году не подоспела у Сталина новая идея вообще разделить туземцев ГУЛага, отделить социально-близких блатных и бытовиков от социально-безнадежной Пятьдесят Восьмой.
     Все это было частью еще более великого замысла Укрепления Тыла (из названия видно, что Сталин готовился к близкой войне). Созданы были ОСОБЫЕ ЛАГЕРЯ <Сравни 1921 год - лагеря Особого На-значения.> с особым уставом - малость помягче ранней каторги, но жестче обычных лагерей.
     Для отличия придумали таким лагерям давать названия не по местности, а фантастическо-поэтические. Развернуты были: Горлаг (Горный Лагерь) в Норильске, Берлаг (Береговой лагерь) на Ко-лыме, Минлаг (Минеральный) на Инте, Речлаг на Печоре, Дубровлаг в Потьме, Озерлаг в Тайшете, Сте-плаг, Песчанлаг и Луглаг в Казахстане, Камышлаг в Кемеровской области.
     По ИТЛовским лагерям поползли мрачные слухи, что Пятьдесят Восьмую будут посылать в Особые лагеря уничтожения. (Ни исполнителям, ни жертвам не вступало, конечно, в голову, что для этого может понадобиться какой-нибудь там особый новый приговор.)
     Закипела работа в УРЧах <УРЧ - Учебно-Распределительная Часть.> и оперчекистских отделах. Пи-сались таинственные списки и возились куда-то на согласование. Затем подгонялись долгие красные эшелоны, подходили роты бодрого конвоя краснопогонников с автоматами, собаками и молотками, - и враги народа, выкликнутые по списку, неотклонимо и неумолимо вызывались из пригретых бараков на далекий этап.
     Но называли Пятьдесят Восьмую не всю. Лишь потом, сообразя по знакомым, арестанты поняли, кого оставляли с бытовиками на островах ИТЛ - оставили чистую 58-10, то есть простую антисоветскую аги-тацию, значит - одиночную, ни к кому не обращенную, ни с кем не связанную, самозабвенную. (И хотя почти невозможно было представить себе таких агитаторов, но миллионы их были зарегистрированы и оставлены на старых ГУЛаговских островах.) Если же агитаторы были вдвоем или втроем, если они име-ли хоть какую-нибудь наклонность к выслушиванию друг друга, к перекличке или к хору, - они имели довесок 58-11 "группового пункта" и как дрожжи антисоветских организаций ехали теперь в Особые ла-геря. Само собой ехали туда изменники Родины (58-1-а и -б), буржуазные националисты и сепаратисты (58-2), агенты мировой буржуазии (58-4), шпионы (58-6), диверсанты (58-7), террористы (58-8), вредите-ли (58-9) и экономические саботажники (58-14). Сюда же удобно помещались те военнопленные немцы (Минлаг) и японцы (Озерлаг), которых намеревались держать и после 1948 года.
     Зато в лагерях ИТЛ оставались недоносители (58-12) и пособники врага (58-3). Наоборот, каторжане, посаженные именно за пособничество врагу, ехали теперь в Особые лагеря вместе со всеми.
     Разделение было еще глубозначительнее, чем мы его описали. По каким-то непонятным признакам оставались в ИТЛ то двадцатипятилетницы-изменницы (Унжлаг), то кое-где цельные лагпункты из од-ной Пятьдесят Восьмой, включая власовцев и полицаев - не Особлаги, без номеров, но с жестоким режи-мом (например, Красная Глинка на волжской Самарской луке; лагерь Туим в Ширинском районе Хака-сии; южно-сахалинский). Лагеря эти оказались суровы, и не легче было в них жить, чем в Особлагах.
     А чтобы однажды произведенный Великий Раздел Архипелага не вернулся опять к смешению, уста-новлено было с 1949 года, что каждый новообработанный с воли туземец получает кроме приговора еще и постановление (ОблГБ и прокуратуры) в тюремном деле: в каких лагерях этого козлика постоянно со-держат.

***

     Так, подобно зерну, умирающему, чтобы дать растение, зерно сталинской каторги проросло в Особла-ги.
     Красные эшелоны по диагоналям Родины и Архипелага повезли новый контингент.
     А на Инте догадались и просто перегнали это стадо из одних ворот в другие.

***

     Чехов жаловался, что нет у нас "юридического определения - что такое каторга и для чего она нужна".
     Так то ж еще было в просвещенном ХIХ веке! А в середине ХХ-го пещерного мы и не нуждались по-нимать и определять. Решил Батька, что будет так - вот и все определение.
     И мы понимающе киваем головами.


Глава 2

Ветерок революции

     Никогда б не поверил я в начале своего срока, подавленный его непроглядной длительностью и при-шибленный первым знакомством с миром Архипелага, что исподволь душа моя разогнется; что с годами, сам для себя незаметно подымаясь на невидимую вершину Архипелага, как на гавайскую Мауна-Лоа, я оттуда взгляну совсем спокойно на дали Архипелага, и даже неверное море потянет меня своим перебле-скиванием.
     Середину срока я провел на золотом островке, где арестантов кормили, поили, содержали в тепле и чисте. В обмен за все это требовалось немного: двенадцать часов сидеть за письменным столом и угож-дать начальству.
     А я вдруг потерял вкус держаться за эти блага!.. Я уже нащупывал новый смысл в тюремной жизни. Оглядываясь, я признавал теперь жалкими советы спецнарядчика с Красной Пресни - "не попасть на об-щие любой ценой". Цена, платимая нами, показалась несоразмерной покупке.
     Тюрьма разрешила во мне способность писать, и этой страсти я отдавал теперь все время, а казенную работу нагло перестал тянуть. Дороже тамошнего сливочного масла и сахара мне стало - распрямиться.
     И нас, нескольких, "распрямили" - на этап в Особый лагерь.
     Везли нас туда долго - три месяца (на лошадях в ХIХ веке можно быстрей). Везли нас так долго, что эта дорога стала как бы периодом жизни, кажется, за эту дорогу я даже характером изменился и взгляда-ми.
     Путь наш выдался какой-то бодрый, веселый, многозначительный. В лица толкался нам свежий креп-чающий ветерок - каторги и свободы. Со всех сторон подбывали люди и случаи, убеждавшие, что правда за нами! за нами! за нами! - а не за нашими судьями и тюремщиками.
     Знакомые Бутырки встретили нас раздирающим женским криком из окна, наверное, одиночки: "Спа-сите! Помогите! Убивают! Убивают!" И вопль захлебнулся в надзирательских ладонях.
     На бутырском "вокзале" нас перемешали с новичками 49-го года посадки. У них у всех были смешные сроки - не обычные десятки, а четвертные. Когда на многочисленных перекличках они должны были отвечать о конце своего срока, то звучало издевательством: - "октября тысяча девятьсот семьдесят чет-вертого!" "февраля тысяча семьдесят пятого!"
     Отсидеть столько - казалось нельзя. Надо было кусачки добывать - резать проволоку.
     Самые эти двадцатипятилетние сроки создавали новое качество в арестантском мире. Власть выпали-ла по нам все, что могла. Теперь слово было за арестантами - слово свободное, уже нестесненное, неуг-рожаемое - то самое слово, которого всю жизнь не было у нас и которое так необходимо для прояснения и сплочения.
     Уж мы сидели в столыпине, когда из станционного репродуктора на Казанском вокзале услышали о начале корейской войны. В первый же день до полудня пройдя сквозь прочную линию обороны южноко-рейцев на 10 километров, северокорейцы уверяли, что на них напали. Последний придурковатый фрон-товик мог разобраться, что напал именно тот, кто продвинулся в первый день.
     Эта корейская война тоже возбудила нас. Мятежные, мы просили бури! Ведь без бури, ведь без бури, ведь без бури мы были обречены на медленное умирание!..
     За Рязанью красный солнечный восход с такой силой бил через оконные слепыши "вагон-зака", что молодой конвоир в коридоре против нашей решетки щурился от солнца. Конвой был как конвой: в купе натолкал нас по полтора десятка, кормил селедкой, но, правда, приносил и воды и выпустил на оправку вечером и утром, и не о чем нам было бы с ним спорить, если б этот паренек не бросил неосторожно, да даже и без злости совсем, что мы - враги народа.
     И тут поднялось! Из купе нашего и соседнего стали ему лепить:
     "Мы - враги народа, а почему в колхозе жрать нечего?"
     " Ты-то вон сам деревенский, по лицу видно, небось на сверхсрочную останешься, псом цепным, зем-лю пахать не вернешься?"
     "Если мы - враги, что ж вы воронки перекрашиваете! И возили б открыто!"
     "Эй, сынок! У меня двое таких, как ты, с войны не вернулись, а я - враг, да?"
     Ничто подобное уже давно-давно не летало через наши решетки! Кричали мы все вещи самые про-стые, слишком зримые, чтоб их опровергнуть.
     К растерявшемуся пареньку подошел сержант-сверхсрочник, но не поволок никого в карцер, не стал записывать фамилий, а пробовал помочь своему солдату отбиться. И в этом тоже нам чудились признаки нового времени - хотя какое уж там "новое" время в 1950-м! - нет, признаки тех новых отношений в тю-ремном мире, которые создавались новыми сроками и новыми политическими лагерями.
     Спор наш стал принимать вид истинного состязания аргументов. Мальчики оглядывали нас и уже не решались называть врагами народа никого из этого купе и никого из соседнего. Они пытались выдвигать против нас что-то из газет, из политграмоты - но не разумом, а слухом почувствовали, что фразы звучат фальшиво.
     "Смотри, ребята! Смотри в окно! - подали им от нас. - Вон вы до чего Россию довели!"
     А за окнами тянулась такая гнилосоломная, покосившаяся, ободранная, нищая страна (рузаевской до-рогой, где иностранцы не ездят), что если бы Батый увидел ее такой загаженной - он бы ее и завоевывать не стал.
     На тихой станции Торбеево по перрону прошел старик в лаптях. Крестьянка старая остановилась про-тив нашего окна со спущенною рамой и через решетку окна и через внутреннюю решетку долго, непод-вижно смотрела на нас, тесно сжатых на верхней полке. Она смотрела тем извечным взглядом, каким на "несчастненьких" всегда смотрел наш народ. По щекам ее стекали редкие слезы. Так стояла корявая, и так смотрела, будто сын ее лежал промеж нас. "Нельзя смотреть, мамаша", - негрубо сказал ей конвоир. Она даже головой не повела. А рядом с ней стояла девочка лет десяти с белыми ленточками в косичках. Та смотрела очень строго, даже скорбно не по летам, широко-широко открыв и не мигая глазенками. Так смотрела, что, думаю, засняла нас навек. Поезд мягко тронулся - старуха подняла черные персты и исто-во неторопливо перекрестила нас.
     А на другой станции какая-то девка в горошковом платье, очень не стесненная и не пугливая, подо-шла к нашему окну вплотную и бойко стала спрашивать, по какой мы статье и сроки какие. "Отойди" - зарычал на нее конвойный, ходивший по платформе. "А что ты мне сделаешь? Я и сама такая! На вот пачку папирос передай ребятам!" - и достала пачку из сумочки. (Мы-то уж догадались, девка эта отси-девшая. Сколько из них, бродящих как вольные, уже прошли обучение в Архипелаге!) "Отойди! Посажу!" - выскочил из вагона помначкар. Она посмотрела с презрением на его сверхсрочный лоб. "Шел бы ты на..., му...к!" Подбодрила нас: "... на них кладите, ребята!" И удалилась с достоинством.
     Вот так мы и ехали, и не думаю, чтобы конвой чувствовал себя конвоем народным. Мы ехали - и все больше зажигались и в правоте своей, и что вся Россия с нами, и что подходит время кончать, кончать это заведение.
     На Куйбышевской пересылке, где мы загорали больше месяца, тоже настигли нас чудеса. Из окон со-седней камеры вдруг раздались истеричные, истошные крики блатных (у них и скуление какое-то про-тивно-визгливое): "Помогите! Выручайте! Фашисты бьют! Фашисты!"
     Вот где невидаль! - "фашисты" бьют блатных? Раньше всегда было наоборот.
     Но скоро камеры пересортировывают, и мы узнаем: еще пока дива нет. Еще только первая ласточка - Павел Боронюк, грудь как жернов, руки - коряги, всегда готовые и к рукопожатию и к удару, сам черный, нос орлиный, скорее похож на грузина, чем на украинца. Он - фронтовой офицер, на зенитном пулемете выдержал поединок с тремя "Мессерами"; представлялся к Герою, отклонен Особым Отделом; посылался в штрафную, вернулся с орденом; сейчас - десятка, по новой поре - "детский срок".
     Блатных он успел уже раскусить за то время, что ехал из новоград-волынской тюрьмы, и уже дрался с ними. А тут в соседней камере сидел на верхних нарах и мирно играл в шахматы. Вся камера была - Пятьдесят Восьмая, но администрация подкинула двоих блатарей. Небрежно куря Беломор и идя очи-стить себе законное место на нарах у окна, Фиксатый пошутил: " Ну, так и знал, опять к бандитам поса-дили!" Наивный Велиев, еще не видавший как следует блатарей, захотел его подбодрить: "Да нет Пятьдесят Восьмая. А ты?" "А я - растратчик, ученый человек!" Согнав двоих, блатари бросили свои мешки на законные места, и пошли вдоль камеры просматривать чужие мешки и придираться. И Пятьде-сят Восьмая - нет! она еще не была нова, она не сопротивлялась. Шестьдесят мужчин покорно ждали, пока к ним подойдут и ограбят. Есть завораживающее какое-то действие в этой наглости блатных, не до-пускающих встретить сопротивления. (Да и расчет, что начальство всегда за них.) Боронюк продолжал как будто переставлять фигуры, но уже ворочал своими грозными глазищами и соображал, как драться. Когда один блатной остановился против него, он свешенной ногой с размаху двинул ему ботинком в морду, соскочил, схватил прочную деревянную крышку параши и второго блатного оглушил этой крыш-кой по голове. Так и стал поочередно бить их этой крышкой, пока она разлетелась - а крестовина там бы-ла из бруска-сороковки. Блатные перешли к жалости, но нельзя отказать, что в их воплях был и юмор, смешную сторону они не упускали: "Что ты делаешь? Крестом бьешь!" "Ты ж здоровый, что ты человека обижаешь?" Однако, зная им цену, Боронюк продолжал бить, и тогда-то один из блатарей кинулся кри-чать в окно: "Помогите! Фашисты бьют!"
     Блатари этого так не забыли, несколько раз потом угрожали Боронюку: "От тебя трупом пахнет! Вместе поедем!" Но не нападали больше.
     И с суками тоже было вскоре столкновение у нашей камеры. Мы были на прогулке, совмещенной с оправкой, надзирательница послала суку выгонять наших из уборной, тот гнал, но его высокомерие (по отношению к "политическим"!) возмутило молоденького, нервного, только что осужденного Володю Гершуни, тот стал суку одергивать, сука свалил паренька ударом. Прежде бы так и проглотила это Пять-десят Восьмая, сейчас же Максим-азербайджанец (убивший своего предколхоза) бросил в суку камень, а Боронюк двинул его по челюсти, тот полосанул Боронюка ножом (помошники надзора ходят с ножами, это у нас неудивительно) и бежал под защиту надзора, Боронюк гнался за ним. Тут всех нас быстро за-гнали в камеру, и пришли тюремные офицеры - выяснить кто и пугать новыми сроками за бандитизм (о суках родных у эмведистов всегда сердце болит). Боронюк кровью налился и выдвинулся сам: "Я этих сволочей бил и буду бить, пока жив!". Тюремный кум предупредил, что нам, контрреволюционерам, гор-диться нечем, а безопасней держать язык за зубами. Тут выскочил Володя Гершуни, почти еще мальчик, взятый с первого курса - не однофамилец, а родной племянник того Гершуни, начальника боевой группы эсеров. "Не смейте звать нас контрреволюционерами! - по-петушиному закричал он куму. - Это уже про-шло. Сейчас мы опять ре-волю-ционеры! только против советской власти!"
     Ай, до чего ж весело! Вот дожили! И тюремный кум лишь морщится и супится, все глотает. В карцер никого не берут, офицеры-тюремщики бесславно уходят.
     Оказывается, можно так жить в тюрьме? - драться? огрызаться? громко говорить то, что думаешь? Сколько же мы лет терпели нелепо! Добро того бить, кто плачет! Мы плакали - вот нас и били.
     Теперь в этих новых легендарных лагерях, куда нас везут, где носят номера, как у нацистов, но где будут, наконец, одни политические, очищенные от бытовой слизи - может быть, там и начнется такая жизнь? Володя Гершуни, черноглазый, с матово-бледным заостренным лицом, говорит с надеждой: "Вот приедем в лагерь, разберемся, с кем идти". Смешной мальчик! Он серьезно предполагает, что застанет там сейчас оживленный многооттеночный партийный разброд, дискуссии, программы, подпольные встречи? "С кем идти"! Как будто нам оставили этот выбор! Как будто за нас не решили составители республиканских версток на арест и составители этапов.
     В нашей длинной-предлинной камере - бывшей конюшне, где вместо двух рядов ясель установились две полосы двухэтажных нар, в проходе столбишки из кривоватых стволов подпирают старенькую кры-шу, чтоб не рухнула, а окошки по длинной стене тоже типично-конюшенные, чтоб только сена не зало-жить мимо ясель (и еще эти окошки загорожены намордниками) - в нашей камере человек сто двадцать, и кого только не наберется. Больше половины - прибалтийцы, люди необразованные, простые мужики: в Прибалтике идет вторая чистка, сажают и ссылают всех, кто не хочет добровольно идти в колхозы, или есть подозрение, что не захочет. Затем немало западных украинцев - ОУН овцев, <Организация Украин-ских Националистов.> и тех, кто дал им раз переночевать и кто накормил их раз. Затем из Российской Советской Федеративной - меньше новичков, больше повторников. Ну и, конечно, сколько-то иностран-цев.
     Всех нас везут в одни и те же лагеря (узнаем у нарядчика - в Степной лагерь). Я всматриваюсь в тех, с кем свела судьба, и стараюсь вдуматься в них.
     Особенно прилегают к моей душе эстонцы и литовцы. Хотя я сижу с ними на равных правах, мне так стыдно перед ними, будто посадил их я. Неиспорченные, работящие, верные слову, недерзкие - за что и они втянуты на перемол под те же проклятые лопасти? Никого не трогали, жили тихо, устроенно и нрав-ственнее нас - и вот виноваты в том, что хочется нам кушать, виноваты в том, что живут у нас под лок-тем и отгораживают от нас море.
     "Стыдно быть русским!" - воскликнул Герцен, когда мы душили Польшу. Вдвое стыдней мне сейчас перед этими незабиячливыми беззащитными народами.
     К латышам у меня отношение сложнее. Тут - рок какой-то. Ведь они это сами сеяли.
     А украинцы? Мы давно не говорим - "украинские националисты", мы говорим только "бендеровцы", и это слово стало у нас настолько ругательным, что никто и не думает разбираться в сути. (Еще говорим - "бандиты" по тому усвоенному нами правилу, что все в мире, кто убивает за нас - "партизаны", а все, кто убивает нас - "бандиты", начиная с тамбовских крестьян 1921 года.)
     А суть та, что хотя когда-то, в Киевский период, мы составляли единый народ, но с тех пор его разо-рвало, и веками шли врозь и вкось наши жизни, привычки, языки. Так называемое "воссоединение" было очень трудной, хотя может быть и искренней чьей-то попыткой вернуться к прежнему братству. Но пло-хо потратили мы три века с тех пор. Не было в России таких деятелей, кто б задумался, как свести до-родна украинцев и русских, как сгладить рубец между ними. (А если б не было рубца, так не стали бы весной 1917 года образовываться украинские комитеты и Рада потом.)
     Большевики до прихода к власти приняли вопрос без затруднений. В "Правде" 7 июня 1917 года Ле-нин писал: "мы рассматриваем Украину и другие невеликорусские области как аннексированные рус-ским царем и капиталистами". Он написал это, когда уже существовала Центральная Рада. А 2 ноября 17 года была принята "Декларация прав народов России" - ведь не в шутку же? ведь не в обман заявили, что имеют право народы России на самоопределение вплоть до отделения? Полугодом позже советское пра-вительство просило кайзеровскую Германию посодействовать Советской России в заключении мира и определении точных границ с Украиной - и 14 июня 1918 г. Ленин подписал такой мир с гетманом Ско-ропадским. Тем самым он показал, что вполне примирился с отделением Украины от России - даже если Украина будет при этом монархической!
     Но странно. Едва только пали немцы перед Антантой (что не могло иметь влияния на принципы на-шего отношения к Украине!), за ними пал и гетман, а наших силенок оказалось побольше, чем у Петлю-ры (вот еще ругательство: "петлюровцы". А это были украинские горожане и крестьяне, которые хотели устроиться жить без нас) - мы сейчас же перешли признанную нами границу и навязали единокровным братьям свою власть. Правда, еще 15-20 лет потом мы усиленно и даже с нажимом играли на украинской мове и внушали братьям, что они совершенно независимы и могут от нас отделиться, когда угодно. Но как только они захотели это сделать в конце войны, мы объявили их "бендеровцами", стали ловить, пы-тать, казнить и отправлять в лагеря. (А "бендеровцы", как и "петлюровцы", это все те же украинцы, кото-рые не хотят чужой власти. Узнав, что Гитлер не несет им обещанной свободы, они и против Гитлера воевали всю войну, но мы об этом молчим, это так же невыгодно нам, как Варшавское восстание 1944 г.)
     Почему нас так раздражает украинский национализм, желание наших братьев говорить и детей воспи-тывать, и вывески писать на своей мове? Даже Михаил Булгаков (в "Белой гвардии") поддался здесь не-верному чувству. Раз уж мы не слились до конца, раз уж мы разные в чем-то (довольно того, что это ощущают они, меньшие!) - очень горько! но раз уж это так? раз упущено время и больше всего упущено в 30-е и 40-е годы, обострено-то больше всего не при царе, а после царя! - почему нас так раздражает их желание отделиться? Нам жалко одесских пляжей? черкасских фруктов?
     Мне больно писать об этом: украинское и русское соединяются у меня и в крови, и в сердце и в мыс-лях. Но большой опыт дружественного общения с украинцами в лагерях открыл мне, как у них наболело. Нашему поколению не избежать заплатить за ошибки старших.
     Топнуть ногой и крикнуть "мое!" - самый простой путь. Неизмеримо трудней произнести: "кто хочет жить - живите!" Нельзя и в конце ХХ века жить в том воображаемом мире, в котором голову сломил наш последний недалекий император. Как ни удивительно, но не сбылись предсказания Передового Учения, что национализм увядает. В век атома и кибернетики он почему-то расцвел. И подходит время нам, нра-вится или не нравится, - платить по всем векселям о самоопределении, о независимости - самим платить, а не ждать, что будут нас жечь на кострах, в реках топить и обезглавливать. Великая ли мы нация, мы должны доказать не огромностью территории, не числом подопечных народов, - но величием поступков. И глубиною вспашки того, что нам останется за вычетом земель, которые жить с нами не захотят.
     С Украиной будет чрезвычайно больно. Но надо знать их общий накал сейчас. Раз не уладилось за ве-ка - значит, выпало проявить благоразумие нам. Мы обязаны отдать решение им самим - федералистам или сепаратистам, кто из них кого убедит. Не уступить - безумие и жестокость. И чем мягче, чем терпи-мее, чем разъяснительнее мы будем сейчас, тем больше надежды восстановить единство в будущем.
     Пусть поживут, попробуют. Они быстро ощутят, что не все проблемы решаются отделением. <Из-за того, что в разных областях Украины - разное соотношение тех, кто считает себя русским и кто - украин-цем, и кто - никем не считает, - тут будет много сложностей. Может быть, по каждой области понадо-бится свой плебисцит и потом льготное и бережное отношение ко всем, желающим переехать. Не вся Украина в ее сегодняшних формальных советских границах есть действительно Украина. Какие-то лево-бережные области безусловно тяготеют к России.>
     Мы почему-то долго живем в этой длинно-конюшенной камере, и нас все никак не отправят в наш Степлаг. Да мы и не торопимся: нам весело здесь, а там будет - только хуже.
     Без новостей нас не оставляют - каждый день приносят какую-то газетенку половинного размера, мне достается читать ее всей камере вслух, и я читаю ее с выражением, там есть что выразить.
     В эти дни как раз исполняются десятилетия освобождения Эстонии, Латвии и Литвы. Кое-кто пони-мает по-русски, переводит остальным (я делаю паузы), и те воют, просто воют со всех нар, нижних и верхних, услышав, какая в их странах впервые в истории установилась свобода и процветание. За каж-дым из этих прибалтов (а их во всей пересылке добрая треть) остался разоренный дом, и хорошо, если еще семья, а то и семья другим этапом едет в ту же Сибирь.
     Но больше всего, конечно, волновали пересылку сообщения из Кореи. Сталинский блицкриг там со-рвался. Уже скликались добровольцы ООН. Мы воспринимали Корею как Испанию третьей мировой вой-ны. (Да наверно как репетицию Сталин ее и задумал.) Эти солдаты ООН особенно нас воодушевляли: что за знамя! - кого оно не объединит? Прообраз будущего всечеловечества!
     Так тошно нам было, что мы не могли подняться выше своей тошноты. Мы не могли так мечтать, так согласиться: пусть мы погибнем, лишь были бы целы все те, кто сейчас из благополучия равнодушно смотрит на нашу гибель. Нет, мы жаждали бури!
     Удивяться: что за циничное, что за отчаянное состояние умов? И вы могли не думать о военных бед-ствиях огромной воли? - Но воля-то нисколько не думала о нас! - Так вы что ж: могли хотеть мировой войны? - А давая всем этим людям в 1950 году сроки до середины 70-х - что же им оставили хотеть, кроме мировой войны?
     Мне самому сейчас дико вспоминать эти наши тогдашние губительные ложные надежды. Всеобщее ядерное уничтожение ни для кого не выход. Да и без ядерного: всякая военная обстановка лишь служит оправданием для внутренней тирании, усиляет ее. Но искажена будет моя история, если я не скажу прав-ды - что чувствовали мы в то лето.
     Как поколение Ромена Роллана было в молодости угнетено постоянным ожиданием войны, так наше арестантское поколение угнетено было ее отсутствием - и только это будет полной правдой о духе Осо-бых политических лагерей. Вот как нас загнали. Мировая война могла принести нам либо ускоренную смерть (стрельба с вышек, отрава через хлеб и бациллами, как делали немцы), либо все же свободу. В обоих случаях - избавление гораздо более близкое, чем конец срока в 1975 году.
     На это и был расчет Пети П-ва. Петя П-в был в нашей камере последний живой человек из Европы. Сразу после войны все камеры забиты были этими русаками, возвращавшимися из Европы. Но кто тогда приехал - давно в лагерях или уже в земле, остальные зареклись, не едут - а этот откуда? Он добровольно вернулся на родину в ноябре 1949 года, когда уже нормальные люди не возвращались.
     Война застигла его под Харьковом учеником ремесленного училища, куда он был мобилизован на-сильно. Так же насильно немцы повезли их, подростков, в Германию. Там он и пробыл "оst-овцем" до конца войны, там же сформировалась и его психология: надо стараться жить легко, а не работать, как за-ставляют с малолетства. На Западе, пользуясь европейской доверчивостью и пограничной нестесненно-стью, П-в угонял французские автомобили в Италию, итальянские - во Францию и продавал со скидкой. Во Франции его, однако, выследили и арестовали. Тогда он написал в советское посольство, что желает вернуться в дорогое ему отечество. П-в рассуждал так: французскую тюрьму придется отбыть до послед-него дня, а могут дать лет десять. В Советском же Союзе за измену родине дадут двадцать пять - но уже падают первые капли третьей мировой войны; Союз, дескать, не простоит и трех лет, выгоднее сесть в советскую тюрьму. Друзья из посольства явились немедленно и прижали Петю П-ва к сердцу. Француз-ские власти охотно уступили вора. <Говорят, французская статистика показала, будто между 1-й и 2-й мировыми войнами самая низкая преступность среди национальных групп была у русских эмигрантов. Напротив, после второй мировой войны самая высокая, из национальных групп, преступность оказалась опять-таки у русских - у советских граждан, попавших во Францию.> Человек тридцать собралось в по-сольстве таких и близких к таким. Их с комфортом доставили на пароходе в Мурманск, распустили по городу погулять и в течении суток поодиночке всех переловили.
     Теперь в камере Петя заменял нам западные газеты (он подробно читал процесс Кравченко), театр (на щеках и губах он ловко исполнял западную музыку) и кино (рассказывал и передавал в жестах западные фильмы).
     До чего на Куйбышевской пересылке было вольно! Камеры порой встречались в общем дворе. С пере-гоняемыми по двору этапами можно было переговариваться под намордники. Идя в уборную, можно бы-ло подойти и к открытым (с решетками, но без намордников) окнам семейного барака, где сидели женщины со многими детьми (это все из той же Прибалтики и Западной Украины слали в ссылку). А между двумя камерами-конюшнями была скважина, называлась "телефон", там с утра до вечера лежало по охотнику с двух сторон и переговаривались о новостях.
     Все эти вольности нас пуще раззадоривали, мы прочней ощущали под ногами землю, а под ногами наших охранников, казалось, она начинала припекать. И, гуляя во дворе, мы запрокидывали головы к бе-лесо-знойному июльскому небу. Мы бы не удивились и нисколько не испугались, если бы клин чужезем-ных бомбардировщиков выполз бы на небо. Жизнь была нам уже не в жизнь.
     Встречно ехавшие с пересылки Карабас привозили слухи, что там уже вывешивают листовки: "До-вольно терпеть!" Мы накаляли друг друга таким настроением - и жаркой ночью в Омске, когда нас, рас-паренное, испотевшее мясо, месили и впихивали в воронок, мы кричали надзирателям из глубины: "Подождите, гады! Будет на вас Трумен! Бросят вам атомную бомбу на голову!" И надзиратели трусливо молчали. Ощутимо и для них рос наш напор и, как мы ощущали, наша правда. И так уж мы изболелись по правде, что не жаль было и самим сгореть под одной бомбой с палачами. Мы были в том предельном состоянии, когда нечего терять.
     Если этого не открыть - не будет полноты об Архипелаге 50-х годов.
     Омский острог, знавший Достоевского, - не какая-нибудь сколоченная из теса наспех ГУЛаговская пересылка. Это - екатерининская грозная тюрьма, особенно ее подвалы. Не придумаешь лучших декора-ций для фильма, чем камера здешнего подвала. Квадратное окошечко - это вершина наклонного колодца, там, наверху, выходящего на поверхность земли. По трехметровой глубине этого проема видно, что тут за стены. И потолка-то в камере нет, а глыбой нависают сходящиеся своды. И мокра одна стена: насачи-вается вода из почвы, подтекает на пол. Утром и вечером здесь темно, ярким днем - полутьма. Крыс нет, но чудится, что ими пахнет. И хотя своды свисают так низко, что до них местами достаешь рукой - умудрились тюремщики и сюда встроить двухэтажные нары, нижний настил едва над полом, у щиколот-ки.
     Этот острог должен был бы, кажется, подавить те смутные бунтарские предчувствия, которые росли в нас на распущенной Куйбышевской пересылке. Но нет! Вечером при лампочке ватт на пятнадцать, сла-бенькой как свеча, лысый старик Дроздов, ктитор одесского кафедрального собора, становится у глуби оконного колодца и слабым голосом, но с чувством кончающейся жизни, поет старую революционную песню:

     Как дело измены, как совесть тирана
     Осенняя ночка черна.
     Чернее той ночи встает из тумана
     Видением грозным - тюрьма!

     Он поет только для нас, но тут хоть и громко кричи - не услышат. При пении бегает острый кадык под сухой бронзой его шейной кожи. Он поет и вздрагивает, он вспоминает и пропускает через себя несколь-ко десятилетий русской жизни - и дрожь его передается нам:

     Хоть тихо внутри, но тюрьма - не кладбище,
     И ты, часовой, не плошай!

     В такой тюрьме да такую песню! <Очень не хватало Шостаковичу перед Одиннадцатой симфонией послушать эту песню здесь! Либо вовсе б он ее не тронул, либо выразил бы ее современный, а не умер-ший смысл. Еще двадцать пять. Где уж теперь двадцать пять! - в каторжном лагере он был обречен кон-чить невдолге.> Все - в лад. Все в лад тому, что ждет наше арестантское поколение.
     Потом мы раскладываемся спать в этой желтой полутьме, холоде и сырости. Ну, а кто ж бы нам тис-нул роман? И раздается голос - Ивана Алексеевича Спасского, какой-то сводный голос всех героев Дос-тоевского. Это голос срывается, задыхается, никогда не покоен, кажется в любую минуту может перейти в плач, крик боли. Самый примитивненький роман Брешко-Брешковского, вроде "Красной мадонны", звучит как эпос о Роланде в изложении этого голоса, проникнутого верой, страданием и ненавистью. И уж там правда это, или чистый вымысел, но в память нашу врезается как эпос - Виктор Воронин, его пе-ший бросок на полтораста километров к Толедо и снятие осады с крепости Альказар.
     Да не последний из романов составила бы и жизнь самого Спасского. Юношей он был участником Ледяного похода. Воевал всю гражданскую войну. Эмигрировал в Италию. Окончил русскую балетную школу за границей, кажется у Карасавиной, а у какой-то из русских графинь учился изящному столярно-му мастерству (потом в лагере удивил нас, сделавши себе миниатюрный инструмент, и вырабатывая на-чальству такую тонкую легкую мебель, с плавными кривыми линиями, что они только рты разевали. Правда уж, столик делал месяц). С балетом гастролировал по Европе. Был оператором итальянской кино-хроники во время испанской войны. Майором итальянской армии под чуть измененным именем Джио-ванни Паски командовал батальоном - и летом 1942 года опять пришел на тот же Дон. Тут батальон его вскоре попал в окружение, хотя в общем русские еще отступали. Спасский думал бы биться насмерть, но итальянские мальчики, составлявшие батальон, стали плакать - они хотели жить! Майор Паски поколе-бался и вывесил белый флаг. Сам-то с собой он кончить мог, но теперь раззадоривало хоть немного по-смотреть советских. Он прошел бы обычный плен и через четыре года был бы в Италии, однако русская душа его не выдержала, он разговорился с офицерами, взявшими его. Роковая ошибка! Если ты по несча-стью русский - скрывай это как дурную болезнь, иначе тебе не сдобровать! Сперва его держали год на Лубянке. Потом три года - в интернациональном лагере в Харькове (испанцы, итальянцы, японцы - был и такой). И когда уже он отсидел четыре года - не засчитав этих четырех, ему отвесили еще двадцать пять. Где уж теперь двадцать пять! - в каторжном лагере он был обречен кончить невдолге.
     Омская тюрьма, потом Павлодарская, принимали нас потому, что в городах этих - важное упущение! - до сих пор не было специализированных пересылок. В Павлодаре даже - о, позор! - не оказалось и ворон-ка, и нас от вокзала до тюрьмы, много кварталов, гнали колонной, не стесняясь населения - как это было до революции и в первое десятилетие после нее. В кварталах, проходимых нами, еще не было ни мосто-вых, ни водопровода, одноэтажные домики утопали в сером песке. Собственно город начинался с двух-этажной белокаменной тюрьмы.
     Но по ХХ веку тюрьма эта внушала не ужас, а чувство покоя, не страх, а смех. Просторный мирный двор, кое-где поросший жалкой травкой и нестрашно как-то разделенный заборчиком на прогулочные коробки. Окна камер второго этажа перекрещены редкой решеткой, не закрыты намордниками - стано-вись на подоконник и изучай местность. Прямо внизу, под ногами, между стеной тюрьмы и внешней стеной-оградой, изредка, чем-нибудь потревоженный, пробежит, проволакивая цепь свою, огромный пес и гулко гавкнет раза два. Но он тоже совсем не тюремный, не страшный, не дрессированная против лю-дей овчарка, а желто-белый, лохматый, вроде дворняги (есть в Казахстане такая порода собак) и, кажется, уже стар изрядно. Он похож на тех добродушных стариков, лагерных надзирателей, которых переводили сюда из армии, и которые, не скрывая, тяготились собачьей охранной службой.
     Дальше за стеной сразу видна улица, и ларек с пивом, и все, кто там ходят, стоят - или принесли в тюрьму передачу или ждут возврата тары. А еще дальше - кварталы, кварталы таких одноэтажных доми-ков, и изгиб Иртыша и даже заиртышские дали.
     Какая-то живая девушка, которой только что вернули с вахты пустую корзину из-под передачи, под-няла голову, завидела нас в окне и наши приветственные помахивания, но виду не подала. Пристойным шагом, чинно зашла за пивной ларек, что ее не просматривали с вахты, а там вдруг порывисто вся изме-нилась, корзину опустила, машет, машет нам обеими вскинутыми руками, улыбается! Потом быстрыми петлями пальца показывает: "пишите, пишите записки!", и - дугой полета: "бросайте, бросайте мне!", и - в сторону города: "отнесу, передам!". И распахнула обе руки: "что еще вам? чем помочь? Друзья!"
     Это было так искренне, так прямодушно, так непохоже на нашу замордованную волю, на наших замо-роченных граждан! - да в чем же дело??? Время такое настало? Или это в Казахстане так? здесь ведь по-ловина - ссыльных...
     Милая бесстрашная девушка! Как быстро ты прошла, как верно усвоила притюремную науку! Какое счастье (да не слезы ли в уголке глаза?), что еще есть вы, такие!.. Прими наш поклон, безымянная! Ах, весь наш народ был бы такой! - ни черта б его не сажали! заели бы проклятые зубья!
     У нас, конечно, были в телогрейках обломки грифеля. И обрывки бумаги. И штукатурки можно было отколупнуть кусок, ниточкой записку привязать и добросить вполне. Но решительно не о чем было нам просить ее в Павлодаре! И мы только кланялись ей и помахивали приветственно.
     Нас везли в пустыню. Даже непритязательный деревенский Павлодар скоро припомнится нам как сверкающая столица.
     Теперь нас принял конвой Степного лагеря (но, к счастью, не джез-каз-ганского лаготделения; всю дорогу мы заклинали судьбу, чтобы не попасть на медные рудники). За нами пригнали грузовики с над-строенными бортами и с решетками в передней части кузова, которыми автоматчики защищены от нас, как от зверей. Нас тесно усадили на пол кузова со скрюченными ногами, лицами назад по ходу, и в таком положении качали и ломали на ухабах восемь часов. Автоматчики сидели на крыше кабины, и дула ав-томатов всю дорогу держали направленными нам в спины.
     В кабинах грузовиков ехали лейтенанты, сержанты, а в нашей кабине - жена одного офицера с дев-чушкою лет шести. На остановках девочка выпрыгивала, бежала по луговым травам, собирала цветы, звонко кричала маме. Ее ничуть не смущали ни автоматы, ни собаки, не безобразные головы арестантов, торчащие над бортами кузовов, наш страшный мир не омрачал ей луга и цветов, даже из любопытства она на нас не посмотрела ни разу... Я вспомнил тогда сына старшины Загорской спецтюрьмы. Его люби-мая игра была: заставить двух соседских мальчишек взять руки за спину (иногда связывал им руки) и ид-ти по дороге, а он с палкой шел рядом и конвоировал их.
     Как отцы живут, так дети играют...
     Мы пересекли Иртыш. Мы долго ехали заливными лугами, потом ровнейшей степью. Дыхание Ир-тыша, свежесть степного вечера, запах полыни охватывали нас в минуты остановок, когда улегались вихри светло-серой пыли, поднимаемой колесами. Густо опудренные этой пылью, мы смотрели назад (поворачивать голову было нельзя), молчали (разговаривать было нельзя) - и думали о лагере, куда мы едем, с каким-то сложным нерусским названием. Мы читали его на своих "делах" с верхней полки сто-лыпина вверх ногами - ЭКИБАСТУЗ, но никто не мог вообразить, где он есть на карте, и только подпол-ковник Олег Иванов помнил, что это угледобыча. Представлялось даже, что это где-то недалеко от границ Китая (и некоторые радовались тому, не успев привыкнуть, что Китай еще гораздо хуже, чем мы.) Кавторанг Бурковский (новичок и 25-летник, он еще диковато на всех смотрел, ведь он коммунист и по-сажен по ошибке, а вокруг - враги народа; меня он признавал лишь за то, что я - бывший советский офи-цер и в плену не был) напомнил мне забытое из университетского курса: перед днем осеннего равноденствия протянем по земле полуденную линию, а 23 сентября вычтем высоту кульминации солнца из девяноста - вот и наша географическая широта. Все-таки утешение, хотя долготы не узнать.
     Нас везли и везли. Стемнело. По крупнозвездному черному небу теперь ясно было, что везли нас на юго-юго-запад.
     В свете фар задних автомобилей плясали клочки пыльного облака, взбитого всюду над дорогой, но видимого только в фарах. Возникало странное марево: весь мир был черен, весь мир качался, и только эти частицы пыли светились, кружились и рисовали недобрые картины будущего.
     На какой край света? В какую дыру везли нас, где суждено нам делать нашу революцию?
     Подвернутые ноги так затекли, будто были уже и не наши. Лишь под полночь приехали мы к лагерю, обнесенному высоким деревянным заплотом, освещенному в черной степи и близ черного спящего по-селка ярким электричеством вахты и вокруг зоны.
     Еще раз перекликнув по делам - "...марта тысяча девятьсот семьдесят пятого!" - на оставшиеся эти четверть столетия нас ввели сквозь двойные высоченные ворота.
     Лагерь спал, но ярко светились все окна всех бараков, будто там брызжела жизнь. Ночной свет - зна-чит, режим тюремный. Двери бараков были заперты извне тяжелыми висячим замками. На прямоуголь-никах освещенных окон чернели решетки.
     Вышедший помбыт был облеплен лоскутами номеров.
     Ты читал в газетах, что в лагерях у фашистов на людях бывают номера?


Глава 3

Цепи, цепи...

     Но наша горячность, наши забегающие ожидания быстро оказались раздавлены. Ветерок перемен дул только на сквозняках - на пересылках. Сюда же, за высокие заборы Особлагов, он не задувал. И хотя ла-геря состояли из одних только политических - никакие мятежные листовки не висели на столбах.
     Говорят, в Минлаге кузнецы отказались ковать решетки для барачных окон. Слава им, пока не на-званным! Это были люди. Их посадили в БУР. Отковали решетки для Минлага - в Котласе. И никто не поддержал кузнецов.
     Особлаги начинались с той же бессловесной и даже угодливой покорности, которая была воспитана тремя десятилетиями ИТЛ.
     Пригнанным с полярного Севера этапам не пришлось порадоваться казахстанскому солнышку. На станции Новорудное они спрыгивали из красных вагонов - на красноватую же землю. Это была та джез-казканская медь, добыванья которой ничьи легкие не выдерживали больше четырех месяцев. Тут же, на первых провинившихся, радостные надзиратели продемонстрировали свое новое оружие: наручники, не применявшиеся в ИТЛ - блестяще никелированные наручники, массовый выпуск которых был налажен в Советском Союзе к тридцатилетию Октябрьской революции (на каком-то заводе делали их рабочие с се-деющими усами, образцовые пролетарии нашей литературы - ведь не сами же Сталин и Берия делали их?). Эти наручники были тем замечательны, что их можно было забивать на большую тугость: была в них металлическая пластинка с зубчиками, и надетые уже наручники забивали на коленях конвоира так, чтобы больше зубчиков вошло в замок и было бы больней. Тем самым наручники из предохранителя, сковывающего действия, превращались в орудия пытки, они сдавливали кисти, с острой постоянной бо-лью и часами так держали, да все за спиной, на вывернутых руках. Еще особо был разработан прием за-жима наручников по четырем пальцам, это причиняло острую боль в суставах пальцев.
     В Берлаге наручниками пользовались истово: за всякую мелочь, за неснятые шапки перед надзирате-лем. Надевали наручники (руки назад) и ставили около вахты. Руки затекали, мертвели, и взрослые муж-чины плакали: "Гражданин начальник, больше не буду! Снимите наручники!" (Там были славные порядки, в Берлаге, - не только в столовую шли по команде, но по команде входили за стол, по команде садились, по команде опускали ложки в баланду, по команде вставали и выходили.)
     Легко было кому-то пером черкнуть: "Создать Особлаги! Доложить проект режима к такому-то числу!" А ведь каким-то труженикам-тюрьмоведам (и душеведам, и знатокам лагерной жизни) надо было по пунктам продумать: что еще можно завинтить подосаднее? чем еще можно нагрузить понадрывнее? в чем еще можно утяжелить и без того не льготную жизнь туземца-зэка? Переходя из ИТЛ в Особлаги, эти животные должны были сразу почувствовать строгость и тяжесть - но ведь прежде кому-то надо по пунк-там изобрести!
     Ну, естественно усили меры охраны. Во всех Особлагах были добавочно укреплены зонные полосы, натянуты лишние нитки колючки и еще спирали Бруно рассыпаны в предзоннике. По пути следования рабочих колонн на всех важных перекрестках и поворотах заранее ставились пулеметы и залегали пуле-метчики.
     В каждом лагпункте была каменная тюрьма - БУР. <Я и дальше буду звать ее БУР, как говорили у нас, по привычке ИТЛ, хотя это не совсем верно - это была именно лагерная тюрьма.> С сажаемых в БУР обязательно снимались телогрейки: мучение холодом было важной особенностью БУРа. Но и каждый барак был тюрьмой, потому что окна все зарешечены, на ночь вносились параши и запирались двери. И еще в каждой зоне были один-два штрафных барака, имевших усиленную охрану, свою особую малень-кую зонку в зоне; они запирались тотчас после прихода арестантов с работы - по образцу ранней каторги. (Вот это - и были собственно БУРы, но у нас назывались режимками.)
     Затем совершенно откровенно заимствовали ценный гитлеровский опыт с номерами: заменить фами-лию заключенного, "я" заключенного, личность заключенного - номером, так что один от другого отлича-ется уже не всей человеческой особенностью, а только плюс-минус единичкой в однообразном ряду. И эта мера может стать гнетущей - но если ее очень последовательно до конца провести. Так и пытались. Всякий новопоступающий, "сыграв на рояле" в спецчасти лагеря (то есть, оставив отпечатки пальцев, как это делалось в тюрьмах, а в ИТЛ не делалось), надевал на шею веровочку с дощечкой. На дощечке наби-рался его номер, вроде Щ-262, (в Озерлаге было теперь и "Ы", ведь короток алфавит!), и в таком виде его фотографировал фотограф спецчасти. (Эти все фотографии еще где-нибудь храняться! Мы еще их уви-дим!)
     Дощечку снимали с шеи арестанта (ведь не собака же он), а взамен давали четыре (в иных лагерях - три) белых тряпочки размером сантиметров 8 на 15. Эти тряпочки он должен был пришить себе в места, установленные не во всех лагерях одинаково, но обычно - на спине, на груди, надо лбом на шапку, еще на ноге или на руке. <Эта фотография (фото 3) и та, что в начале книги - сделаны уже в ссылке, но и те-логрейка, и номера - живые, лагерные и приемы - именно те. Весь Экибастуз я проходил с номером Щ-232, в последние же месяцы приказали мне сменить на Щ-262. Эти номера я и вывез тайно из Экибасту-за, храню и сейчас.> В ватной одежде на этих установленных местах заранее производилась порча - в лагерных мастерских отдельные портные отряжались на порчу новых вещей: фабричная ткань выреза-лась квадратиком, обнажая исподнюю вату. Это делалось для того, чтобы зэк не мог при побеге отпороть номера и выдать себя за вольняшку. В других лагерях еще проще: номер вытравлялся хлоркой на одежде.
     Велено было надзирателям окликать заключенных только по номерам, а фамилий не знать и не пом-нить. И довольно жутко было бы, если б они выдержали - да они не выдержали (русский человек - не не-мец), и уже на первом году стали сбиваться и кого-то звать по фамилиям, а потом все больше. Для облегчения надзирателям прибивалась на вагонке соответственно каждому спальному месту - фанерная бирка, и на ней - номер спящего тут. Так, и не видя номеров на спящем, надзиратель всегда мог его ок-ликнуть, а в отсутствии его знать, на чьей койке нарушение. Надзирателям открывалась и такая полезная деятельность: или тихо отпереть замок и тихо войти в барак перед подъемом и записать номера вставших прежде времени, или же ворваться в барачную секцию точно по подъему и записывать тех, кто еще не встал. В обоих случаях можно было сразу назначать карцеры, но больше полагалось в Особлагах требо-вать объяснительных записок - и это при запрете иметь чернила и ручки и при никаком снабжении бума-гой. Система объяснительных записок - тягучая, нудная, противная, была неплохим изобретением, тем более, что у лагерного режима хватало для этого оплачиваемых лоботрясов и времени для разбора. Не просто тебя сразу наказывали, а требовали письменно объяснить: почему твоя койка плохо застелена; как ты допустил, что покосилась на гвозде бирка с твоим номером; почему запачкался номер на твоей тело-грейке и почему ты своевременно не привел его в порядок; почему ты оказался с папиросой в секции; почему не снял шапку перед надзирателем. <Дорошевич удивился на Сахалине, что арестанты снимают шапку перед начальником тюрьмы. А мы обязаны были снимать при встрече каждого рядового надзира-теля.ю Глубокомыслие этих вопросов делало письменный ответ на них для грамотных еще даже мучи-тельней, чем для неграмотных. Но отказ писать записку приводил к устрожению наказания! Записка писалась, чистотою и четкостью уважительно к Работникам Режима, относилась барачному надзирате-лю, затем рассматривалась ПомНачРежима или НачРежима, и писалось на ней письменное же определе-ние наказания.
     Так же и в бригадных ведомостях полагалось писать номера прежде фамилий - вместо фамилий? но боязно было отказаться от фамилий! как-никак, фамилия - это верный хвост, своей фамилией человек ущемлен навек, а номер - это дуновение, фу - и нет. Вот если б номера на самом человеке выжигать или выкалывать! - но до этого дойти не успели. А могли бы, шутя могли бы, не много и оставалось.
     И тем еще рассыпался гнет номеров, что не в одиночках же мы сидели, не одних надзирателей слы-шали - а друг друга. Друг друга же арестанты не только никогда по номерам не называли, а даже не заме-чали их (хотя кажется, как не заметить эти кричащие белые тряпки на черном? когда много вместе нас собиралось - на развод, на проверку, обилие номеров пестрило, как логарифмическая таблица - но только свежему взгляду) - настолько не замечали, что о самых близких друзьях и бригадниках никогда не знали, какой у них номер, свой только и помнили. (Среди придурков встречались пижоны, которые очень сле-дили за аккуратной и даже кокетливой пришивкой своих номеров, с подвернутыми краями, мелкими стежками, покрасивее. Извечное холуйство! Мы с друзьями, наоборот, старались, чтобы номера выгляде-ли на нас как можно более безобразно.)
     Режим Особлагов был рассчитан на полную глухость: на то, что отсюда никто никому не пожалуется, никто никогда не освободится, никто никуда не вырвется. (Ни Освенцим, ни Катынь не научили хозяев нисколько.) Поэтому ранние Особлаги это - Особлаги с палками. Чаще не сами надзиратели носили их (у надзирателей были наручники!), а доверенные из зэков - коменданты и бригадиры, но бить могли всласть и с полного одобрения начальства. В Джезказгане перед разводом становились у двери барака нарядчики с дубинками и по-старому кричали: "Выходи без последнего!!" (читатель давно уже понял, почему по-следний если и оказывался, то тут же его как бы уже и не было.) б В Спасске в 1949-м что-то однако хру-стнуло. Бригадиров созвали к "штабу" и велели сложить дубинки. Предложено впредь обходиться без них.ю Поэтому же начальство мало огорчалось, если скажем, зимний этап из Карбаса в Спасск - 200 че-ловек - замерз по дороге, уцелевшие забили все палаты и проходы санчасти, гнили заживо с отвратитель-ной вонью и доктор Колесников ампутировал десятки рук, ног и носов. б Этот доктор Колесников был из числа "экспертов", незадолго до того подписавших лживые выводы Катынской комиссии (то есть, что не мы убивали там польских офицеров). За это и посажен он был сюда справедливым Провидением. А за что властью? Чтоб не проболтался Мавр, дальше стал ненужен.ю Глухость была такая надежная, что знаменитый начальник Спасского режима капитан Воробьев и его подручные сперва "наказали" заклю-ченную венгерскую балерину карцером, затем наручниками, а в наручниках изнасиловали ее.
     Режим замыслен был неторопливо проникающий в мелочи. Вот, например, запрещалось иметь чьи-то фотографии, не только свои (побег!), но и близких. Их отбирали и уничтожали. Староста женского барака в Спасске, пожилая женщина, учительница, поставила на столике портретик Чайковского, надзиратель изъял и дал ей трое суток карцера. "Да ведь это портрет Чайковского!" - "Не знаю кого, но не положено женщинам в лагере иметь мужские портреты." - В Кенгире разрешено было получать крупу в посылках (отчего ж не получать?), но также неукоснительно запрещено было ее варить, и если зэк пристраивался где-нибудь на двух кирпичах, надзиратель опрокидывал котелок ногой, а виновного заставлял тушить огонь руками. (Правда, потом построили сарайчик для варки, но через два месяца печь разрушили и рас-положили там офицерских свиней и лошадь опера Беляева).
     Однако, вводя разные режимные новинки, хозяева не забывали и лучшего опыта ИТЛ. В Озерлаге ка-питан Мишин, начальник лагпункта, привязывал отказчиков к саням и так волок их на работу.
     А в общем режим получился настолько удовлетворителен, что прежние исходные каторжане содер-жались теперь в Особлагах на общих равных основаниях, в общих зонах, и только отличались другими буквами на номерных нашлепках. (Ну, разве что при нехватке бараков, как в Спасске, назначали им для жилья сараи и конюшни.)
     Так Особлаги, не названные официально каторгой, стали ее правопреемником и наследником, слились с нею.
     Но чтобы режим хорошо усваивался арестантами - надо обосновать его еще и правильной работой и правильной едой.
     Работа для Особлагов выбиралась тяжелейшая из окружающей местности. Как верно заметил Чехов: "в обществе и отчасти в литературе установился взгляд, что настоящая самая тяжкая и самая позорная каторга может быть только в рудниках. Если бы в "Русских женщинах" Некрасова герой... ловил бы для тюрьмы рыбу или рубил лес - многие читатели остались бы неудовлетворенными". (Только о лесоповале, Антон Павлович, за что уж так пренебрежительно? Лесоповал, - ничего, подходит). Первые отделения Степлага, с которых он начинался, все были на добыче меди (1-е и 2-е Отделения - Рудник, 3-е - Кенгир, 4-е - Джезказган). Бурение было сухое, пыль пустой породы вызывала быстрый силикоз и туберкулез. б По закону 1886 года работы, вредно действующие на здоровье, не разрешалось даже по выбору самих арестантов. Заболевших арестантов отправляли умирать в знаменитый Спасск (под Карагандою) - "все-союзную инвалидку" Особлагов.
     О Спасске можно бы сказать и особо.
     В Спасск присылали инвалидов - конченных инвалидов, которых уже отказывались использовать в своих лагерях. Но, удивительно! - переступив целебную зону Спасска, инвалиды разом обращались в полноценных работяг. Для полковника Чечева, начальника всего Степлага, Спасское лагерное отделение было из самых любимых. Прилетев сюда из Караганды на самолете, дав себе почистить сапоги на вахте, этот недобрый коренастый человек шел по зоне и присматривался, кто еще у него не работает. Он любил говорить: "Инвалид у меня во всем Спасске один - без двух ног. Но и он на легкой работе - посыльным работает". Одноногие все использовались на сидячей работе: бой камня на щебенку, сортировка щепы. Ни костыли, ни даже однорукость не были препятствием к работе в Спасске. Это Чечев придумал - четы-рех одноруких (двух с правой рукою и двух с левой) ставить на носилки. Это у Чечева придумали - вруч-ную крутить станки мехмастерских, когда не было электроэнергии. Это Чечеву нравилось - иметь "своего профессора", и биофизику Чижевскому он разрешил устроить в Спасске лабораторию (с голыми стола-ми). Но когда Чижевский из последних бросовых материалов разработал маску против силикоза для джезкаганских работяг, - Чечев не пустил ее в производство. Работают без масок, и нечего мудрить. Должна же быть оборачиваемость контингента.
     В конце 1948 года в Спасске было около 15 тысяч зэков обоего пола. Это была огромная зона, столбы ее то поднимались на холмы, то опускались в лощины, и угловые вышки не видели друг друга. Посте-пенно шла работа саморазгораживания: зэки строили внутренние стены и отделяли зоны женскую, рабо-чую, чисто-инвалидную (так было стеснительнее для внутрилагерных связей и удобнее для хозяев). Шесть тысяч человек ходило работать на дамбу за 12 километров. Так как они были все-таки инвалиды, то шли туда более двух часов и более двух часов назад. К этому следует прибавить 11-часовой рабочий день. (Редко кто выдерживал на той работе два месяца). Следующая крупная работа была - каменоломни, они находились в самых зонах (на острове - свои ископаемые!), и в женской, и в мужской. В мужской зоне карьер был на горе. Там после отбоя взрывали камень аммоналом, а днем инвалиды молотками раз-бивали глыбы. В женской зоне аммонала не применяли, а женщины рылись до пластов вручную кирка-ми, а потом дробили камень большими молотками. Молотки у них, конечно, соскакивали с рукояток, а новые ломались, а для насадки надо было отправлять в другую зону. Тем не менее, с каждой женщины требовали норму - 0,9 кубометра в день, а так как выполнить ее они не могли, то и получали долго штрафной паек - 400 граммов, пока мужчины не научили их перед сдачей перетаскивать камень из ста-рых штабелей в новые. Напомним, что вся эта работа производилась не только инвалидами и не только без единого механизма, но в суровые степные зимы (до 30-35 градусов мороза с ветром) еще и в летней одежде, потому что неработающим (то есть инвалидам) не полагается на зиму выдавать теплую одежду. П-р вспоминает, как она в такой мороз, почти неодетая, орудовала над камнем с огромным молотком. - Польза этой работы для Отечества особенно выясняется, если мы доскажем, что камень женского карьера почему-то оказался негоден для строительства и в некий день некий начальник распорядился, чтобы женщины весь добытый ими за год камень теперь засыпали бы назад в карьер, подрыли землею и разве-ли бы парк (до парка, конечно, не дошло). - В мужской зоне камень был хорош, доставка же его на место строительства совершалась так: после проверки весь строй (сразу тысяч около восьми, кто еще в этот день был жив) гнали в гору, а назад допускали только с камнями. В выходной такая инвалидная прогулка совершалась дважды - утром и вечером.
     Затем шли такие работы: самозагораживание; строительство поселка для лагерщиков и конвоиров (жилые дома, клуб, баня, школа); работа на полях и огородах.
     Урожай с тех огородов тоже шел на вольных, а зэкам доставалась лишь свекловичная ботва: ее приво-зили возами на машинах, сваливали в кучи близ кухни, там она мокла, гнила, и оттуда кухонные рабочие вилами таскали ее в котлы. (Это несколько напоминает кормление домашнего скота?..) Из этой ботвы варилась постоянная баланда, к ней добавлялся один черпачок кашицы в день. Вот огородная спасская сценка: человек полтораста зэков, сговорясь, ринулись разом на один такой огород, легли и грызут с гряд овощи. Охрана сбежалась, бьет их палками, а они лежат и грызут.
     Хлеба давали неработающим инвалидам 550, работающим - 650.
     Еще не знал Спасск медикаментов (на такую ораву где взять! да и все равно им подыхать) и постель-ных принадлежностей. В некоторых бараках вагонки сдвигались и на сдвоенных щитах ложились уже не по двое, а по четверо впритиску.
     Да, еще же была работа! Каждый день 110-120 человек выходило на рытье могил. Два студебекера возили трупы в обрешетках, откуда руки и ноги выпячивались. Даже в летние благополучные месяцы 1949 года умирало по 60-70 человек в день, а зимой по сотне (считали эстонцы, работавшие при морге).
     (В других Особлагах не было такой смертности, и кормили лучше, но и работы же покрепче, ведь не инвалиды - это читатель уравновесит уже сам.)
     Все это было в 1949 (тысяча девятьсот сорок девятом) году - на тридцать втором году Октябрьской революции, через четыре года после того, как кончилась война и ее суровые необходимости, через три года после того, как закончился Нюрнбергский процессе и все человечество узнало об ужасах фашист-ских лагерей и вздохнуло с облегчением: "это не повторится!.." б Я предвижу волнение читателя и спешу его заверить: все эти Чечев, и Мишин, и Воробьев, и надзиратель Новгородов живут хорошо; Чечев - в Караганде, генерал в отставке. Никто из них не был судим и не будет. А за что их судить? Ведь они про-сто выполняли приказ. Нельзя же их сравнить с нацистами, которые просто выполняли приказ. А если они делали что сверх приказа - так ведь от чистоты идеологии, с полной искренностью, просто по неве-дению, что Берия, "верный соратник великого Сталина" - также и агент международного империализ-ма.ю
     Если ко всему этому режиму еще добавить, что с переездом в Особлаг почти прекращалась связь с волей, с ожидающей тебя и твоих писем женой, с детьми, для которых ты превращался в миф (два пись-ма в год, - но не отправлялись и эти, куда вложил ты лучшее и главное, собранное за месяцы. Кто смеет проверить цензорш, сотрудниц МГБ? Они часто облегчали себе работу - сжигали часть писем, чтобы не проверять. А что твое письмо не дошло - всегда можно свалить на почту. В Спасске позвали как-то аре-стантов отремонтировать печь в цензуре - те нашли там сотни неотправленных, но еще и не сожженных писем - забыли цензоры поджечь. Вот обстановка Особлага - печники еще боялись об этом рассказывать друзьям! - гебисты могли с ними быстро расправиться... Эти цензорши МГБ, для своего удобства сжи-гавшие душу узников, - были ли они гуманнее тех эсесовок, собиравших кожу и волосы убитых?). А уж о свиданиях с родственниками в Особлагах и не заикались - адрес лагеря был зашифрован и не допуска-лось приехать никому.
     Если еще добавить, что хемингуэевский вопрос иметь или не иметь почти не стоял в Особлагах, он со дня создания их был уверенно разрешен в пользу не иметь. Не иметь денег и не получать зарплаты (в ИТЛ еще можно было заработать какие-то гроши, здесь - ни копейки). Не иметь смены обуви или одеж-ды, ничего для поддевания, утепления или сухости. Белье (и что то было за белье! - вряд ли хемингуэев-ские бедняки согласились бы его натянуть) менялось два раза в месяц, одежда и обувь - два раза в год, кристальная аракчеевская ясность. (Не в первые дни лагеря, но позже, наладили вечную камеру хранения - до дня "освобождения", считалось важным проступком не сдать туда какой-либо собственной носиль-ной вещи: это была подготовка к побегу, карцер, следствие). Не иметь никаких продуктов в тумбочке (а утром стоять в очереди в продуктовую каптерку, чтобы сдать их, вечером - чтобы получить - тем самым удачно занимались еще оставшиеся свободными для ума утренние и вечерние получасы). Не иметь ниче-го рукописного, не иметь чернил, химических и цветных карандашей, не иметь чистой бумаги свыше одной ученической тетради. Не иметь в конце концов и книг. (В Спасске отбирали собственные книги при приеме арестанта в лагерь. У нас сперва разрешалось иметь одну-две, но однажды вышел мудрый указ: зарегистрировать все собственные книги в КВЧ, поставить на титульном листе "Степлаг. Лагпункт N..." Все книги без штампа будут впредь отбираться как незаконные, книги же со штампом будут счи-таться библиотечными и уже не принадлежат владельцу.)
     Если еще напомнить, что в Особлагах настойчивее и чаще, чем в ИТЛ, производились обыски (еже-дневный тщательный выходной и входной (фото 3); планомерные обыски бараков с поднятием полов, выламыванием печных колосников, выламыванием досок у крылечек; затем еще тюремного типа по-вальные личные обыски с раздеванием, перещупыванием, отпарыванием подкладок, подметок). Что со временем стали выпалывать в зоне всю траву дочиста ("чтобы не прятали в траве оружия"). Что выход-ные дни занимались хозяйственными работами в зоне.
     Все это вспомнив, пожалуй, не удивишься, что ношение номеров было далеко не самым чувствитель-ным или язвительным способом унизить достоинство арестанта. Когда Иван Денисович говорит, что "они не весят, номера", это вовсе не утеря чувства достоинства (как упрекали гордые критики, сами но-меров не носившие, да ведь и не голодавшие), - это просто здравый смысл. Досада, причиняемая нам но-мерами, была не психологическая, не моральная (как рассчитывали хозяева ГУЛага) - а практическая досада, что под страхом карцера надо было тратить досуг на пришивку отпоровшегося края, подновлять цифры у художников, а изодравшиеся при работе тряпки - целиком менять, изыскивать где-то новые лос-куты.
     Для кого номера были действительно самой дьявольской из здешних затей - это для истовых сектан-ток некоторых сект. Такие были в женском лаготделении близ станции Суслово (Камышлаг), - женщин, сидевших за религию, там вообще была - треть. Ведь прямо же все предсказано Апокалипсисом:
     13, 16 - ...положено будет начертание на правую руку или на чело их.
     И эти женщины отказывались носить номера! - печать сатаны! не соглашались они и давать свою под-пись (сатане же) за казенное обмундирование. Администрация лагеря (начальник Управления - генерал Григорьев, начальник ОЛПа майор Богуш) проявила достойную твердость! - она велела раздеть этих жен-щин до сорочек, снять с них обувь (надзирательницы-комсомолки все сделали) - чтобы зима помогла принудить бессмысленных фанатичек принять казенное обмундирование и нашить номера. Но и в мороз женщины ходили по зоне босиком и в сорочках, а не соглашались отдать душу сатане!
     И перед этим духом (конечно, реакционным, мы-то люди просвещенные, мы бы не стали так возра-жать против номеров!) - администрация сдалась, вернула сектанткам их носильные вещи - и они надели их без номеров! (Елена Ивановна Усова так и проходила все 10 лет в своем, одежда и белье истлели уже, сползали с плеч - но не могла бухгалтерия выдать ей ничего казенного без расписки!)
     Еще досаждали нам номера тем, что, крупные, они легко прочитывались издали конвоем. Конвой все-гда нас видел только на расстоянии, возможном для автоматной изготовки и выстрела, никого из нас по фамилиям, разумеется, не знал, и, одинаково одетых, не различал бы если б не наши номера. Теперь же конвоиры примечали, кто в колонне разговаривал, или путал пятерки, или рук не держал назад, или под-нял что-нибудь с земли - и достаточно было рапорта начкара в лагерь, чтобы виновника ждал карцер.
     Конвой был еще одной силой, сжимающей воробышка нашей жизни в жмых. Эти "краснопогонники", регулярные солдаты, эти сынки с автоматами были силой темной, нерассуждающей, о нас не знающей, никогда не принимающей объяснений. От нас к ним ничто не могло перелететь, от них к нам - окрики, лай собак, лязг затворов и пули. И всегда были правы они, а не мы.
     В Экибастузе на подсыпке железнодорожного полотна, где зоны нет, а есть оцепление, один зэк в доз-воленной черте ступил несколько шагов, чтобы взять свой хлеб из брошенной куртки - а конвоир вски-нулся и убил его. И он был, конечно, прав. И получить мог только благодарность. И, конечно, не раскаивается по сей день. А мы ничем не выразили возмущения. И, разумеется, не писали никуда (да ни-кто б нашей жалобы и не пропустил).
     19 января 1951 года наша колонна в пятьсот человек подошла к объекту АРМу. С одной стороны была зона, и тут уже не стояло солдат. Вот-вот должны были впускать нас в ворота. Вдруг заключенный Ма-лой (а на самом деле - рослый широкоплечий парень) ни с того, ни с сего отделился от строя и как-то за-думчиво пошел на начальника конвоя. Впечатление было, что он не в себе, что он сам не понимает, что делает. Он не поднял руки, он не сделал ни одного угрожающего жеста, он просто задумчиво пошел. На-чальник конвоя, франтоватый гаденький офицер - перепугался и стал задом наперед бежать от Малого, что-то визгливо крича и никак не умея вынуть пистолета. Против Малого быстро выдвинулся сержант-автоматчик и за несколько шагов дал ему очередь в грудь и живот, тоже медленно отходя. И Малой, пре-жде чем упасть, еще шага два продолжал свое медленное движение, а из спины его, по следу невидимых пуль, вырвались видимые клочки ваты из телогрейки. Но хотя Малой упал, а мы, вся остальная колонна, не шевельнулись, начальник конвоя так был перепуган, что выкрикнул солдатам боевую команду, и со всех сторон захлопали автоматы, полосуя чуть выше наших голов, застучал пулемет, развернутый зара-нее на позиции, во много голосов, состязаясь в истеричности, нам кричали: "Ложись! Ложись! Ложись!" И пули пошли ниже, ниже, в проволоку зоны. Мы, полтысячи, не бросились на стрелков, не смяли их, а все повалились ничком и так, уткнувшись лицами в снег, в позорном, беспомощном положении, в это крещенское утро дольше четверти часа лежали как овцы - всех нас они шутя могли бы перестрелять и не несли бы ответа: ведь попытка к бунту!
     Такие мы были подавленные жалкие рабы на первом и втором году особых лагерей - и о периоде этом довольно сказано в "Иване Денисовиче".
     Как же это сложилось? Почему многие тысячи этой скотинки, Пятьдесят Восьмой, - но ведь полити-ческих же, черт возьми? Но ведь теперь-то - отделенных, выделенных, собранных вместе - теперь-то, ка-жется, политических? - вели себя так ничтожно? так покорно?
     Эти лагеря и не могли начаться иначе. И угнетенные, и угнетатели пришли из ИТЛовских лагерей, и десятилетия рабской и господской традиции стояли и за теми и за другими. Образ жизни и образ мыслей переносился вместе с живыми людьми, они притепляли и поддерживали его друг в друге, потому что ехали по несколько сот человек с одного лаготделения. На новое место они привозили с собой всеобщую внушенную уверенность, что в лагерном мире человек человеку - крыса и людоед, и не бывает иначе. Они привозили в себе интерес к одной лишь своей судьбе и полное равнодушие к судьбе общей. Они ехали, готовые к беспощадной борьбе за захват бригадирства, за теплые придурочьи места на кухне, в хлеборезке, в каптерках, в бухгалтерии и при КВЧ.
     Но когда на новое место едет одиночка, он в своих расчетах устроиться там может полагаться только на случайную удачу и на свою бессовестность. Когда же долгим этапом, две-три-четыре недели везут в одном вагоне, моют в одних пересылках, ведут в одном строю уже довольно сталкивавшихся лбами, уже хорошо оценивших друг в друге и бригадирский кулак, и умение подползать к начальству, и умение ку-сать из-за угла, и умение тянуть "налево", отворачивая от работяг, - когда вместе этапируют уже спев-шееся кубло придурков, - естественно, им не предаваться свободолюбивым мечтам, а дружно перенести эстафету рабства, сговориться, как они будут захватывать ключевые посты в новом лагере, оттесняя при-дурков из других лагерей. А работяги темные, вполне смирившиеся со своей корявой темной судьбой, сговариваются, как им на новом месте составить бригаду получше да подпасть под сносного бригадира.
     И все эти люди бесповоротно забыли не только то, что каждый из них - человек, и несет в себе Божий огонь, и способен на высшую участь, но забыли даже, что спину можно бы и разогнуть, что простая сво-бода есть такое же право человека, как воздух, что все они - так называемые политические, и вот теперь остаются промеж себя.
     Правда, толика блатных все-таки среди них была: отчаявшись удержать своих любимцев от частых побегов (82-я статья УК давала за побег только до двух лет, а у воров бывали уже десятки и сотни на-плюсованных, отчего ж не бежать, коли некому унять?) власти решились клепать им за побег 58-14, то есть экономический саботаж.
     Таких блатных ехало в Особые лагеря в общем очень мало, в каждом этапе горстка, но, по их кодексу, вполне достаточно, чтобы вести себя дерзко, нагло, ходить в комендантах с палками (как те два азербай-джанца в Спасске, зарубленные потом) и помогать придуркам утверждать на новых островах Архипелага все то же черно-говенное знамя рабских подлых истребительно-трудовых лагерей.
     Экибастузский лагерь был создан за год до нашего приезда - в 1949 году, и все тут так и сложилось по подобию прежнего, как оно было принесено в умах лагерников и начальства. Были комендант, помко-менданта и старшие бараков, кто кулаками, кто доносами изнимавшие своих подданных. Был отдельный барак придурков, где на вагонках и за чаем дружески решались судьбы целых объектов и бригад. Были (благодаря особому устройству финских бараков) отдельные кабины в каждом бараке, которые занима-лись, по чину, одним или двумя привилегированными зэками. И нарядчики били в шею, и бригадиры - по морде, и надзиратели - плетками. И подобрались наглые мордастые повара. И всеми каптерками за-владели свободолюбивые кавказцы. А прорабские должности захватила группка проходимцев, которые считались все инженерами. А стукачи исправно и безнаказанно носили свои доносы в оперчасть. И, год назад начатый с палаток, лагерь имел уже и каменную тюрьму - однако еще не достроенную и потому сильно переполненную: очереди в карцер с уже выписанным постановлением приходилось ожидать по месяцу и по два - беззаконие, да и только! - очередь в карцер! (Мне был присужден карцер, так я и не до-ждался очереди.)
     Правда, за этот год уже поблекли блатные (точнее суки, поскольку не пренебрегали лагерными поста-ми). Уже как-то почувствовалось, что нет им настоящего размаха - нет блатной молодежи, пополнения, не скачет никто на цирлах. Что-то у них не срабатывало. Комендант Магеран, когда начальник режима представлял его выстроившемуся лагерю, еще пытался смотреть с мрачной бодростью; но уже неуверен-ность владела им, и скоро бесславно сошла его звезда.
     На наш этап, как и на всякий новый, был сделан натиск уже в первой приемной бане. Банщики, па-рикмахеры и нарядчики были напряжены и дружно налетали на каждого, кто пытался сделать хотя бы робкое возражение против рваного белья, или холодной воды, или порядка прожарки. Они только и жда-ли таких возражений и налетали сразу несколько, как псы, нарочито, кричали повышенно громко: "Здесь вам не Куйбышевская пересылка!" и совали к носу откормленные кулаки. (Это психологически очень верно. Голый человек десятикратно беззащитен против одетых. И если новый этап припугнуть в первой бане, он будет уже и в лагерной жизни ущемлен).
     Тот самый студент Володя Гершуни, который предполагал в лагере, осмотревшись, понять, "с кем ид-ти", был в первый же день поставлен укреплять лагерь - копать яму под столб освещения. Он был слаб, не одолел нормы. Помбыт Батурин, из сук, тоже притихающий, но еще не притихщий, обозвал его пира-том и ударил в лицо. Гершуни бросил лом и вовсе ушел от ямки. Он пошел в комендатуру и объявил: "сажайте, на работу больше не пойду, пока ваши пираты дерутся" (его этот "пират" особенно обидел с непривычки). Посадить его не отказались, он отсидел в два приема 18 суток карцера (делается это так: сперва выписывается 5 или 10 суток, а потом по окончании срока не освобождают, ждут, чтобы заклю-ченный начал протестовать и ругаться - и тут-то "законно" втирают ему второй карцерный срок). После карцера ему, за буйство, выписали еще два месяца БУРа, то есть, в той же тюрьме сидеть, но получать горячее, пайку по выработке и ходить на известковый завод. Видя, что погрязает все глубже, Гершуни пытался спастись теперь через санчасть, он еще не знал цену ее начальнице мадам Дубинской. Он пред-полагал, что предъявит свое плоскостопие и его освободят от далеких хождений на известковый. Но его и в санчасть отказались вести, экибастузский БУР не нуждался в амбулаторном приеме. Чтобы все-таки туда попасть, Гершуни, наслушавшись, как надо протестовать, по разводу остался на нарах в одних каль-сонах. Надзиратели "Полундра" (психованный бывший морячок) и Коненцов стащили его за ноги с нар и так, в кальсонах, поволокли на развод. Они волокли, а он руками хватался за лежащие там камни, подго-товленные к кладке, - чтобы удержаться за них. Уж Гершуни согласен был на известковый и только кри-чал "дайте брюки надеть!" - но его волокли. На вахте, задерживая весь четырехтысячный развод, этот слабый мальчик кричал: "Гестаповцы! Фашисты!" и отбивался, не давая надеть наручников. Все же По-лундра и Коненцов согнули ему голову до земли, и надели наручники, и теперь толкали идти. Их и на-чальника режима лейтенанта Мачеховского не смущало, смущало почему-то самого Гершуни - как это он через весь поселок пойдет в кальсонах. И он отказался идти! Рядом стоял курносый собаковод-конвоир. Запомнилось Володе, как он тихо ему буркнул: "Ну, что бушуешь, становись в колонну. Посидишь у ко-стра, неужто работать будешь?" И крепко держал свою собаку, которая из рук его рвалась, чтобы достичь Володиного горла, она же видела, что этот пацан сопротивляется голубым погонам! Володю сняли с раз-вода, повели назад, в БУP. Pуки в наручниках за спиной стягивало ему все больнее, а надзиратель-казак держал за горло и тыкал коленом под вздох. Потом бросили его на пол, кто-то сказал профессионально-деловито: "Так его бейте, чтоб у...лся!" и его стали бить сапогами, попадая и по виску, пока он не потерял сознания. Через день вызвали к оперуполномоченному и стали мотать ему дело о намерении террора - ведь, когда волокли его, он хватался за камни! Зачем?
     На другом разводе так же сопротивлялся идти Твердохлеб, он и голодовку объявил - на сатану рабо-тать не будет! Презирая его голодовку и его забастовку, тащили и его силком, только из простого барака, и Твердохлеб мог дотянуться и бить стекла. Разбиваемые стекла резко звенели на всю линейку, мрачно аккомпанируя счету нарядчиков и надзирателей.
     Аккомпанируя тягучему однообразному тону наших дней, недель, месяцев, лет.
     И никакого просвета не предвиделось. Не задумано было просвета в плане МВД, когда эти лагеря соз-давались.
     Мы, четверть сотни новоприбывших, большей частью западные украинцы, сбились в одну бригаду и удалось договориться с нарядчиками иметь бригадира из своих - того же Павла Боронюка. Получилась из нас бригада смирная, работящая (западных украинцев, недавно от земли, еще не коллективизированной, не подгонять надо было, а впору, пожалуй, удерживать!) Дней несколько мы считались чернорабочими, но скоро объявились у нас каменщики-мастера, а другие взялись подучиться, и так мы стали бригадой каменщиков. Кладка получалась хорошо. Начальство это заметило, и сняло нас с жилого объекта - с по-стройки домов для вольных, оставило в зоне. Показали бригадиру кучу камней у БУРа - тех самых, за ко-торые цеплялся Гершуни, пообещали, что камни с карьера будут подвозить непрерывно. И объяснили, что тот БУР, который стоит, это только половина БУРа, а нужно теперь пристроить такую же вторую по-ловину, и это сделает наша бригада.
     Так, на позор наш, мы стали строить тюрьму для себя.
     Стояла долгая сухая осень - за весь сентябрь и за половину октября не выпало ни дождика. Утром бы-вало тихо, потом поднимался ветер, к полудню крепчал, к вечеру стихал опять. Иногда этот ветер был постоянен - он дул тонко, щемяще и особенно давал чувствовать эту щемящую ровную степь, откры-вающуюся нам даже с лесов Бура - ни поселок с первыми заводскими зданиями, ни военный городок конвоя, ни тем более наша еще проволочная зона не закрывали от нас беспредельности, бесконечности, совершенной ровности и безнадежности этой степи, по которой только первый рядок едва ошкуренных телефонных столбов пошел на северо-восток к Павлодару. Иногда ветер вдруг брался крутой, за час на-дувал холоду из Сибири, заставлял натянуть телогрейки и еще бил и бил в лицо крупным песком и мелкими камушками, которые мел по степи. Да уж не обойтись, проще повторить стихотворение, которое я написал в те дни на кладке БУРа.

     КАМЕНЩИК.

     Вот - я каменщик. Как у поэта сложено,
     Я из камня дикого кладу тюрьму.
     Но вокруг - не город. Зона. Огорожено.
     В чистом небе коршун реет настороженно.
     Ветер по степи!!. И нет в степи прохожего,
     Чтоб спросить меня: кладу - кому?
     Стерегут колючкою, псами, пулеметами -
     Мало! Им еще в тюрьме нужна тюрьма...
     Мастерок в руке. Размеренно работаю,
     И влечет работа по себе сама.
     Был майор. Стена не так развязана.
     Первых посадить нас обещал.
     Только ль это! Слово вольно сказано.
     На тюремном деле - галочка проказою,
     Что-нибудь фигурной скобкой сообща.
     Вперекличь дробят и тешут молотки проворные.
     За стеной стена растет, меж стенами стена...
     Шутим, закурив у ящика растворного,
     Ждем на ужин - хлеба, каш добавка вздорного -
     А с лесов, меж камня - камер ямы черные,
     Чьих-то близких мук немая глубина.
     И всего-то нить у них одна - автомобильная
     Да с гуденьем проводов недавние столбы...
     Боже мой! Какие мы бессильные!
     Боже мой! Какие мы рабы!

     Рабы! Не потому даже, что, боясь угроз майора Максименко, клали камни вперехлест и цементу чест-но, чтобы нельзя было легко эту стену разрушить будущим узникам. А потому что, действительно, хотя мы не выполняли и ста процентов нормы - бригаде, клавшей тюрьму, выписывались дополнительные, и мы не швыряли их майору в лицо, а съедали. А товарищ наш Володя Гершуни сидел в уже отстроенном крыле БУРа. А Иван Спасский, без всяких проступков, за какую-то неведомую галочку, уже сидел в ре-жимке. И из нас еще многим предстояло посидеть в этом самом БУРе, в этих самых камерах, которые мы так аккуратно надежно выкладывали. И в самое время работы, когда мы быстро поворачивались с рас-твором и камнями, вдруг раздались выстрелы в степи. Скоро к вахте лагеря, близ нас, подъехал воронок (самый настоящий, городской, он состоял в штате конвойной части, только на боках не было расписано для сусликов "Пейте советское шампанское!"). Из воронка вытолкнули четверых - избитых, окровавлен-ных; двое спотыкались, одного тянули; только первый, Иван Воробьев, шел гордо и зло.
     Так провели беглецов под нашими ногами, под нашими подмостьями - и завели в правое, уже готовое крыло БУРа.
     А мы - клали камни...
     Побег! Что за отчаянная смелость! - не имея гражданской одежды, не имея еды, с пустыми руками - пройти зону под выстрелами - и бежать - в открытую безводную бесконечную голую степь! Это даже не замысел - это вызов, это гордый способ самоубийства. И вот на какое сопротивление только и способны самые сильные и смелые из нас!
     А мы... кладем камни.
     И обсуждаем. Это - уже второй побег за месяц. Первый тоже не удался, но тот был глуповатый. Васи-лий Брюхин (прозванный "Блюхер"), инженер Мутьянов и еще один бывший польский офицер выкопали в мехмастерских под комнатой, где работали, яму в один кубометр, с запасом еды засели туда и пере-крылись. Они наивно рассчитывали, что вечером, как обычно, с рабочей зоны снимут охрану, они вылезут и пойдут. Но ведь на съеме не досчитались троих, а проволока вокруг вся цела - и оставили охрану на несколько суток. За это время наверху ходили люди приводили собаку - и скрывшиеся подносили ватку с бензином к щели, отбивая собаке нюх. Трое суток они сидели не разговаривая, не шевелясь, с руками и ногами переплетенными, скорченными, потому что в одном кубометре трое - наконец, не выдержали и вышли.
     Приходят в зону бригады и рассказывают, как бежала группа Воробьева: рвала зону грузовиком.
     Еще неделя. Мы кладем камни. Уже очень ясно вырисовывается второе крыло БУРа - вот будут уют-ные карцерочки, вот одиночки, вот тамбурочки, уже нагородили мы в малом объеме множество камня, а его все везут и везут с карьера: камень даровой, руки даровые там и здесь, только цемент государствен-ный.
     Проходит неделя, достаточное время четырем тысячам экибастузцев помыслить, что побег - безумие, что он не дает ничего. И - в такой же солнечный день опять гремят выстрелы в степи - побег!!! Да это эпидемия какая-то: снова мчится конвойный воронок - и привозят двоих (третий убит на месте). Этих двоих - Батанова и совсем какого-то маленького, молодого, - окровавленных проводят мимо нас, под на-шими подмостями, в готовое крыло, чтобы там бить их еще, и раздетыми бросить на каменный пол и не давать им ни есть, ни пить. Что испытываешь ты, раб, глядя вот на этих, искромсанных и гордых? Неу-жели подленькую радость, что это не меня поймали, не меня избили, не меня обрекли?
     "Скорей, скорей кончать надо левое крыло!" - кричит нам пузатый майор Максименко.
     Мы - кладем. Нам будет вечером дополнительная каша.
     Носит раствор кавторанг Бурковский. Все, что строится - все на пользу Родины.
     Вечером рассказывают: и Батанов тоже бежал на рывок на машине. Подстрелили машину.
     Но теперь-то поняли вы, рабы, что бежать - это самоубийство, бежать никому не удастся дальше од-ного километра, что доля ваша - работать и умереть?!
     Дней пять не прошло, и никаких выстрелов никто не слышал - но будто небо все металлическое и в него грохают огромным ломом - такая новость: побег!! опять побег!!! И на этот раз удачный!
     Побег в воскресенье 17 сентября сработан так чисто, что проходит благополучно вечерняя проверка - и все сошлось у вертухаев. Только утром 18-го что-то начинает не получаться у них - и вот отменяется развод и устраивают всеобщую проверку. Несколько общих проверок на линейке, потом проверки по ба-ракам, потом проверки по бригадам, потом перекличка по формулярам - ведь считать только деньги у кассы умеют псы. Все время результат у них разный! До сих пор не знают, сколько же бежало? кто именно? когда? куда? на чем?
     Уже к вечеру и понедельник, а нас не кормят обедом (поваров с кухни тоже пригнали на линейку, счи-тать!) - но мы ничуть не в обиде, мы рады-то как! Всякий удачный побег - это великая радость для аре-стантов! Как бы ни зверел после этого конвой, как бы ни ужесточался режим, но мы ничуть не в обиде, мы рады-то как! Всякий удачный вас, господа псы! Мы-то вот убежали! (И, глядя в глаза начальству, мы все затаенно думаем: хоть бы не поймали! хоть бы не поймали!)
     К тому ж - и на работу не вывели, и понедельник прошел для нас как второй выходной. (Хорошо, что ребята дернули не в субботу! Учли, что нельзя нам воскресенья портить!)
     Но - кто ж они? кто ж они?
     В понедельник разносится: это - Георгий Тэнно с Колькой Жданком.
     Мы кладем тюрьму выше. Мы уже сделали наддверные перемычки, мы уже замкнули сверху малень-кие оконца, мы уже оставляем гнезда для стропил.
     Три дня с побега. Семь. Десять. Пятнадцать.
     Нет известий!
     Бежали!!


Глава 4

Почему терпели?

     Среди моих читателей есть такой образованный Историк-Марксист. Долистав в своем мягком кресли-це до этого места, как мы БУР строили, он снимает очки и похлопывает по странице чем-то плоскень-ким, вроде линеечки, и покивывает:
     - Вот-вот. Этому я поверю. А то еще ветерок какой-то революции, черти собачьи! Никакой революции у вас быть не могло, потому что для этого нужна историческая закономерность. А вас вот отобрали не-сколько тысяч так называемых "политических" - и что же? Лишенные человеческого вида, достоинства, семьи, свободы, одежды, еды - что же вы? Отчего ж вы не восстали?
     - Мы - пайку вырабатывали. Вот - тюрьму строили.
     - Это - хорошо. Строить вы и должны были! Это - на пользу народу. Это - единственно-верное реше-ние. Но не называйте же себя революционерами, голубчики! Для революции надо быть связанным с единственно-передовым классом...
     - Но ведь мы теперь и были все - рабочие?..
     - Эт-то никакой роли не играет. Это - объективная придирка. Что такое за-ко-но-мер-ность, вы пред-ставляете?
     Да как будто представляю. Честное слово, представляю. Я представляю, что если многомиллионные лагеря стоят сорок лет - так вот это и есть историческая закономерность. Здесь слишком много миллио-нов и слишком много лет, чтобы это можно было объяснить капризом Сталина, хитростью Берии, довер-чивостью и наивностью руководящей партии, непрерывно освещенной светом Передового Учения. Но этой закономерностью я уж не буду корить моего оппонента. Он мило улыбнется мне и скажет, что мы в данном случае не об этом говорим, я в сторону ухожу.
     А он видит, что я смешался, плохо представляю себе закономерность, и поясняет:
     - Революционеры вот взяли и смели царизм метлой. Очень просто. А пропробовал бы царь Николка вот так зажать своих революционеров! А пропробовал бы он навесить на них номера! А попробовал бы...
     - Верно. Он - не пробовал. Он не пробовал, и только потому уцелели те, кто попробовал после него.
     - Да и не мог он пробовать! Не мог!
     Пожалуй тоже верно: не не хотел - не мог.

***

     По принятой кадетской (уж не говорю - социалистической) интерпретации, вся русская история есть череда тираний. Тирания московских князей. Пять столетий отечественной деспотии восточного образца и укоренившегося искреннего рабства. (Ни - Земских Соборов, ни - сельского мiра, ни вольного казачест-ва или северного крестьянства.) Иван ли Грозный, Алексей Тишайший, Петр Крутой или Екатерина Бар-хатная - вплоть до Крымской войны все цари знали одно: давить. Давить своих подданных как жуков, как гусениц. Ссыльно-каторжный? Так ему откровенно на тело ставили клеймо печаткою из игл "СК" и приковывали к тачке. Гнул подданных строй, безотказно был крепок. Бунты и восстания раздавливались неизменно...
     Но! но! Раздавливались, да со скидкой! Раздавливались - это не в нашем техническом смысле. С напо-леоновской войны (с возвращения из Европы) начиная, прошел по русскому обществу первый-первый ветерок. И уже его было достаточно, чтобы царь должен был с ним считаться. Например, солдаты, сто-явшие в декабристском каре, - в петлю ни один не попал? не расстрелян ни один? А у нас бы хоть один в живых остался? Ни Пушкина, ни Лермонтова нельзя было уже просто посадить на десятку, - и надо было искать приемы косвенные. "Где бы ты был 14-го декабря в Петербурге?" - спросил Николай I Пушкина. Пушкин ответил искренне: "На Сенатской." И был за это... отпущен домой! А между тем мы, испытав-шие машинно-судебную систему на своей шкуре, да и наши друзья-прокуроры, прекрасно понимаем, че-го стоил ответ Пушкина: статья 58, пункт 2, вооруженное восстание, а в самом мягком случае через статью 19-ю (намерение) - и если не расстрел, то уж никак не меньше десятки. И Пушкины получали в зубы свои сроки, ехали в лагеря и умирали (а Гумилеву и до лагеря ехать не пришлось, разочлись в под-вале).
     Крымская война - изо всех войн счастливейшая для России! - принесла не только освобождение кре-стьян и александровские реформы! - одновременно с ними родилась в России величайшая из сил - обще-ственное мнение!
     Еще по внешности гноилась и даже расширялась сибирская каторга, как будто налаживались пере-сыльные тюрьмы, гнались этапы, заседали суды. Но что это? - заседали-заседали, а Вера Засулич, стре-лявшая в начальника столичной полиции (!) - оправдана??..
     Семь раз покушались на самого Александра II (Каракозов; <Кстати, у Каракозова был брат. Брат того, кто стрелял в царя! - прикиньте на нашу мерку. Наказан он был так: "повелено ему впредь именоваться Владимировым". И никаких стеснений он не испытывал ни в имуществе, ни в жительстве.> Соловьев; близ Александровска; под Курском; взрыв Халтурина; мина Тетерки; Гриневицкий). Александр 11 с ис-пуганными глазами ходил (кстати, без охраны) по Петербургу, "как зверь, которого травят" (свидетельст-ва Льва Толстого, он встретил царя на частной лестнице). <"Лев Толстой в воспоминаниях современников". 1955, т. 1, стр. 180.> И что же? - разорил и сослал он пол-Петербурга, как было после Кирова? Что вы, это и в голову не могло придти. Применил профилактический массовый террор? Сплошной террор, как в 1918 году? Взял заложников? Такого и понятия не было. Посадил сомнитель-ных? Да как это можно?!.. Тысячи казнил? Казнили - пять человек. Не осудили за это время и трехсот. (А если бы одно такое покушение было на Сталина - во сколько миллионов душ оно бы нам обошлось?)
     В 1891 году, пишет большевик Ольминский, он был во всех Крестах - единственный политический. Переехав в Москву, опять же был единственный и в Таганке. Только в Бутырках перед этапом собралось их несколько человек!..
     С каждым годом просвещения и свободной литературы невидимое, но страшное царям общественное мнение росло, а цари не удерживали уже ни поводьев, ни гривы, и Николаю II досталось держаться за круп и за хвост.
     Правда, по засасывающей инерции династии он не понимал требований века и не имел мужества для действия. В век аэропланов и электричества он все еще не имел общественного сознания, он все еще по-нимал Россию как свою богатую и разнообразную вотчину - для взимания поборов, выращивания жереб-цов, для мобилизации солдат, чтоб иногда повоевать с державным братом Гогенцоллерном. Но у него и всех его правящих уже не было и решимости бороться за свою власть. Они уже не давили, а только слег-ка придавливали и отпускали. Они все озирались и прислушивались - а что скажет общественное мне-ние? Они преследовали революционеров ровно настолько, чтобы сознакомить их в тюрьмах, закалить, создать ореол вокруг их голов. Мы-то теперь, имея подлинную линейку для измерения масштабов, мо-жем смело утверждать, что царское правительство не преследовало, а бережно лелеяло революционеров, себе на погибель. Нерешительность, половинчатость, слабость царского правительства ясно видны вся-кому, кто испытал на себе судебную систему безотказную.
     Просмотрим хотя бы хорошо известную всем биографию Ленина. Весной 1887 года его родной брат казнен за покушение на Александра III. <При этом, кстати, в ходе судебного следствия установлено, что Анна Ульянова получила из Вильно шифрованную телеграмму: "сестра опасно больна", и значило это: "везут оружие". Анна не удивилась, хотя в Вильно никакой сестры у нее не было, а почему-то передала эту телеграмму Александру. Ясно, что она - соучастница, у нас ей была бы обеспечена десятка. Но Анна - даже не привлечена к ответственности! По тому же делу установлено, что другая Анна (Сердюкова), екатеринодарская учительница, прямо знала о готовящемся покушении на царя и молчала. Что б ей у нас? Расстрел! А ей дали? два года...> Как и брат Каракозова - брат цареубийцы. И что ж? В том же году осенью Владимир Ульянов поступает в Казанский Императорский Университет, да еще - на юридиче-ское отделение! Это - не удивительно?
     Правда, в том же учебном году Владимира Ульянова исключают из Университета. Но исключают - за организацию противоправительственной студенческой сходки. Значит, младший брат цареубийцы под-бивает студентов к неповиновению? Что бы он получил у нас? Да безусловно расстрел! (а остальным по двадцать пять и по десять!) А его исключают из Университета. Какая жестокость! Да еще и ссылают... Сахалин? <Кстати, на Сахалине политические - были. Но как получилось, что не побывал там ни один сколько-нибудь заметный большевик (да и меньшевик)?> Нет, в семейное поместье Кокушкино, куда он на лето все равно едет. Он хочет работать - ему дают возможность... валить лес в тайге? Нет, заниматься юридической практикой в Самаре, при этом участвовать в нелегальных кружках. После этого - сдать экс-терном за Петербургский университет. (А как же с анкетами? Куда же смотрит спецчасть?)
     И вот через несколько лет этот самый молодой революционер арестован на том, что создал в столице "Союз борьбы за освобождение" - не меньше! неоднократно держал к рабочим "возмутительные" речи, писал листовки. Его пытали, морили? Нет, ему создали режим, содействующий умственной работе. В петербургской следственной тюрьме, где он просидел год и куда передавали ему десятки нужных книг, он написал большую часть "Развития капитализма в России", а кроме того пересылал - легально, через прокуратуру! - "Экономические этюды" в марксистский журнал "Новое слов". В тюрьме он получал плат-ный обед по заказанной диете, молоко, минеральную воду из аптеки, три раза в неделю домашние пере-дачи. (Как и Троцкий в Петропавловске мог переносить на бумагу первый проект теории перманентной революции.)
     Но потом-то его расстреляли по приговору тройки? Нет, даже тюрьмы не дали, сослали. В Якутию, на всю жизнь?? Нет, в благодатный Минусинский край, и на три года. Его везут туда в наручниках? в вагон-заке? О, нет! Он едет как вольный, он три дня беспрепятственно ходит еще по Петербургу, потом и по Москве, ему же надо оставить конспиративные инструкции, установить связи, провести совещание ос-тающихся революционеров. Ему разрешено и в ссылку ехать за собственный счет - это значит, вместе с вольными пассажирами, ни одного этапа, ни одной пересыльной тюрьмы ни по пути в Сибирь, ни на об-ратной конечно дороге, Ленин не изведал никогда. Потом в Красноярске ему еще надо поработать в биб-лиотеке два месяца, чтобы закончить "Развитие капитализма", и книга эта, написанная ссыльным, появляется в печати безо всякого затруднения со стороны цензуры (ну-ка, возьмите на нашу мерку)! Но на какие же средства он живет в далеком селе, ведь он не найдет себе работы? А он попросил казенное содержание, ему платят выше потребностей. Нельзя было создать условий лучших, чем Ленину в его единственной ссылке. При исключительной дешевизне здоровая пища, изобилие мяса (баран на неделю), молока, овощей, неограниченное удовольствие охоты (недоволен своей собакой, ему всерьез собираются прислать собаку из Петербурга, кусают на охоте комары - заказывает лайковые перчатки), излечился от желудочных и других болезней юности, быстро располнел. Никаких обязанностей, службы, повинностей, да даже и женщины его не напрягаются: за 2 рубля с полтиной в месяц 15-летняя крестьянская девочка выполняла их семье всю черную работу. Ленин не нуждался ни в каком литературном заработке, отказы-вался от петербургских предложений взять платную литературную работу - печатал и писал только то, что могло ему создать литературное имя.
     Он отбыл ссылку (мог бы и "убежать" без затруднения, из осмотрительности не стал). Ему автомати-чески продлили? сделали вечную? Зачем же, это было бы противозаконно. Ему разрешено жить во Пско-ве, только ехать в столицу нельзя. Но он едет в Ригу, Смоленск. За ним не следят. Тогда со своим другом (Мартовым) он везет корзину нелегальной литературы в столицу - и везет прямо через Царское Село, где особенно сильный контроль (это они с Мартовым перемудрили). В Петербурге его берут. Правда, корзи-ны при нем уже нет, есть непроявленное химическое письмо Плеханову, где весь план создания "Искры" - но такими хлопотами жандармы себя не утруждают: три недели арестованный - в камере, а письмо - в их руках и остается непроявленным.
     И как же кончается вся эта самовольная отлучка из Пскова? Двадцатью годами каторги, как у нас? Нет, этими тремя неделями ареста! После чего его и вовсе уже отпускают - поездить по России, подгото-вить центры распространения "Искры", потом - и за границу, налаживать само издание ("полиция не ви-дит препятствий" выдать ему заграничный паспорт)!
     Да что там! Он и из эмиграции пришлет в Россию в энциклопедию ("Гранат") статью о Марксе! и здесь она будет напечатана. <Ну, представьте: БСЭ печатает эмигрантскую статью о Бердяеве!> Да и не она одна!
     Наконец, он ведет подрывную работу из австрийского местечка близ самой русской границы - и не посылают же секретных молодцов - выкрасть его и привезти живьем. А ничего бы не стоило.
     Вот так можно проследить слабость и нерешительность царских преследований на любом крупном социал-демократе (а на Сталине бы - особенно, но там вкрадываются дополнительные подозрения). Вот у Каменева при обыске в Москве в 1904 г. отобрана "компрометирующая переписка". На допросе он отка-зывается от объяснений. И все. И высылается... по месту жительства родителей.
     Правда, эсеров преследовали значительно круче. Но как - круче? Разве мал был криминал у Гершуни (арестованного в 1903)? у Савинкова (в 1906)? Они руководили убийствами крупнейших лиц империи. Но - не казнили их. А потом попустили сбежать Марию Спиридонову, в упор ухлопавшую генерала Лу-женовского, усмирителя крестьянского тамбовского восстания, - тоже казнить не решились, послали на каторгу. <По книге В. Л. Андреева "Детство".> А ну бы в 1921 г. у нас подавителя тамбовского (же!) кре-стьянского восстания застрелила семнадцатилетняя гимназистка! - сколько бы тысяч гимназистов и ин-теллигентов тут же было бы без суда расстреляно в волне "ответного" красного террора?
     За мятеж во флоте (в Свеаборге) - расстрелы? Нет, ссылка.
     А как наказывали студентов (за большую демонстрацию в Петербурге в 1901 году), вспоминает Ива-нов-Разумник: в петербургской тюрьме - как студенческий пикник: хохот, хоровые песни, свободное хо-ждение из камеры в камеру. Иванов-Разумник даже имел наглость проситься у начальника тюрьмы сходить на спектакль гастролирующего Художественного Театра - билет пропадал! А потом ему прису-дили "ссылку" - по его выбору в Симферополь, и он с рюкзаком бродил по всему Крыму.
     Ариадна Тыркова о том же времени пишет: "Мы были подследственные, и режим был не строгий". Жандармские офицеры предлагали им обеды из лучшего ресторана Додона. По свидетельству неутоми-мо-допытчивого Бурцева "петербургские тюрьмы были много человечнее европейских".
     Леонида Андреева за написание призыва к московским рабочим поднять вооруженное (!) восстание для свержения (!) самодержавия... держали в камере целых 15 суток! (ему и самому казалось, что - мало, и он добавлял три недели). Вот записи из его дневника тех дней: <Освободила ее от каторги Февральская революция. Зато с 1918 года М. Спиридонова арестовывалась Чекою несколько раз. Она шла по много-летнему Большому Пасьянсу социалистов, побывала в самаркандской, ташкентской, уфимской ссылках. Дальше след ее теряется в каком-то из политизоляторов, где-то расстреляна.>
     "Одиночка! Ничего, не так скверно. Устраиваю постель, придвигаю табурет, лампу, кладу папиросы, грушу... Читаю, ем грушу - совсем как дома... И весело. Именно весело." - "Милостивый государь! А, ми-лостивый государь!" - зовет его в кормушку надзиратель. Много книг. Записки из соседних камер.
     В общем, Андреев признал, что в смысле помещения и питания жизнь в камере была у него лучше, чем та, которую он вел студентом.
     В это время Горький в Трубецком бастионе написал "Дети солнца".
     Большевистская верхушка издала о себе довольно бесстыдную саморекламу под видом 41-го тома эн-циклопедии "Гранат" - "Деятели СССР и Октябрьской Революции. - Автобиографии и биографии." Ка-кую из них ни читай, поразишься, сравнимо с нашими мерками, насколько безнаказанно сходила им их революционная работа. И, в частности, насколько благоприятные были условия их тюремных заключе-ний. Вот Красин: "Сиденье в Таганке всегда вспоминал с большим удовольствием. После первых же до-просов жандармы оставили его в покое (да почему же? - А. С.), и он посвятил весь свой невольный досуг самой упорной работе: изучил немецкий язык, прочел в оригинале почти все сочинения Шиллера и Гете, познакомился с Шопенгауэром и Кантом, проштудировал логику Милля, психологию Бундта..." и т.д. Для ссылки - Красин избирает Иркутск, то есть, столицу Сибири, самый культурный город ее.
     Радек в Варшавской тюрьме, 1906 г.: "сел на полгода, провел их великолепно, изучая русский язык, читая Ленина, Плеханова, Маркса, в тюрьме написал первую статью (о профдвижении)... и был ужасно горд, когда получил (сидя в тюрьме) номер журнала Каутского со своей статьей".
     Или наоборот, Семашко: "заключение (Москва, 1895) было необычайно тяжелым": после трехмесяч-ного сидения в тюрьме выслан на три года... в свой родной город Елец!
     Славу "ужасной русской Бастилии" и создавали на Западе такие размякшие в тюрьме, как Парвус, своими напыщенно-сантиментальными приукрашенными воспоминаниями - в месть царизму.
     Всю ту же линию можно проследить и на лицах мелких, на тысячах отдельных биографий.
     Вот у меня под рукой энциклопедия, правда некстати - литературная, да еще старая (1932 год), "с ошибками". Пока этих "ошибок" еще не вытравили, беру наудачу букву "К".
     Карпенко-Карый. Будучи секретарем городской полиции (!) в Елисаветграде, снабжал революционе-ров паспортами! (Про себя переводим на наш язык: работник паспортного отдела снабжал паспортами подпольную организацию!) За это он... повешен? Нет, сослан на... 5 (пять) лет.. на свой собственный ху-тор! То есть, на дачу. Стал писателем.
     Кириллов В. Т. Участвовал в революционном движении черноморских моряков. Расстрелян? Вечная каторга? Нет, три года ссылки в Усть-Сысольск. Стал писателем.
     Касаткин И. М. Сидя в тюрьме, писал рассказы, а газеты печатали их! (У нас и отсидевший-то не пе-чатается.)
     Карпову Евтихию после двух (!) ссылок доверили руководить императорским Александринским теат-ром и театром Суворина. (У нас бы его во-первых в столице не прописали, во-вторых, спецчасть не при-няла бы даже суфлером.)
     Кржижановский в самый разгул столыпинской реакции вернулся из ссылки и (оставаясь членом под-польного ЦК) беспрепятственно приступил к инженерной деятельности. (У нас бы счастлив был, устро-ившись слесарем МТС!)
     Хотя Крыленко в "Литературную энциклопедию" не попал, но на букву "К" справедливо вспомнить и его. За все свое революционное кипение он трижды "счастливо избежал ареста", <Здесь и дальше - по его автобиографии в энциклопедии "Гранат", т. 41, ч. 1, стр. 237-245.> а шесть раз арестованный, отсидел всего 14 месяцев. В 1907 году (опять-таки год реакции) обвинялся: в агитации в войсках и участии в во-енной организации - и Военно-Окружным (!) судом оправдан! В 1915 г. "за уклонение от военной служ-бы" (а он - офицер и идет война!) этот будущий главковерх (и убийца другого главковерха) наказан тем, что... послан во фронтовую (нисколько не штрафную) часть! (Так царское правительство предполагало и победить немцев и одновременно пригасить революцию...) И вот в тени его неподрезанных прокурор-ских крыл пятнадцать лет тянулись приговоренные в стольких процессах получать свою пулю в затылок.
     И в ту же самую "столыпинскую реакцию" кутаисский губернатор В. А. Старосельский, который пря-мо снабжал революционеров паспортами и оружием, выдавал им планы полиции и правительственных войск - отделался как бы не двумя неделями заключения. <"Товарищ губернатор". - "Новый мир", 1966, N 2.>
     Переведи на наш язык, у кого воображения хватает!
     В эту самую полосу "реакции" легально выходит большевистский философский и общественно-политический журнал "Мысль". А "реакционные" "Вехи" открыто пишут: "застаревшее самовластье", "зло деспотизма и рабства" - ничего, катайте, это у нас можно!
     Строгости были тогда невыносимые. Ретушер ялтинской фотографии В. К. Яновский нарисовал рас-стрел очаковских матросов и выставил у себя в витрине (ну, как, например, сейчас бы на Кузнецком Мосту выставить эпизоды новочеркасского подавления). Что же сделал ялтинский градоначальник? Из-за близости Ливадии он поступил особенно жестоко: во-первых, он кричал на Яновского! Во-вторых, он уничтожил... не фотографическую мастерскую Яновского, нет, и не рисунок расстрела, а - копию этого рисунка. (Скажут - ловок Яновский. Отметим - но и градоначальник не велел же бить при себе витрину.) В-третьих, на Яновского было наложено тягчайшее наказание: продолжая жить в Ялте, не появляться на улице... при проезде императорской фамилии.
     Бурцев в эмигрантском журнале поносил даже интимную жизнь царя. Воротясь на родину (1914 г., патриотический подъем) - расстрелян? Неполный год тюрьмы со льготами в получении книг и письмен-ных занятиях.
     Топору невозбранно давали рубить. А топор своего дорубится.
     Когда был, как говориться, "репрессирован" Тухачевский, то не только разгромили и посадили всю его семью (уж не упоминаю, что дочь исключили из института), но арестовали двух его братьев с женами, четырех его сестер с мужьями, а всех племянников и племянниц разогнали по детдомам и сменили им фамилии на Томашевичей, Ростовых и т. д. Жена его расстреляна в казахстанском лагере, мать просила подаяние на астраханских улицах и умерла. <Этот пример я привожу из-за родственников, невиновных родственников. Сам Тухачевский входит у нас теперь в новый культ, которого я не собираюсь поддержи-вать. Он пожал то, что посеял, руководя подавлением Кронштадта и Тамбовского восстания.> И то же можно повторить о родственниках сотен других именитых казненных. Вот что значит преследовать.
     Главной особенностью преследований (не-преследований) в царское время было пожалуй именно: что никак не страдали родственники революционера. Наталья Седова (жена Троцкого) в 1907 беспрепятст-венно возвращается в Россию, когда Троцкий - осужденный преступник. Любой член семьи Ульяновых (которые в разное время тоже почти все арестовывались), в любой момент свободно получает разреше-ние выезжать за-границу. Когда Ленин считался "разыскиваемый преступник" за призывы к вооружен-ному восстанию - сестра Анна легально и регулярно переводила ему деньги в Париж на его счет в "Лионском кредите". И мать Ленина и мать Крупской пожизненно получали высокие государственные пенсии за гражданско-генеральское или офицерское положение своих покойных мужей - и дико было представить, чтоб стали их утеснять.
     В таких-то условиях у Толстого и сложилось убеждение, будто не нужна политическая свобода, а нужно одно моральное усовершенствование.
     Конечно, не нужна свобода тому, у кого она уже есть. Это и мы согласимся: в конце-то концов дело не в политической свободе, да! Не в пустой свободе цель развития человечества. И даже не в удачном поли-тическом устройстве общества, да! Дело, конечно, в нравственных основаниях общества! - но это в кон-це, а в начале? А - на первом шаге? Ясная Поляна в то время была открытым клубом мысли. А оцепили б ее в блокаду, как ленинградскую квартиру Ахматовой, когда спрашивали паспорт у каждого посетителя, а прижали бы так, как всех нас при Сталине, когда трое боялись съехаться под одну крышу - запросил бы тогда и Толстой политической свободы.
     В самое страшное время столыпинского террора либеральная "Русь" на первой странице без помех печатала крупно: "Пять казней!.. Двадцать казней в Херсоне!" Толстой рыдал, говорил, что жить невоз-можно, что ничего нельзя представить себе ужаснее. <"Толстой в воспоминаниях современников". 1955, т. 2. стр. 232.>
     Вот уже упомянутый список "Былого": 950 казней за 6 месяцев. Б Журнал "Былое". N 2/14, февраль 1907.Ю
     Берем этот номер "Былого". Обращаем внимание, что издан он был (февраль 1907 г.) в самую полосу восьмимесячной (19 августа 1906 г. - 19 апреля 1907 г.) столыпинской "военной юстиции" - и составлен по печатным данным русских же телеграфных агенств. Ну, как если бы в Москве в 1937 г. газеты бы пе-чатали списки расстрелянных, и вышел бы сводный бюллетень - а НКВД вегетариански бы помаргивало.
     Во-вторых, этот восьмимесячный период "военной юстиции" ни до, ни после того в России не повто-рившийся, не мог быть продолжен потому, что "безвластная", "покорная" Государственная Дума не ут-вердила такой юстиции (даже на обсуждение Думы Столыпин вынести не решился).
     В-третьих, обоснованием этой "военной юстиции" было выдвинуто, что в минувшие полгода про-изошли "бесчисленные убийства полицейских чинов по политическим побуждениям", многие нападения на должностных лиц, <Та же статья "Былого", стр. 45, не отрицает этих фактов. взрыв на Аптекарском острове; а "если государство не дает отпора террористическим актам, то теряется смысл государственно-сти". И вот столыпинское министерство, в нетерпении и обиде на суд присяжных с его неторопливыми околичностями, с его сильной и неограниченной адвокатурой (это не наш облсуд или окружной трибу-нал, покорный телефонному звонку) - рвется к обузданию революционеров (и прямо - бандитов, стре-ляющих в окна пассажирских поездов, убивающих обывателей ради трешницы-пятерки) через малословные полевые суды. (Впрочем, ограничения такие: полевой суд может быть открыт лишь в месте, состоящем на положении военном или чрезвычайной охраны; собирается только по свежим, не позже суток, следам преступления и при очевидности преступного деяния.)
     Если современники были так оглушены и возмущены - значит для России это было необычно!
     В ситуации 1906-7 гг. видно нам, что вину за полосу "столыпинского террора" должны разделить с министерством и революционеры-террористы.
     Через сто лет после зарождения русского революционного террора мы уже без колебания можем ска-зать, что эта террористическая мысль, эти действия были жестокой ошибкой революционеров, были бе-дой России и ничего не принесли ей, кроме путаницы, горя и запредельных жертв.
     Перелистнем на несколько страниц тот же самый номер "Былого". <"Былое", 2/14, стр. 82.> Вот одна из первоначальных прокламаций 1862 г., откуда все и пошло:
     "Чего хотим мы? блага, счастья России. Достижение новой жизни, жизни лучшей, без жертв невоз-можно потому, что у нас нет времени медлить - нам нужна быстрая и скорая реформа!"
     Какой ложный путь! Радетелям, им - медлить было некогда, они поэтому дали разрешение приблизить жертвами (да не собой, а - другими) всеобщее благоденствие! Им - медлить было некогда, и вот мы, их правнуки, через 105 лет, не на той же самой точке (освобождение крестьян), но назад гораздо.
     Признаем, что террористы были достойными партнерами столыпинских полевых судов.
     Несравнимость столыпинского и сталинского времени для нас остается та, что при нас азиатчина бы-ла односторонней: рубили голову всего лишь за вздох груди и даже меньше, чем вздох. <Смело заявляю, что и по карательным бессудным экспедициям (подавление крестьян в 1918-19, Тамбов - 1921, Кубань и Казахстан - 1930) наше время намного превзошло размах и технику царских караний.>
     "Ничего нет ужаснее", - воскликнул Толстой? А между тем это так легко представить - ужаснее. Ужас-ней, это когда казни не от поры до поры в каком-то всем известном городе, но всюду и каждый день, и не по двадцать, а по двести, в газетах же об этом ничего не пишут ни крупно, ни мелко, а пишут, что "жить стало лучше, жить стало веселей".
     Разбили рыло - говорят: так и было.
     Нет, не было так! Далеко еще не так, хотя русское государство уже тогда считалось самым угнета-тельским в Европе.
     Двадцатые и тридцатые годы нашего века углубили человеческое представление о возможных степе-нях сжатия. Тот земной прах, та твердь земная, которая казалась нашим предкам уже предельно сжатой, теперь объяснены физиками как дырявое решето. Дробинка, лежащая посреди пустой стометровки, вот модель атома. Открыли чудовищную "ядерную упаковку" - согнать эти дробинки-ядра вместе, со всех пустых стометровок. Наперсток такой упаковки весит столько, сколько наш земной паровоз. Но и эта упаковка еще слишком похожа на пух: из-за протонов нельзя спрессовать ядра как следует. А вот если спрессовать одни нейтроны, то почтовая марка из такой "нейтронной упаковки" будет весить 5 миллио-нов тонн!
     Вот так, совсем даже не опираясь на успехи физики, сжимали и нас!
     Устами Сталина раз навсегда призвали страну отрешится от благодушия! А "благодушие" Даль на-зывает: "доброту души, любовное свойство ее, милосердие, расположение к общему благу". Вот от чего нас призвали отречься, и мы отреклись поспешно - от расположения к общему благу! Нам довольно стало нашей собственной кормушки.
     Русское общественное мнение к началу века составляло дивную силу, составляло воздух свободы. Ца-ризм был разбит не тогда, когда гнали Колчака, не тогда, когда бушевал февральский Петроград - гораздо раньше! Он уже был бесповоротно низвержен тогда, когда в русской литературе установилось, что вы-вести образ жандарма или городового хотя бы с долей симпатии - есть черносотенное подхалимство. Ко-гда не только пожать им руку, не только быть с ними знакомыми, не только кивнуть им на улице, но даже рукавом коснуться на тротуаре казался уже позор!
     А у нас сейчас палачи, ставшие безработными, да и по спецназначению, - руководят... художествен-ной литературой и культурой. Они велят воспевать их - как легендарных героев. И это называется у нас почему-то патриотизмом!
     Общественное мнение! Я не знаю, как определяют его социологи, но мне ясно, что оно может соста-виться только из взаимно-влиящих индивидуальных мнений, выражаемых свободно и совершенно неза-висимо от мнения правительственного или партийного.
     И пока не будет в стране независимого общественного мнения - нет никакой гарантии, что все мно-гомиллионное беспричинное уничтожение не повторится вновь, - что оно не начнется любой ночью, каж-дой ночью - вот этой самой ночью, первой за сегодняшним днем.
     Передовое Учение, как мы видели, не оберегло нас от этого мора.

***

     Но я вижу, что мой оппонент кривится, моргает мне, качает: во-первых враги услышат! во-вторых - зачем так расширительно? Ведь вопрос стоял гораздо уже: не - почему нас сажали? и не - почему терпе-ли это беззаконие остающиеся на воле? Они, как известно, ни о чем не догадывались, они просто верили (партии), <Ответ В. Ермилова И. Эренбургу.>, что раз целые народы ссылают в 24 часа - значит, винова-ты народы. Вопрос в другом: почему уже в лагере, где мы могли бы и догадаться, почему мы там голо-дали, гнулись, терпели и не боролись? Им, не ходившим под конвоем, имевшим свободу рук и ног, простительно было и не бороться - не могли ж они жертвовать семьями, положением, зарплатой, гонора-рами. Зато теперь они печатают критические рассуждения и упрекают нас, почему мы, когда нам нечего было терять, держались за пайку и не боролись?
     Впрочем, к этому ответу веду и я. Потому мы терпели в лагерях, что не было общественного мнения на воле.
     Ибо какие вообще мыслимы способы сопротивления арестанта - режиму, которому его подвергли? Очевидно, вот они:

     1. Протест.
     2. Голодовка.
     3. Побег.
     4. Мятеж.

     Так вот, как любил выражаться Покойник, каждому ясно (а не ясно - можно втолковать), что первые два способа имеют силу (и тюремщики боятся их) только из-за общественного мнения! Без этого смеют-ся они нам в лицо на наши протесты и голодовки!
     Это очень эффектно: перед тюремным начальством разорвать на себе рубаху, как Дзержинский, и тем добиться своих требований. Но это только при общественном мнении. А без него - кляп тебе в рот и еще за казенную рубаху будешь платить!
     Вспомним хотя бы знаменитый случай на карийской каторге в конце прошлого века. Политическим объявили, что отныне они подлежат телесным наказаниям. Надежду Сегеду (она дала пощечину комен-данту.. чтобы вынудить его уйти в отставку!) должны сечь первой. Она принимает яд и умирает, чтоб только не подвергнуться розгам! Вслед за ней отравляются еще три женщины - и умирают! В мужском бараке вызываются покончить с собой 14 добровольцев, но не всем удается. <Кстати, немаловажные подробности (Е. Н. Ковальская. "Женская каторга", ист.-рев. б-ка, Госиздат. 1920, стр. 8-9; Г. Ф. Осмо-ловский "Карийская трагедия". М., 1920.) Сегеда ударила и оплевала офицера совершенно ни за что, по "нервно-клинической обстановке" у каторжан. После этого жандармский офицер (Масюков) просил по-литкаторжанина (Осмоловского) произвести над ним следствие. Начальник каторги (Бобровский) умер в раскаянии, даже не приняв напутствия священника! (Эх, таких бы совестливых тюремщиков - нам!) Сегеду секли в одежде, и Ковальскую переодевали женщины, а не - при мужчинах, как распространился слух.> В результате телесные наказания начисто навсегда отменены! Расчет политических был: устра-шить тюремное начальство. Ведь известие о карийской трагедии дойдет до России, до всего мира.
     Но если мы примерим этот случай к себе, мы прольем только слезы презрения. Дать пощечину воль-ному коменданту? Да еще когда оскорбили не тебя? И что такого страшного, если немножко всыпят в задницу? Так зато останешься жить! А зачем еще подруги принимают яд? А зачем еще 14 мужчин? Ведь жизнь дается нам один только раз! и важен результат! Кормят, поят - зачем расставаться с жизнью? А может, амнистию дадут, может, зачеты введут?
     Вот с какой арестантской высоты скатились мы. Вот как мы пали.
     Но и как же поднялись наши тюремщики! Нет, это не карийские лопухи! Если б даже мы сейчас вос-пряли и возвысились - и 4 женщины и 14 мужиков - мы все были бы расстреляны прежде, чем достали бы яд. (Да и откуда может быть яд в советской тюрьме?) А кто поспел бы отравиться - только облегчил бы задачу начальства. А остальным как раз бы вкатили розог за недонесение. И уж, конечно, слух о про-исшествии не растекся бы даже за зону.
     Вот в чем дело, вот в чем их сила: слух бы не растекся! А если б и растекся, то недалеко, глухой, газе-тами не подтвержденный, стукачами нанюхиваемый - все равно, что и никакого. Общественного возму-щения - не возникло бы! А чего ж тогда и бояться? А зачем тогда к нашим протестам прислушиваться? Хотите травиться - травитесь.
     Обреченность же наших голодовок достаточно была показана в части I.
     А побеги? История сохранила нам рассказы о нескольких серьезных побегах из царских тюрем. Все эти побеги, заметим, руководились и осуществлялись с воли - другими революционерами, однопартий-цами бегущих, и еще по мелочам с помощью многих сочувствующих. Как при самом побеге, так и при дальнейшем схороне и переправе бежавших участвовало много лиц ("Ага! - поймал меня Историк-Марксист. - Потому что население было за революционеров и будущее - за них!" - "А может быть, - воз-ражу я скромно, - еще и потому, что это была веселая неподсудная игра? - махнуть платочком из окна, дать беглецу переночевать в вашей спальне, загримировать его? За это ведь не судили. Сбежал из ссылки Петр Лавров - так вологодский губернатор (Хоминский)... его гражданской жене выдал свидетельство на отъезд - догонять любимого... Даже вон за изготовление паспортов ссылали на собственный хутор. Люди не боялись - вы из опыта знаете, что это такое? Кстати, как получилось, что вы не сидели?" - "А это знае-те, была лотерея...")
     Впрочем, есть свидетельства и другого рода. Все вынуждены были читать в школе "Мать" Горького и, может быть, кто-нибудь запомнил рассказ о порядках в нижегородской тюрьме: у надзирателей заржаве-ли пистолеты, они забивают ими гвозди в стенку, никаких трудностей нет приставить к тюремной стене лестницу и спокойно уйти на волю. А вот что пишет крупный полицейский чиновник Ратаев: "Ссылка существовала только на бумаге. Тюрьмы не существовало вовсе. При тогдашнем тюремном режиме ре-волюционер, попавший в тюрьму, беспрепятственно продолжал свою прежнюю деятельность... Киевский революционный комитет, сидевший в полном составе в киевской тюрьме, руководил в городе забастов-кой и выпускал воззвания." <Журнал "Былое", N 2/24, 1917, письмо Л. А. Ратаева Н. П. Зуеву. Там даль-ше и обо всей обстановке в России, на воле: "Секретной агентуры и вольнонаемного сыска не существовало нигде (кроме столиц - А. С.), наблюдение же в крайнем случае осуществлялось переоде-тыми жандармскими унтер-офицерами, которые, одеваясь в штатское платье, иногда забывали снимать шпоры... При таких условиях стоило революционеру перенести свою деятельность вне столиц, дабы... (его действия) остались для департамента полиции непроницаемой тайной. Таким образом создавались самые настоящие революционные гнезда и рассадники пропагандистов и агитаторов..."
     Наши читатели легко смекнут, насколько это отличалось от советского времени. Егор Сазонов, пере-одетый извозчиком, с бомбой под фартуком пролетки, целый день простоял у подъезда департамента полиции (!!), ожидая убить министра Плеве - и никто на него внимания не обратил, никто не спросил! Каляев, еще неумелый, напряженный, день простоял у дома Плеве на Фонтанке, уверенный, что его аре-стуют - а не тронули!.. О, крыловские времена!.. Так революцию делать нетрудно.>
     Мне недоступно сейчас собрать данные, как охранялись главнейшие места царской каторги, - но о таких отчаянных побегах, с шансами один против ста тысяч, какие бывали с каторги нашей, я оттуда не наслышан. Очевидно, не было надобности каторжанам рисковать: им не грозила преждевременная смерть от истощения на тяжелой работе, им не грозило незаслуженное наращение срока; вторую полови-ну срока они должны были отбывать в ссылке, и откладывали побег на то время.
     Со ссылки же царской не бежал, кажется, только ленивый. Очевидно, редки были отметки в полиции, слаб надзор, никаких опер-постов по дороге; не было и ежедневной почти полицейской привязанности к месту работы; были деньги (или их могли прислать), места ссылки не были очень удалены от больших рек и дорог; опять-таки ничто не грозило тем, кто помогал беглецу, да и самому беглецу не грозил ни за-стрел при поимке, ни избиение, ни двадцать лет каторжных работ, как у нас. Пойманного обычно водво-ряли на прежнее место с прежним сроком. Только и всего. Игра беспроигрышная. Отъезд Фастенко за границу (ч. 1, гл. 5) типичен для этих предприятий. Но еще может быть типичнее - побег из Туруханско-го края анархиста А. П. Уланского. Во время побега ему достаточно было в Киеве зайти в студенческую читальню и спросить "Что такое прогресс" Михайловского - как студенты его накормили, дали ночлег и денег на билет. А заграницу он бежал так: просто пошел по трапу иностранного парохода - ведь там пат-руль МВД не стоял! - и пригрелся у кочегарки. Но еще чудней: во время войны 14 года, он добровольно вернулся в Россию и в Туруханскую ссылку! Иностранный шпион? Расстрелять? Говори, гадина, кто тебя завербовал? Нет. Приговор мирового судьи: за трехлетнее заграничное отсутствие - или 3 рубля штрафу или 1 день ареста! Три рубля были большие деньги, и Улановский предпочел 1 день ареста.
     Начиная с соловецких побегов в утлой лодочке через море или в трюме с бревнами и кончая жертвен-ными, безумными, безнадежными рывками из позднесталинских лагерей (им посвящаются дальше не-сколько глав), - наши побеги были затеями великанов, но великанов обреченных. Столько смелости, столько выдумки, столько воли никогда не тратилось на побеги дореволюционных лет, - но те побеги легко удавались, а наши почти никогда.
     - Потому что ваши побеги были по своей классовой сущности реакционны!..
     Неужели реакционен порыв человека перестать быть рабом и животным?..
     Потому не удавались, что успех побега на поздних стадиях зависит от того, как настроено население. А наше население боялось помогать или даже продавало беглецов - корыстно или идейно.
     "И вот - общественное мненье!.."
     Что же касается арестантских мятежей, этак на три, на пять, на восемь тысяч человек - история наших трех революций не знала их вовсе.
     А мы - знали.
     Но по тому же заклятью самые большие усилия и жертвы приводили у нас к самым ничтожным ре-зультатам.
     Потому что общество не было готово. Потому что без общественного мнения мятеж даже в огромном лагере - не имеет никакого пути развития.

***

     Так что на вопрос: "Почему терпели?", пора ответить: а мы - не терпели! Вы прочтете, что мы совсем не терпели.
     В Особлагах мы подняли знамя политических и стали ими!

 

 

Глава 5

Поэзия под плитой, правда под камнем

     В начале своего лагерного пути я очень хотел уйти с общих работ, но не умел. Приехав в Экибастуз на шестом году заключения, я, напротив, задался сразу очистить ум от разных лагерных предположений, связей и комбинаций, которые не дают ему заняться ничем более глубоким. И я поэтому не влачил вре-менного существования чернорабочего, как поневоле делают образованные люди, все ожидающие удачи и ухода в придурки, - но здесь, на каторге, решил получить ручную специальность. В бригаде Боронюка нам (с Олегом Ивановым) такая специальность подвернулась - каменщиком. А при повороте судьбы я еще побывал и литейщиком.
     Сперва были робость и колебания: верно ли? выдержу ли? Неприспособленным головным существам, нам ведь и на равной работе - трудней, чем однобригадникам. Но именно с того дня, когда я сознательно опустился на дно и ощутил его прочно под ногами - это общее, твердое, кремнистое дно, - начались са-мые важные годы моей жизни, придавшие окончательные черты характеру. Теперь как бы уже не изме-нялась вверх и вниз моя жизнь, я верен взглядам и привычкам, выработанным там.
     А очищенная от мути голова мне нужна была для того, что я уже два года как писал поэму. Очень она вознаграждала меня, помогая не замечать, что делали с моим телом. Иногда в понуренной колонне, под окрики автоматчиков, я испытывал такой напор строк и образов, будто несло меня над колонной по воз-духу - скорей туда, на объект, где-нибудь в уголке записать. В такие минуты я был и свободен и счаст-лив. <Ведь какой меркой мерить! Пишут вот о Василии Курочкине, что 9 лет его жизни, после закрытия журнала "Искра" были для него "годами подлинной агонии": он остался БЕЗ СВОЕГО ОРГАНА ПЕЧА-ТИ! А мы, о СВОіМ органе печати и мечтать не смеющие, до дикости не понимаем: комната у него бы-ла, тишина, стол, чернила, бумага, и шмонов не было, и написанного никто не отбирал - почему, собственно, агония?>
     Но как же писать в Особом лагере? Короленко рассказывает, что он писал и в тюрьме, однако - что там были за порядки! Писал карандашом (а почему не отобрали, переламывая рубчики одежды?), проне-сенном в курчавых волосах (да почему ж не стригли наголо?), писал в шуме (сказать спасибо, что было где присесть и ноги вытянуть!). Да еще настолько было льготно, что рукописи эти он мог сохранить и на волю переслать (вот это больше всего непонятно нашему современнику!)
     У нас так не попишешь, даже и в лагерях! (Даже заготовки фамилий для будущего романа были очень опасны - списки организации? я записывал лишь корневую основу их в виде существительного или пре-вращая в прилагательное.) Память - это единственная заначка, где можно держать написанное, где мож-но проносить его сквозь обыски и этапы. Поначалу я мало верил в возможности памяти и потому решил писать стихами. Это было, конечно, насилие над жанром. Позже я обнаружил, что и проза неплохо утола-кивается в тайные глубины того, что мы носим в голове. Освобожденная от тяжести суетливых ненуж-ных знаний, память арестанта поражает емкостью и может все расширяться. Мы мало верим в нашу память!
     Но прежде чем что-то запомнить, хочется записать и отделать на бумаге. Карандаш и чистую бумагу в лагере иметь можно, но нельзя иметь написанного (если это - не поэма о Сталине). <Случай такого "твор-чества" описывает Дьяков: Дмитриевский и Четвериков излагают начальству сюжет задуманного романа и получают одобрение. Опер следит, чтоб не посылали на общие! Потом их тайком выводят из зоны ("чтоб бендеровцы не растерзали"), там они продолжают. Тоже поэзия под плитой. Да где ж этот роман?> И если ты не придуряешься в санчасти и не прихлебатель КВЧ, ты утром и вечером должен пройти обыск на вахте. Я решил писать маленькими кусочками по 12-20 строк, отделав - заучивать и сжигать. Я твердо положил не доверять простому разрыву бумаги.
     В тюрьмах же все слагание и шлифовку стиха приходилось делать в уме. Затем я наламывал обломков спичек, на портсигаре выстраивал их в два ряда - десять единиц и десять десятков, и, внутренне произ-нося стихи, с каждой строкой перемещал одну спичку в сторону. Переместив десять единиц, я переме-щал один десяток. (Но даже и эту работу приходилось делать с оглядкой: и такое невинное передвигание, если б оно сопровождалось шепчущими губами или особым выражением лица, навлекло бы подозрение стукачей. Я старался передвигать как бы в полной рассеянности.) Каждую пятидесятую и сотую строку я запоминал особо - как контрольные. Раз в месяц я повторял все написанное. Если при этом на пятидеся-тое или сотое место выходила не та строка, я повторял снова и снова, пока не улавливал ускользнувших беглянок.
     На Куйбышевской пересылке я увидел, как католики (литовцы) занялись изготовлением самодельных тюремных четок. Они делали их из размоченного, а потом промешанного хлеба, окрашивали (в черный цвет - жженой резиной, в белый - зубным порошком, в красный - красным стрептоцидом), нанизывали во влажном виде на ссученные и промыленные нитки и давали досохнуть на окне. Я присоединился к ним и сказал, что тоже хочу молиться по четкам, но в моей особой вере надо иметь бусинок вкруговую сто штук (уж позже понял я, что довольно - двадцатки, и удобней даже, и сам сделал из пробки), каждая де-сятая должна быть не шариком, а кубиком, и еще должны наощупь отличаться пятидесятая и сотая. Ли-товцы поразились моей религиозной ревности (у самых богомольных было не более, чем по сорок бусинок), но с душевным расположением помогли составить такие четки, сделав сотое зерно в виде тем-но-красного сердечка. С этим их чудесным подарком я не расставался потом никогда, я отмеривал и пе-рещупывал его в широкой зимней рукавичке - на разводе, на перегоне, во всех ожиданиях, это можно было делать стоя, и мороз не мешал. И через обыски я проносил его так же в ватной рукавичке, где оно не прощупывалось. Раз несколько находили его надзиратели, но догадывались, что это для молитвы, и отдавали. До конца срока (когда набралось у меня уже 12 тысяч строк), а затем еще и в ссылке помогало мне это ожерелье писать и помнить.
     Но и это еще не все так просто. Чем больше становится написанного, тем больше дней в каждом ме-сяце съедают повторения. А особенно эти повторения вредны тем, что написанное примелькивается, пе-рестаешь замечать в нем сильное и слабое. Первый вариант, и без того утвержденный тобою в спешке, чтобы скорее сжечь текст, - остается единственным. Нельзя разрешить себе роскоши на несколько лет его отложить, забыть, а затем взглянуть свежими критическими глазами. Поэтому нельзя написать по-настоящему хорошо. А с клочками несожженными медлить было нельзя. Три раза я крупно с ними попа-дался, и только то меня спасало, что самые опасные слова я никогда не вписывал на бумагу, а заменял прочерками. Один раз я лежал на травке отдельно ото всех, слишком близко к зоне (чтобы было тише), и писал, маскируя свой клочок в книжице. Старший надзиратель Татарин подкрался совсем тихо сзади и успел заметить, что я не читаю, а пишу.
     - А ну! - потребовал он бумажку. Я встал, холодея, и подал бумажку. Там стояло:

     Все наше нам восполнится,
     Вернется нам в отдар,
     Пять суток пеших, помнится,
     Из Остероде в Бродницы
     Нас гнал конвой казахов и татар.

     Если бы "конвой" и "татар" были написаны полностью, поволок бы меня Татарин к оперу, и меня бы раскусили. Но прочерки были немы:

     Нас гнал - к- и т-.

     У каждого свой ход мысли. Я-то боялся за поэму, а он думал, что я срисовываю план зоны и готовлю побег. Однако и то, что нашлось, он перечитывал, морща лоб. "Нас гнал" уже на что-то ему намекало. Но что особенно заставило его мозг работать, это - "пять суток". Я не подумал, даже, в какой ассоциации они могут быть восприняты! Пять суток - ведь это было стандартное лагерное сочетание, так отдавалось распоряжение о карцере.
     - Кому пять суток? О ком это? - хмуро добивался он.
     Еле-еле я убедил его (названья Остероде и Бродницы), что это я вспоминаю чье-то фронтовое стихо-творение, да всех слов вспомнить не могу.
     - А зачем тебе вспоминать? Не положено вспоминать! - угрюмо предупредил он. - Еще раз тут ляжешь - смотри-и!..
     Сейчас об этом рассказываешь - как будто незначительный случай. Но тогда для ничтожного раба, для меня это было огромное событие: я лишался лежать в стороне от шума, и попадись еще раз тому же Та-тарину с другим стишком - на меня вполне могли бы завести следственное дело и усилить слежку.
     И бросить писать я уже не мог!..
     В другой раз я изменил своему обычаю, написал на работе сразу строк шестьдесят из пьесы, <"Пир победителей".> и листика этого не смог уберечь при входе в лагерь. Правда, и там были прочеркнуты места многих слов. Надзиратель, простодушный широконосый парень, с удивлением рассматривал до-бычу:
     - Письмо? - спросил он.
     (Письмо, которое носилось на объект, пахло только карцером. Но странное оказалось бы "письмо", ес-ли бы его передали оперу!)
     - Это - к самодеятельности, - обнаглел я. - Пьеску вспоминаю. Вот постановка будет - приходите.
     Посмотрел-посмотрел парень на ту бумажку, на меня, сказал:
     - Здоровый, а ду-урак!
     И порвал мой листик надвое, начетверо, навосьмеро. Я испугался, что он бросит на земь - ведь обрыв-ки были еще крупны, здесь, перед вахтой, они могли попасться и более бдительному начальнику, вон и сам начальник режима Мачеховский в нескольких шагах от нас наблюдает за обыском. Но, видно, приказ у них был - не сорить перед вахтой, чтобы самим же не убирать, и порванные клочки надзиратель поло-жил мне же в руку, как в урну. Я прошел сквозь ворота и поспешил бросить их в печку.
     В третий раз у меня еще не сожжен был изрядный кусок поэмы, но, работая на постройке БУРа, я не мог удержаться и написал еще "Каменщика". За зону мы тогда не выходили, и, значит, не было над нами ежедневных личных обысков. Уже был "Каменщику" день третий, я в темноте перед самой проверкой вышел повторить его в последний раз, чтобы потом сразу сжечь. Я искал тишины и одиночества, поэто-му ближе к зоне, и думать забыл, что это - недалеко от того места, где недавно ушел под проволоку Тен-но. А надзиратель, видимо, таился в засаде, он сразу взял меня за шиворот и в темноте повел в БУР. Пользуясь темнотой, я осторожно скомкал своего "Каменщика" и за спиной наугад бросил его. Задувал ветерок, и надзиратель не услышал комканья и шелеста бумаги.
     А что у меня лежит еще кусок поэмы - я совсем забыл. В БУРе меня обыскали и нашли, на счастье почти не криминальный, фронтовой кусок (из "Прусских ночей").
     Начальник смены, вполне грамотный старший сержант, прочел.
     - Что это?
     - Твардовский! - твердо ответил я. - Василий Теркин.
     (Так в первый раз пересеклись наши пути с Твардовским!)
     - Твардо-овский! - с уважением кивнул сержант. - А тебе зачем?
     - Так книг же нет. Вот вспомню, почитаю иногда.
     Отобрали у меня оружие - половину бритвенного лезвия, а поэму отдали, и отпустили бы, и я бы еще сбегал найти "Каменщика". Но за это время проверка уже прошла, и нельзя было ходить по зоне - надзи-ратель сам отвел меня в барак и запер там.
     Плохо я спал эту ночь. Снаружи разыгрался ураганный ветер. Куда могло отнести теперь комочек моего "Каменщика"? Несмотря на все прочерки, смысл стихотворения оставался явным. И по тексту ясно было, что автор - в бригаде, кладущей БУР. А уж среди западных украинцев найти меня было нетрудно.
     И так все мое многолетнее писанье - уже сделанное, а пуще задуманное - все металось где-то по зоне или по степи беспомощным бумажным комочком. А я - молился. Когда нам плохо - мы ведь не стыдимся Бога. Мы стыдимся Его, когда нам хорошо.
     Утром по подъему, в пять часов, захлебываясь от ветра, я пошел на то место. Даже мелкие камешки взметал ветер и бросал в лицо. Впустую было и искать! От того места ветер дул в сторону штабного ба-рака, потом режимки (где тоже часто снуют надзиратели и много переплетенной проволоки), потом за зону - на улицу поселка. Час до рассвета я бродил нагнувшись, все зря. И уже исчаялся. А когда рассвело - комочек забелел мне в трех шагах от места, где я его бросил! - ветром покатило его вбок и застромило между лежащим досками.
     Я до сих пор считаю это чудом.
     Так я писал. Зимой - в обогревалке, весной и летом - на лесах, на самой каменной кладке: в промежут-ке между двумя носилками раствора клал бумажку на кирпичи и огрызком карандаша (таясь от соседей) записывал строчки, набежавшие, пока я вышлепывал прошлые носилки. Я жил как во сне, в столовой сидел над священной баландой и не всегда чувствовал ее вкус, не слышал окружающих - все лазил по своим строкам и подгонял их, как кирпичи на стене. Меня обыскивали, считали, гнали в колонне по сте-пи - а я видел сцену моей пьесы, цвет занавесов, расположение мебели, световые пятна софитов, каждый переход актера.
     Ребята рвали колючку автомашиной, подлезали под нее, в буран переходили по сугробу - а для меня проволоки как не было, я все время был в своем долгом далеком побеге, но надзор не мог этого обнару-жить, пересчитывая головы.
     Я понимал, что не единственный я такой, что я прикасаюсь к большой Тайне, эта тайна в таких же одиноких грудных клетках скрыто зреет на разбросанных островах Архипелага, чтобы в какие-то буду-щие годы, может быть уже после нашей смерти, обнаружиться и слиться в будущую русскую литературу.
     (В 1956 году в Самиздате, уже тогда существовавшем, я прочел первый сборничек стихов Варлама Шаламова и задрожал, как от встречи с братом:

     "Я знаю сам, что это - не игра,
     Что это - смерть. Но даже жизни ради,
     Как Архимед, не выроню пера,
     Не скомкаю развернутой тетради."

     Он тоже писал в лагере! - ото всех таясь, с тем же одиноким безответным кликом в темноту:

     "Ведь только длинный ряд могил
     Мое воспоминанье,
     Куда и я бы лег нагим,
     Когда б не обещанье
     Допеть, доплакать до конца
     Во что бы то ни стало,
     Как будто в жизни мертвеца
     Бывало и начало...")

     Сколько было нас тогда таких? Я думаю - гораздо больше, чем выплыло за эти перемежные годы. Не всем было дано дожить. Кто-то спрятал бутылку с бумагой в землю, но никому не назвал места. Кто-то отдал хранить, но в небрежные или, напротив, слишком осторожные руки. Кто-то и записать не успел.
     И даже на островке Экибастуза - разве было нам узнать друг друга? приободрить? поддержать? Ведь мы по-волчьи прятались ото всех и, значит, друг от друга тоже. Но даже и при этом мне пришлось узнать в Экибастузе нескольких.
     Неожиданно познакомился я, через баптистов, с духовным поэтом - Анатолием Васильевичем Сили-ным. Он был тогда лет за сорок. Лицо его не казалось ничуть примечательным. Все его состриженные и сбритые волосы прорастали рыженькими, и брови были рыжеваты. Повседневно он был со всеми уступ-чив, мягок, но сдержан. Лишь когда мы основательно разговорились и по нерабочим воскресеньям стали часами гулять по зоне, и он читал мне свои очень длинные духовные поэмы (он писал их тут же, в лаге-ре, как и я), я в который раз поразился, как обманчиво бывают скрыты в рядовом облике - нерядовые ду-ши.
     Бывший беспризорник, воспитанник детдома, атеист, он в немецком плену добрался до религиозных книг и захвачен был ими. С тех пор он стал не только верующим человеком, но - философом и богосло-вом! А так как именно "с тех пор" он и сидел непрерывно в тюрьме или в лагере, то весь этот богослов-ский путь ему пришлось пройти в одиночку, еще раз открывая для себя уже и без него открытое, может быть блуждая - ведь ни книг, ни советчиков не было у него "с тех пор". Сейчас он работал чернорабочим и землекопом, силился выполнить невыполнимую норму, возвращался с подгибающимися коленями и трясущимися руками - но и днем и вечером в голове его кружились ямбы его поэм, все четырехстопные с вольным порядком рифмовки, слагаемые от начала до конца в голове. Я думаю, тысяч до двадцати он уже знал к тому времени строк. Он тоже относился к ним служебно: способ запомнить и способ передать другим.
     Его мировосприятие очень украшалось и отеплялось его ощущением Дворца Природы. Он восклицал, наклонясь над редкою травкой, незаконно проросшей в бесплодной нашей зоне:
     - Как прекрасна земная трава! Но даже ее отдал Творец в подстилку человеку. Значит, насколько же прекраснее должны быть мы!
     - А как же: "Не любите мира и того, что в мире?" (Сектанты часто повторяли это.)
     Он улыбнулся извинительно. Он умел этой улыбкой примирять:
     - Да даже в плотской земной любви проявляется наше высшее стремление к Единению!
     Теодицею, то есть оправдание, почему зло должно быть в мире, он формулировал так:
     Дух Совершенства оттого
     Несовершенство допускает
     Страданье душ, что без него
     Блаженства цену не познают.

***

     Суров закон, но только им
     Для малых смертных достижим
     Великий вечный мир.

     Страдания Христа в человеческой плоти он дерзновенно объяснял не только необходимостью иску-пить людские грехи, но и желанием Бога перечувствовать земные страдания. Силин смело утверждал:
     - Об этих страданиях Бог знал всегда, но никогда раньше не чувствовал их!
     Равно и об Антихристе, который

     В душе свободной человека
     Стремленье к Свету извратил
     И ограничил светом века,

     Силин находил свежие человеческие слова:

     Блаженство, данное ему,
     Великий ангел отвергал,
     Когда, как люди, не страдал.
     Без скорби даже у него
     Любовь не знала совершенства.

     Сам мыслящий так свободно, Силин находил в своем широком сердце приют для всех оттенков хри-стианства:

     ...Суть их та,
     Что и в учении Христа
     Своеобразен всякий гений.

     По поводу запальчивого недоумения материалистов о том, как мог дух породить материю, Силин только улыбался:
     - Они не хотят задуматься над тем, - а как могла грубая материя породить Дух? В таком порядке - раз-ве это не чудо? Да это было бы чудо еще большее!
     Мой мозг был переполнен собственными стихами - и лишь эти крохи удалось мне сохранить от слы-шанных поэм Силина - в опасении, что сам он, может быть, не сохранит и ничего. В одной из поэм его излюбленный герой с античным греческим именем (забыл я его) произносил воображаемую речь на ас-самблее Организации Объединенных Наций - духовную программу для целого человечества. В четырех навешанных номерах, истощенный обреченный раб - этот поэт имел в груди больше сказать живущим, чем целое стадо утвердившихся в журналах, издательствах, на радио - и никому, кроме себя, не нужных.
     До войны Анатолий Васильевич окончил пединститут по литературному факультету. Сейчас остава-лось ему, как и мне, лет около трех до "освобождения" в ссылку. Его единственной специальностью было - преподавание литературы в школе. Представлялось маловероятным, чтобы допустили нас, бывших аре-стантов, до школы. Ну, а если?
     - Не стану же я внушать детям ложь! Я скажу детям правду о Боге, о жизни Духа.
     - Но вас уволят после первого же урока!
     Силин опустил голову, ответил тихо:
     - Пусть.
     И видно было, что он не дрогнет. Не станет он кривить душой для того, чтобы держаться за класный журнал, а не за кирку.
     С жалостью и восхищением смотрел я на этого рыженького невзрачного человека, не знавшего роди-телей, не знавшего наставников, которому вся жизнь досталась так же трудно, как лопатой ворочать эки-бастузский каменистый грунт.
     С баптистами Силин ел из одного котелка, делил хлеб и приварок. Конечно, он нуждался в благодар-ных слушателях, с кем-то вместе должен был читать, толковать Евангелие и таить саму книжечку. Но собственно-православных он то ли не искал (подозревая, что они могут отвергнуть его за ереси), то ли не находил: в нашем лагере кроме западных украинцев их было мало или не выделялись они последова-тельностью поведения. Баптисты же как будто уважали Силина, прислушивались к нему, причисляли даже к своей общине, однако им тоже не нравилось в нем все еретическое, они надеялись постепенно сделать его своим. Силин блек, когда разговаривал со мной в их присутствии, распускался он без них. Трудно было ему обрубить себя по их вере, хотя вера у них - очень твердая, чистая, горячая, помогала им переносить каторгу, не колебнувшись и не разрушившись душой. Все они честны, негневливы, трудолю-бивы, отзывчивы, преданы Христу.
     Именно потому и искореняют их так решительно. В 1948-50 годах только за принадлежность к бап-тистской общине многие сотни их получали по 25 лет заключения и отправлялись в Особлаги (ведь об-щина - это организация!) <Преследование их в хрущевские времена лишь в сроках послабело, но не в сути. (см. часть VII)>

***

     В лагере - не как на воле. На воле каждый неосторожно старается подчеркнуть и выразить себя внеш-не. Легче видно, кто на что претендует. В заключении, наоборот, все обезличены - одинаковой стрижкой, одинаковой небритостью, одинаковыми шапками, одинаковыми бушлатами. Духовное выражение иска-жено ветрами, загаром, грязью, тяжелой работой. Чтоб сквозь обезличенную приниженную наружность различить свет души - надо приобрести навык.
     Но огоньки духа невольно бредут, пробиваются один к другому. Происходит безотчетное сознакомле-ние и собирание подобных.
     Быстрее и лучше всего узнать человека, если узнаешь хоть осколочек его биографии. Вот работают рядом землекопы. Пошел густой мягкий снег. Потому ли что скоро перерыв - бригада вся ушла в землян-ку. А один - остался стоять. На краю траншеи он оперся о заступ и стоит совсем неподвижно, как будто ему так удобно, как статуя. И как статуе, снег засыпает ему голову, плечи, руки. Безразлично ему это? или даже приятно? Он смотрит сквозь эту кишь снежинок - на зону, на белую степь. У него широкая кость, широкие плечи, широкое лицо, обросшее светлой жестокой щетиной. Он всегда основательный, медленный, очень спокойный. Стоять он остался - смотреть на мир и думать. Здесь его нет.
     Я не знаком с ним, но его друг Редькин рассказал мне о нем. Этот человек - толстовец. Он вырос в отсталом представлении, что нельзя убивать (даже во имя Передового Учения!) и потому нельзя брать в руки оружия. В 1941-м его мобилизовали. Он кинул оружие и близ Кушки, куда был прислан, перешел афганскую границу. Никаких немцев тут не было и не ожидалось, и спокойно бы он прослужил всю вой-ну, ни разу не выстрелив по живому - но даже за спиной таскать это железо было противно его убежде-ниям. Он рассчитывал, что афганцы уважат его право не убивать людей и пропустят в веротерпимую Индию. Но афганское правительство оказалось шкурой, как и все правительства. Оно опасалось гнева всесильного соседа и заковало беглеца в колодки. И именно так, в сжимающих ноги колодках, без дви-жения, продержало его три года в тюрьме, ожидая, чья возьмет. Верх взяли Советы - и афганцы услужли-во вернули им дезертира. Отсюда только и пошел считаться его нынешний срок.
     И вот он стоит неподвижно под снегом, как часть этой природы. Разве родило его на свет - государст-во? Почему же государство присвоило себе решать - как этому человеку жить?
     Иметь своим соотечественником Льва Толстового мы не возражаем. Это - марка. (И почтовую можно выпустить.) И иностранцев можно свозить в Ясную Поляну. И мы охотно обсосем, как он был против царизма и как он был предан анафеме (у диктора даже дрогнет голос). Но, если кто-нибудь, землячки, принял Толстого всерьез, если вырос у нас живой толстовец - эй, поберегись! - не попадайся под наши гусеницы!!
     ... Иногда на стройке побежишь попросить у заключенного десятника складной метр - замерить надо, сколько выложили. Метром этим он очень дорожит, а тебя в лицо не знает - тут много бригад, но почему-то сразу безоружно протянет тебе свою драгоценность (в лагерном понимании это просто глупость!). А когда ты ему этот метр еще и вернешь - он же тебя будет очень благодарить. Как может быть такой чудак в лагере десятником? Акцент у него. Ах, он, оказывается, поляк, зовут его Юрий Венгерский. Ты еще о нем услышишь.
     ... Иногда идешь в колонне, и надо бы четки в рукавице перебирать или думать над следующими стро-фами, - но уж очень занятный окажется с тобой в пятерке сосед - новое лицо, бригаду новую послали на ваш объект. Пожилой интеллигентный симпатичный еврей с выражением умно-насмешливым. Его фа-милия Масамед, он кончил университет.. какой, какой? Бухарестский, по кафедре биопсихологии. Такие есть у него между прочим специальности - физиономист, графолог. А сверх того он - йог и готов хоть завтра начать с тобой курс Хатха-йоги. (Да ведь беда: слишком малые сроки дают нам в этом универси-тете! Задыхаюсь! нет времени все охватить!)
     Потом я еще присмотрюсь к нему в зоне рабочей и жилой. Соотечественники предлагали ему устро-иться в контору, он не пошел: ему важно показать, что и еврей может отлично работать на общих. И в пятьдесят лет он бесстрашно бьет киркой. Но, правда, как истый йог, владеет своим телом: при десяти градусах Цельсия он раздевается и просит товарищей облить его из брандсбойта. Он ест не как все мы - поскорее затолкнуть эту кашу в рот, а - отвернувшись, сосредоточенно, медленно, маленькими глоточка-ми, специально крохотной ложечкой. <А впрочем - скоро умрет как простой смертный от простого раз-рыва сердца.>
     ... Так бывает на переходе не раз, что сведешь интересное новое знакомство. Но вообще-то в колонне не всегда развернешься: кричит конвой, шипят соседи ("из-за вас - и нас...!"), на работу мы идем вялые, а с работы слишком торопимся, тут еще ветер откуда-нибудь в рыло. И вдруг... - ну, уж это случай совсем НЕ ТИПИЧНЫЙ, как говорят соцреалисты. Незаурядный какой-то случай.
     В крайнем ряду идет маленький человечек с густой черной бородой (в последний раз арестован с нею и на фотокарточке снят таким, потому и в лагере она не сбрита). Шагает он бодро, с сознанием достоин-ства, и несет под мышкой перевязанный рулон ватмана. Это - его рац-предложение или изобретение, но-винка какая-то, которой он гордится. Он начертил ее на производстве, носил кому-то показывать в лагерь, теперь опять несет на работу. И вдруг злой ветер вырывает рулон изпод его руки и катит от ко-лонны прочь. Естественным движением Арнольд Раппопорт (читатель его уже знает) делает за рулоном первый шаг, второй, третий - но рулон катится дальше, между двумя конвоирами, уже за оцепление! - тут бы Раппопорту и остановиться, ведь "шаг вправо, шаг влево... без предупреждения!", но он, вот он, ват-ман! - Раппопорт скачет за ним, согнутый, с протянутыми вперед руками - злой рок уносит его техниче-скую идею! - Арнольд вытянул руки, пальцы как грабли - варвар! не тронь мои чертежи! Колонна увидела, замялась и сама собою стала. Автоматы вскинуты, затворы щелкнули!.. Пока все типично, но вот тут начинается нетипичное: не нашлось дурака! никто не стреляет! варвары поняли, что это - не по-бег! Даже в замороченные их мозги вошел понятным этот образ: автор гонится за убегающим творением! Пробежав еще шагов пятнадцать за черту конвоя, Раппопорт ловит рулон, распрямляется и очень доволь-ный возвращается в строй. Возвращается - с того света...
     Хотя Раппопорт отхватил гораздо больше средней лагерной нормы (после детского срока и после де-сятки была ссылка, а теперь опять десятка), он жив, подвижен, блещет глазами, а глаза его, хоть и все-гда веселые, но созданы для страдания, очень выразительные глаза. Он гордится, что годы тюрьмы ничуть его не состарили, не сломили. Впрочем, как инженер, он все время работает каким-нибудь произ-водственным придурком, и ему можно бодриться. Он оживленно относится к своей работе, но еще сверх того вынашивает творения для души.
     Это - тот широкий характер, который все бы хотел охватить. Когда-то он подумывал написать вот та-кую книгу, как у меня сейчас - все о лагерях, но так и не собрался. Над другим его творением мы, все его друзья, смеемся: Арнольд уже не первый год терпеливо составляет универсальный технический справоч-ник, который охватит все разветвления современной техники и естествознания (и виды радиоламп, и средний вес слона) и который должен быть... карманным. Наученный этим смехом, еще один свой лю-бимый труд Раппопорт мне показывает втайне. В клеенчатой черной тетрадке - трактат "О любви", - но-вый, потому что стендалевский его совершенно не удовлетворяет. Это еще пока не завершенные и не связанные друг с другом заметки. Но для человека, полжизни проведшего в лагерях, как это целомудрен-но! Вот немножко оттуда: <С тех пор прошло много лет. Раппопорт свой трактат забросил, и я пользуюсь его разрешением.>
     - Обладать нелюбимой - несчастный удел нищих телом и духом. А мужчины хвастают этим как "по-бедой".
     - Обладание, не подготовленное органическим развитием чувства, приносит не радость, а стыд, от-вращение. Мужчины нашего века, всю энергию отдающие заработкам, службе, власти, утеряли ген высшей любви. Напротив, для безошибочного женского инстинкта обладание - только первая ступень настоящей близости. Только после него женщина признает мужчину за родного и начинает говорить ему "ты". Даже случайно-отдавшаяся женщина испытывает прилив благодарной нежности.
     - Ревность - это оскорбленное самолюбие. Настоящая любовь, лишившись ответа, не ревнует, а уми-рает, окостеневает.
     - Наряду с наукой, искусством и религией, любовь - это тоже способ познания мира.
     Совмещая в себе такие противоположные интересы, знает Арнольд Львович и разных людей. Он зна-комит меня с человеком, мимо которого я прошел бы, не заметив: на первый взгляд, просто доходяга об-реченный, дистрофик, ключицы над распахнутой лагерной курточкой выпирают как у мертвеца. При его долговязости худоба особенно поражает. Он смугл и от природы, и еще опалилась его бритая голова под казахстанским солнцем. Он еще таскается за зону, еще держится за носилки, чтобы не упасть. Это - грек, и опять поэт! еще один! Книга стихов его на новогреческом издана в Афинах. Но поскольку он узник не афинский, а советский (и подданный советский), газеты наши не проливают о нем слез.
     Он средних лет, а вот уже у смерти. Я жалко и неумело пытаюсь отвеять от него эти мысли. Он мудро усмехается и не лучшим русским языком объясняет мне, что в смерти страшна не сама смерть вовсе, а только моральная подготовка к ней. Ему уже было и страшно, и горько, и жалко, и он уже отплакал, и вот уже вполне пережил свою неизбежную смерть, и вполне готов. И осталось только домереть его телу.
     Сколько же среди людей поэтов! - так много, что поверить нельзя! (Меня это иногда даже в тупик ста-вит.) Этот грек ждет смерти, а вот эти два молодых ждут только конца срока и будущей литературной известности. Они поэты - открытые, они не таятся. Общее у них то, что они оба какие-то светленькие, чистые. Оба - недоучившиеся студенты. Коля Боровиков - поклонник Писарева (и, значит, враг Пушки-на), работает фельдшером санчасти. Тверичанин Юрочка Киреев - поклонник Блока и сам пишущий под Блока, ходит за зону и работает в конторе мехмастерских. Его друзья (а какие друзья! - на двадцать лет старше и отцы семейств) смеются над ним, что в ИТЛовском лагере на Севере какая-то всем доступная румынка предлагала ему себя, а он не понял ее и писал ей сонеты. Когда смотришь на его чистую мор-дочку - очень веришь этому. Проклятье юношеской девственности, которую теперь надо тащить через лагеря!
     ... К одним людям присматриваешься ты, другие - к тебе. В большом бестолковом бараке, где живут, снуют и лежат четыреста человек, я после ужина и во время нудных вечерних поверок читаю второй том далевского словаря - единственную книгу, которую довез до Экибастуза, а здесь вынужден был обезобра-зить штампом: "Степлаг. КВЧ." Я никогда его не листаю, потому что за хвостик вечера едва прочитываю полстраницы. Так и сижу или бреду по поверке, уткнувшись в одно место книги. Я уже привык, что все новые спрашивают, что это за толстая книга, и удивляются, на черта я ее читаю. - Самое безопасное чте-ние, - отшучиваюсь я. - Новой статьи не схватишь. <А что не опасно читать в Особлаге? Александр Стотик, экономист в Джезказганском отделении, тайком по вечерам читал адаптированного "Овода". Все же был на него донос. На обыск пришел сам начальник отделения и свора офицеров: "Американцев ждешь?" Заставил его читать по-английски вслух. "Сколько сроку осталось?" - "Два года." - "Будет два-дцать!" Да еще и стихи нашли: "Любовью интересуешься?.. Создайте ему такие условия, чтобы у него не только английский, но и русский из головы вылетел!" (Рабы-придурки еще шипели на Стоика: "И нас подводишь! Еще и нас разгонят!")>
     Но много интересных знакомств происходит и вокруг этой книги. Вот подходит ко мне маленький человек, похожий на петушка - с задорным носом, острым насмешливым взглядом и говорит, певуче окая:
     - Разрешите поинтересоваться, что это у вас за книга?
     Слово за слова, а потом воскресенье за воскресеньем, месяц за месяцем, в этом человеке распахивает-ся передо мной микромир, где густо собрана история моей страны за полстолетия. Сам Василий Григорь-евич Власов (тот самый, из Кадыйского процесса, уже 14 лет оттянувший из своей двадцатки) считает себя экономистом и политическим деятелем и понятия не имеет, что он - художник слова, только устно-го. Расскажет ли он о сенокосе, о купеческой лавке (мальчишкой работал), о красноармейской части, ста-рой усадьбе, палаче из Губдезертира или ненасытной бабе из пригорода - и все это вылепленное стало передо мной и усвоено так прочно, как будто пережито мной самим. Записать хочется тут же - да не за-пишешь! Вспомнить бы слово в слово через десять лет, да не вспомнишь!..
     Замечаю, что на меня и мою книгу часто поглядывает искоса, но заговаривать не решается худоща-вый долгоносый вытянутый молодой человек, какой-то не по-лагерному воспитанный, даже робкий. Зна-комимся и с ним. Он говорит тихим застенчивым голосом, русские слова подыскивает с трудом и делает уморительные ошибки, тут же искупляемые улыбкой. Выясняется, что - он венгр, зовут его Янош Рожаш. Показываю я ему словарь Даля, и он кивает высохшим от лагерного изнурения лицом: "Да-да, нужно вни-мание отвлекать на посторонних вещей, не думать об одной еде". Ему только двадцать пять лет, но нет молодого румянца на его щеках; сухая тонкая кожа, провяленная на ветрах, натянута как будто прямо на продолговатые узкие кости черепа. У него болят суставы, огненный ревматизм, полученный на северном лесоповале.
     Здесь, в лагере, есть два-три его соотечественника, но они повседневно уперты в одно: как прожить? как наесться? А Янош съедает безропотно, что ему выписал бригадир и, полуголодный, не разрешает се-бе ничего другого искать. Он всматривается, вслушивается, он хочет понять. Что же понять?.. нас он хо-чет понять, нас, русских!
     - Моя личная судьба совсем осерел, когда я узнал тут людей. Я вкрайне удивлен. Вот они любили свой народ - и за то им каторга. Но я думаю - это военная неразбериха, да? - (Это он спрашивает в 1951-м го-ду! Если до сих пор военная, так уж не от Первой ли Мировой?..)
     В 1944-м, когда наши схватили его в Венгрии, ему было 18 лет (и не в армии был). - Я еще тогда не успел принести людям ни добро, ни зло, - улыбается он. - От меня еще не был людям польза, не был вред." Следствие шло у Яноша так: следователь ни слова не понимал по-венгерски, а Янош - по-русски. Иногда приходили очень плохие переводчики, из гуцулов. Янош подписал 16 страниц протоколов, так и не поняв, о чем там. И так же, когда ему незнакомый офицер что-то прочитал с бумажки, он долго еще не понимал, что это был - приговор ОСО. <Когда же после смерти Сталина Янош был реабилитирован, то, говорят, щекотало его любопытство попросить копию приговора на венгерском, чтоб узнать, за что ж он 9 лет сидел? Но побоялся: "еще подумают - а зачем это мне? А мне и действительно это уже не очень нужно..." Он понял наш дух: а зачем бы в самом деле ему теперь знать?..> - И послали его на Север, на лесоповал, где он дошел и попал в больницу.
     До сих пор Россия поворачивалась к нему одной только стороной - той, на которую садятся, а теперь повернулась другой. В лагерной больничке Сымского ОЛПа под Соликамском была медсестра Дуся, со-рока пяти лет. Она была бытовичка, пропускница, с 5-летним сроком. Свою работу она видела не в том, чтобы для себя урвать да срок отбыть (как это очень у нас и принято, да с розовым взглядом своим Янош не знал), - а в том, чтоб вот этих умирающих и никому уже не нужных, выхаживать. Но тем, что давала лагерная больница, спасти их было нельзя. И сестра Дуся свою утреннюю пайку 300 граммов меняла на деревне на поллитра молока, и этим молоком выпоила Яноша (а до него - еще кого-то) к жизни. <Пусть разъяснят мне: это поведение в какую укладывается идеологию? (Сравните коммунистическую санчасть у Дьякова: "Что, зубки заболели, бендеровская твоя харя?")> эту тетю Дусю полюбил Янош и страну на-шу и всех нас. И стал усердно учить в лагере язык своих надзирателей и конвоиров - великий могучий русский язык. Он 9 лет просидел в наших лагерях, Россию только и видел, что из тюремных вагонов, на маленьких открытках-репродукциях да в лагере. И - полюбил.
     Янош был из тех, кого все меньше растет в нашем веке: кто в детстве не знал другой страсти, как только читать. С этой наклонностью он остался и взрослым - и даже в лагере. И в северных лагерях, а те-перь в Особом экибастузском он не пропускал случая доставать и читать новые книги. Ко времени наше-го знакомства он уже знал и любил Пушкина, Некрасова, Гоголя, я ему толковал Грибоедова, но больше всех, едва ли не ближе Петефи и Араня, он полюбил Лермонтова, которого впервые прочел в плену, не-давно. <От иностранцев я слышал не раз, что Лермонтов им дороже всех русских поэтов. Все-таки Пуш-кин, говорили они, мог написать "Клеветникам России". А Лермонтов не сослужил самодержавию ни на пятнышко.> Особенно слился Янош со Мцыри - таким же пленным, таким же молодым и таким же обре-ченным. Он много оттуда взял наизусть, и, годами бредя с руками за спиной в иноземной колонне по чу-жой земле, он на языке чужбины бормотал для себя:

     И смутно понял я тогда,
     Что мне на родину следа
     Не проложить уж никогда.

     Приветливый, ласковый, с беззащитными бледно-голубыми глазами - таков был Янош Рожаш в на-шем бессердечном лагере. Он присаживался ко мне на вагонку - легко, на самый край, будто мой мешок с опилками мог еще быть больше испачкан или при давлении изменить форму, - и говорил задушевно-тихо:
     - Кому бы высказать тайных моих мечт?..
     И никогда ни на что не жаловался. Б Всех венгров отпустили домой после смерти Сталина, и Янош избежал судьбы Мцыри, к которой вполне уже был готов.
     Прошло двенадцать лет, среди них - и 1956-й. Янош - бухгалтер в маленьком городочке Надьканижа, где никто не знает русского и не читает русских книг. И что же пишет он мне теперь?
     "Уже после всех событий я искренне твержу, что не отдал бы назад прошлое мое. Узнал я сурово то, что другим недоступно... При освобождении я обещал оставшимся товарищам, что русского народа ни-когда не забуду, и не за выносивших страдания, а за доброе сердце... Зачем в газетах с участием слежу за новостями бывшей моей "родины"?.. Произведение русских классиков - полный полк в моей библиотеке и на русском сорок один томов, а на украинском четыре (Шевченко)... Другие читают от русских, как от англичан, от немцев, а я читаю русских по-другому. Для меня Толстой ближе Томаса Манна, а Лермон-тов куда ближе Гете.
     Ты не угадаешь, как я тоскую безгласно о многом. Иногда меня спрашивают: что ты за чудак? Что ты там хорошего видал, почему тебя тянет к русским?.. Как объяснить, что вся молодость моя прошла там, а жизнь это вечное прощание от убегавших дней... Как же отвернуться мальчишком обиженной - ведь де-вять лет моя судьба совпадала с вашими. Как объяснить, почему вздрогнет сердце, когда услышу по ра-дио русскую народную песню? Пропою сам вполголоса: "Вот мчится тройка удалая..." - и так больно становится, что дальше петь нет сил. А дети просят научить их по-русски. Подождите дети, разве кому собираю я русских книг?.."Ю

***

     Среди лагерников движешься как среди расставленных мин, лучами интуиции делаешь с каждого снимок, чтобы не взорваться. И даже при этой всеобщей осторожности - сколько поэтичных людей от-крылось мне в бритой головной коробке, под черной курточкой зэка!
     А сколько - удержались, чтобы не открыться?
     А скольких, тысячекратно! - я вообще не встретил?
     А скольких удушил ты за эти десятилетия, проклятый Левиафан?!?

***

     Был в Экибастузе и официальный, хотя и очень опасный, центр культурного общения - КВЧ, где ста-вили черные штампы на книги и подновляли наши номера.
     Важной и очень калоритной фигурой нашего КВЧ был художник, а в прошлом архидьякон и чуть ли не личный секретарь патриарха - Владимир Рудчук. Где-то есть в лагерных правилах такой неистреблен-ный пункт: лиц духовного звания не остригать. Конечно, пункт этот нигде не оглашается, и тех священ-ников, которые о нем не знают - тех стригут. Но Рудчук свои права знал, и у него остались волнистые русые волосы, несколько длиннее обычных мужских. Он их холил, как и вообще свою наружность. Он был привлекателен, высок, строен, с приятным басом, вполне можно было представить его в торжест-венной службе в огромном соборе. Ктитор Дроздов, приехавший со мной, сразу же опознал архидьякона: служил он в одесском кафедральном.
     Но и выглядел и жил он здесь как человек не нашего, зэческого мира. Он принадлежал к тем сомни-тельным деятелям, кто примешался или кого примешали к православию, едва с него снялась опала; они изрядно помогли опорочить церковь. И история попадания в тюрьму у Рудчука была какая-то темная, зачем-то показывал он свою (почему-то не отнятую) фотокаркточку - на улице Нью-Йорка с зарубежным митрополитом Анастасием. В лагере он жил в отдельной кабинке. Вернувшись с развода, где брезгливо писал номера на наших шапках, телогрейках и штанах, он лениво проводил день, иногда пописывал гру-боватые копии с пошленьких картин. У него невозбранно лежал толстый том репродукций Третьяковки, из-за которых я к нему и попал: хотелось посмотреть, может быть последний раз в жизни. Он в лагере получал "Вестник московской патриархии" и иногда с важностью рассуждал о великомучениках или де-талях литургии, но все деланно, неискренне. Еще была у него гитара, и только это искренне у него полу-чалось - сам себе аккомпанируя, он приятно пел:

     "Бродяга Байкал переехал..."

     еще покачиванием передавая, как он объят скорбным ореолом каторжника.
     Чем лучше человек в лагере живет, тем тоньше он страдает...
     Я был осторожен тогда в двадцать третьей степени, больше к Рудчуку не пошел, сам о себе ничего ему не рассказывал, и так миновал его острого глаза как безвредный ничтожный червяк. А глаз Рудчука был глаз МГБ.
     Да вообще, кому из старых арестантов не понятно, что КВЧ всегда пронизано стукачами и меньше всего бы, кажется, пригодно для встреч и общений? Ну, а в ИТЛовских общих в КВЧ тянуло потому, что там встречались мужчины с женщинами. А в каторжном зачем в него ходить?
     Оказалось, что и каторжное стукаческое КВЧ может быть использовано для свободы! Тому научили меня Георгий Тэнно, Петр Кишкин и Женя Никишин.
     В КВЧ мы и познакомились с Тэнно, я очень хорошо запомнил эту короткую единственную встречу, потому что запомнился сам Тэнно. Это был стройный, высокий, спортивного склада мужчина. Почему-то еще не содрали с него тогда морского кителя и брюк (еще донашивали у нас свою одежду последний ме-сячишка). И хотя вместо погонов капитана второго ранга на нем были там и сям номера СХ-520, ему и сейчас было только шагнуть с суши на корабль, вылитый флотский офицер. При движениях открывались выше кистей его руки, покрытые рыжеватой шерсткой, и на одной было татуировано вокруг якоря: "Libеrtу!", а на другой - "Dо оr diе". <Свобода! - Совершить или умереть!> Еще никак не мог Тэнно ни закрыть, ни исказить своих глаз, чтобы спрятать гордость и зоркость. И еще не мог он спрятать улыбки, которая освещала его большие губы. (Я еще не знал тогда: улыбка эта значила - план побега уже состав-лен!)
     Вот он лагерь! - минированное поле! Мы с Тэнно оба были здесь и не здесь: я - на дорогах Восточной Пруссии, он - в своем будущем очередном побеге, мы несли в себе потенциалы тайных замыслов, но ни искорка не должна была проскочить между нашими руками при пожатии, между нашими глазами при поверхностных словах! Так мы сказали незначащее, я уткнулся в газету, а он стал толковать о самодея-тельности с Тумаренко, каторжником, пятнадцатилетником и все же заведующим КВЧ, довольно слож-ным многослойным человеком, которого мне казалось, что я разгадываю, но не было случая проверить.
     Да смешно сказать! - при каторжном КВЧ еще был и кружок художественной самодеятельности, вер-нее только что создавался! Кружок этот настолько не имел ИТЛовских льгот, такой ноль поблажек, что только неисправимые восторженцы могли туда ходить заниматься. И таким оказался Тэнно, хотя по виду можно было о нем лучше думать. Более того, с первого же дня приезда в Экибастуз он сидел в режимке - и вот оттуда напросился в КВЧ! Начальство истолковало это как признак начавшегося исправления и разрешило ему ходить...
     А Петя Кишкин совсем не был деятель КВЧ, но самый знаменитый в лагере человек. Весь экибастуз-ский лагерь знал его. Горд был тот объект, на который он ходит - там не соскучишься. Кишкин был как бы юродивый, но совсем не юродивый; он притворялся дурачком, но говорилось у нас: "Кишкин умнее всех!" Дурачок он был ровно столько, сколько младший Иванушка из сказки. Кишкин был явление наше русское, исконное: сильным и злым говорить громогласно правду, народу показывать, какой он есть, и все это в дураковатой безопасной форме.
     Одно из любимых его амплуа было - надеть какой-то клоунский зеленый жилет и собирать грязные миски со столов. Уже это было демонстрацией: самый популярный в лагере человек собирает миски, чтобы не подохнуть с голоду. А второе, для чего это еще было ему нужно - собирая миски, пританцовы-вая, гримасничая, все время в центре внимания, он терся между работягами и сеял мятежные мысли.
     То неожиданно дернет со стола миску с еще нетронутой кашей, когда работяга только ест баланду. Работяга вздрогнет, схватится за миску, а Кишкин разойдется в улыбке (у него было лунообразное лицо, но с жесткостью):
     - Пока у вас каши не тронь, вы ни о чем не схватитесь.
     И поплыл с горой мисок, пританцовывая.
     Уж сегодня не только в этой бригаде будут ребята передавать очередную шутку Кишкина.
     Другой раз он наклонился к столу, и все обернутся к нему от мисок. Вращая глазами, как игрушечный кот, с совершенно дурацким видом Кишкин спросит:
     - Ребята! Если отец - дурак, а мать - проститутка, так дети будут сытые или голодные?
     И не дожидаясь ответа, слишком явного, тычет пальцем в стол с рыбьими костями:
     - Семь-восемь миллиардов пудов в год разделите на двести миллионов!
     И убежал. А мысль-то какая простая! - отчего ж мы не делили до сих пор? Давно уже отрапортовано, что собираем восемь миллиардов пудов зерна в год, значит, печеного хлеба в день даже на младенца - два килограмма. А мы, мужики здоровые, целый день долбим землю - и где ж они?
     Кишкин разнообразит формы. Иногда эту же мысль начинает с другого конца - с "лекции о припеке". Такое время, когда перед лагерной или рабочей вахтой стоит колонна и можно разговаривать, он исполь-зует для речей. Один из его постоянных лозунгов: "Развивайте лица!" "Иду я по зоне, ребята, и смотрю: у всех такие неразвитые лица. Только о перловой бабке думают, больше ни о чем."
     То неожиданно, без связи и объяснений, крикнет при толпе зэков: "Дарданел! Дичь!" Будто непонятно. Но крикнет один раз, другой - и все вдруг ясно начинают понимать, кто этот Дарданел, и уже кажется так забавно и так метко, что и усы зловещие на этом лице видны: Дарданел!
     Пытаясь, со своей стороны, высмеять Кишкина, начальник громко спрашивает его близ вахты: "Что это ты, Кишкин, лысый такой? Наверно все трухаешь?" Не задерживаясь минуты, Кишкин отвечает при всей толпе: "Что ж, Владимир Ильич тоже трухал, да?"
     То ходит Кишкин по столовой и объявляет, что сегодня после сбора мисок будет учить доходяг чарль-стону.
     Вдруг невидаль - привезли кино! И вечером в той же столовой, без экрана, прямо на белой стене его показывают. Народу набралось - невместимо, сидят и на лавках, и на столах, и между лавками, и друг на друге. Но не успели показать часть - останавливают. Пустой белый сноп света упирается в стену, и мы видим: пришло несколько надзирателей, выбирают себе место поудобнее. наметили лавку и приказыва-ют всем заключенным, сидящим там, освободить. Те решаются не встать - ведь несколько лет не видели, уж так посмотреть хочется! Голоса надзирателей грозней, кто-то говорит: "А ну, перепиши их номера!" Все кончено, придется уступать. И вдруг на весь темный зал - кошачье-резкий, насмешливый, всем зна-комый голос Кишкина: - Ну правильно, ребята, надзирателям же негде больше кино посмотреть, уйдем!
     Общий взрыв смеха. О, смех, о, силища! Вся власть - за надзирателями, но они, не переписав номеров, отступают с позором.
     - Где Кишкин? - кричат они.
     Но и Кишкин больше голоса не подает, нет Кишкина!
     Надзиратели уходят, кино продолжается.
     На другой день Кишкина вызывают к начальнику режима. Ну, дадут суток пять! Нет, вернулся, улы-бается. Написал такую объяснительную записку: "Во время спора надзирателей с заключенными из-за мест в кино, я призвал заключенных уступить, как положено, и уйти". За что ж его сажать?
     Эту бессмысленную страсть заключенных к зрелищам, когда они способны забыть себя, свое горе, свое унижение - за кусочек киноленты или спектакля, где все издевательски будет подаваться как благо-получное, Кишкин тоже умело высмеивает. Перед таким концертом или кино собирается всегда стадо желающих попасть. Но вот дверь долго не открывают, ждут старшего надзирателя, который будет по спискам запускать лучшие бригады - ждут и уже полчаса рабски стоят сплошняком, сжав друг другу реб-ра. Кишкин позади толпы сбрасывает ботинки, с помощью соседа вскакивает на плечи задних - и боси-ком ловко бежит по плечам, по плечам, по плечам всей толпы - до самой заветной двери! Стучит в нее, всем коротким своим телом Паташона извиваясь, показывая, как его печет туда попасть! - и так же быст-ро по плечам, по плечам бежит назад и соскакивает. - Толпа сперва смеется. Но пронимает ее тут же стыд: действительно, стоим как бараны. Добра! Не видели!
     И расходятся. Когда приходит надзиратель со списком - впускать почти некого, не ломится никто, хоть ходи и загоняй палкой.
     Другой раз в просторной столовой начинается-таки концерт. Уже все сидят. Кишкин вовсе не бойко-тирует концерта. Он тут же, в своем зеленом жилете, приносит и уносит стулья, помогает раздвигать за-навес. Всякое его появление вызывает аплодисменты и одобрение зала. Внезапно пробежит по авансцене, будто за ним гонятся, и предупредительно тряся рукой, прокричит: "Дарданел! Дичь!" Хохот. Но вот что-то замешкались: занавес открыт, сцена пуста, и никого нет. Кишкин сейчас же вылетает на сцену. Ему смеются, но тут же смолкают: вид у него не только комический, а обезумевший, глаза выка-чены, смотреть на него страшно. Он декламирует, дрожа, озираясь мутно:

     Як гляну - шо менi сдаеться? -
     Жандармы бьють - и кровь там льется,
     И трупов сгрудилось богацько,
     И сын убитый - там, дэ батько!

     Это он - украинцам, которых в зале половина! Недавно привезенным из кипящих областей - это им как солью на свежую рану! Они взывали! Уже к Кишкину на сцену кинулся надзиратель. Но трагическое ли-цо Кишкина вдруг растворилось в клоунскую улыбку. Уже по-русски, он крикнул:
     - Это я когда в четвертом классе был, мы про Девятое Января стихотворение учили!
     И убежал со сцены, ковыляя смешно.
     А Женя Никишин был простой приятный компанейский парень с открытым веснущатым лицом. (Та-ких ребят много было прежде в деревне, до ее разгрома. Сейчас там преобладают выражения недоброже-лательные.) У Жени был небольшой голос, он охотно пел для друзей в секции барака и со сцены тоже.
     И вот однажды было объявлено:
     - "Женушка-жена"! Музыка Мокроусова, слова Исаковского. Исполняет Женя Никишин в сопровож-дении гитары.
     От гитары потекла простая печальная мелодия. А Женя перед большим залом запел интимно, выказы-вая еще недоочерствленную, недовыхоложенную нашу теплоту:

     Женушка-жена!
     Только ты одна,
     Только ты одна в душе моей!

     Только ты одна! Померк длинный бездарный лозунг над сценой о производственном плане. В сизова-той мгле зала пригасли годы лагеря - долгие, прожитые, долгие оставшиеся. Только ты одна! Не мнимая вина перед властью, не счеты с нею. И не волчьи наши заботы... Только ты одна!..

     Милая моя,
     Где бы ни был я -
     Всех ты мне дороже и родней!

     Песня была о нескончаемой разлуке. О безвестности. О потерянности. Как это подходило! Но ничего прямо о тюрьме. И все это можно было отнести и к долгой войне.
     И мне, подпольному поэту, отказало чутье: я не понял тогда, что со сцены звучать стихи еще одного подпольного поэта (да сколько ж их?!), но более гибкого, чем я, более приспособленного к гласности.
     А что ж с него? - ноты требовать в лагере, проверять Исаковского и Мокроусова? Сказал, наверно, что помнит на память.
     В сизой мгле сидели и стояли человек тысячи две. Они были неподвижны и неслышны, как бы их не было. Отвердевшие, жестокие, каменные - схвачены были за сердце. Слезы, оказывается, еще пробива-лись, еще знали путь.

     Женушка-жена!
     Только ты одна!
     Только ты одна в душе моей!..

 

 

Глава 6

Убежденный беглец

     Когда Георгий Павлович Тэнно рассказывает теперь о прошлых побегах - своих, и товарищей, и о ко-торых только знает понаслышке, то о самых непримеримых и настойчивых - об Иване Воробьеве, Ми-хаиле Хайдарове, Григории Кудле, Хафизе Хафизове, он с похвалой говорит: "Это был убежденный беглец!"
     Убежденный беглец! - это тот, кто ни минуты не сомневается, что человеку жить за решеткой нельзя! - ни даже самым обеспеченным придурком, ни в бухгалетерии, ни в КВЧ, ни в хлеборезке! Тот, кто, по-пав в заключение, все дневное время думает о побеге, и ночью во сне видит побег. Тот, кто подписался быть непримиримым, и все свои действия подчиняет только одному - побегу! Кто ни единого дня не си-дит в лагере просто так: всякий день он или готовится к побегу, или как раз в побеге, или пойман, избит и в наказание сидит в лагерной тюрьме.
     Убежденный беглец! - этот тот, кто знает, на что идет. Кто видел и трупы застреленных беглецов, для показа разложенные у развода. Кто видел и привезенных живыми - синекожего, кашляющего кровью, которого водят по баракам и заставляют кричать: "Заключенные! Смотрите, что со мной! Это же будет и с вами!" Кто знает, что чаще всего труп беглеца слишком тяжел, чтобы его доставлять в лагерь. А поэто-му приносят в вещмешке только голову или (по уставу так верней) - еще правую руку, отрубленную по локоть, чтобы спецчасть могла проверить отпечаток пальцев и списать человека.
     Убежденный беглец! - это тот, против которого и вмуровывают решетки в окна; против которого и обносят зону десятками нитей колючей проволоки, воздвигают вышки, заборы, заплаты, расставляют секреты, засады, кормят серых собак багровым мясом.
     Убежденный беглец - это еще и тот, кто отклоняет расслабляющие упреки лагерных обывателей: из-за беглецов другим будет хуже! режим усилят! по десять раз на проверку! баланда жидкая! Кто отгоняет от себя шепот других заключенных не только о смирении ("и в лагере можно жить, особенно с посылками"), но даже о протестах, о голодовках, ибо это не борьба, а самообман. Изо всех средств борьбы он видит один, он верит одному, он служит одному - побегу!
     Он - просто не может иначе! Он так создан. Как птица не вольна отказаться от сезонного перелета, так убежденный беглец не может не бежать.
     В промежутках между двумя неудавшимися побегами Георгия Тэнно спрашивали мирные лагерники: "И что тебе не сидится? Что ты бегаешь? Что ты можешь найти на воле, особенно на теперешней?" - "Как - что? - удивлялся Тэнно. - Свободу! Сутки побывать в тайге не в кандалах - вот и свобода!
     Таких, как он, как Воробьев, ГУЛаг и Органы не знали в свое среднее время - время кроликов. Такие арестанты встречались только в самое первое время, а потом уж только после войны.
     Вот таков Тэнно. Во всяком новом лагере (а его этапировали частенько) он был вначале подавлен, гру-стен - пока не созревал у него план побега. Когда же план появлялся - Тэнно весь просветляется, и улыб-ка торжествовала на его губах.
     И когда, вспоминает он, начался всеобщий пересмотр дел и реабилитации, он упал духом: он ощутил, что надежда на реабилитацию подрывает его волю к побегу.

***

     Сложная жизнь его не помещается в эту книгу. Но жилка беглеца у него от рождения. Ребенком он из Брянского интерната бежал "в Америку", то есть на лодке по Десне; из пятигорского детдома зимой - в нижнем белье перелез через железные ворота - и к бабушке. И вот что самобытно: в его жизни перепле-таются мореходная линия и цирковая. Он кончил мореходное училище, ходил матросом на ледоколе, боцманом на тральщике, штурманом в торговом флоте. Кончил военный институт иностранных языков, войну провел в Северном флоте, офицером связи на английских конвойных судах ходил в Исландию и в Англию (фото 4). Но и он же с детства занимался акробатикой, выступал в цирках при НЭПе и позже в промежутках между плаваниями; был тренером по штанге; выступал с номерами "мнемотехники", "за-поминанием" множества чисел и слов, "угадыванием" мыслей на расстоянии. А цирк и портовая жизнь привели его и к небольшому касанию с блатным миром: что-то от их языка, авантюризма, хватки, отча-янности. Сидя потом с блатарями в многочисленных режимках - он еще и еще черпает что-то от них. Это тоже все пригодится для убежденного беглеца.
     Весь опыт человека складывается в человеке - так получаемся мы...
     В 1948 году его внезапно демобилизовали. Это был уже сигнал с того света (знает языки, плавал на английском судне, к тому же эстонец, правда петербургский) - но ведь нас питают надежды на лучшее. В рождественский канун того же года в Риге, где Рождество еще так чувствуется, так празднично, - его арестовали и привели в подвал на улице Амату, рядом с консерваторией. Входя в первую свою камеру, он не удержался и зачем-то объяснил равнодушному молчуну-надзирателю: "Вот на это самое время у нас с женой были билеты на "Графа Монте-Кристо". Он боролся за свободу, не смирюсь и я".
     Но рано еще было бороться. Ведь нами всегда владеют предположения об ошибке. Тюрьма? - за что? - не может быть! Разберутся! Перед этапом в Москву его еще даже нарочно успокоили (это делается для безопасности перевозки), начальник контрразведки полковник Морщинин даже приехал проводить на вокзал, пожал руку: "поезжайте спокойно!". Со спецконвоем их получилось четверо, и они ехали в от-дельном купе мягкого вагона. Майор и старший лейтенант, обсудив, как они весело проведут в Москве Новый год (может быть для таких командировок и придумывается спецконвой?), залегли на верхние пол-ки и как будто спали. На другой нижней лежал старшина. Он шевелился всякий раз, когда арестованный открывал глаза. Лампочка горела верхняя синяя. Под головой у Тэнно лежала первая и последняя тороп-ливая передача жены - локон ее волос и плитка шоколада. Он лежал и думал. Вагон приятно стучал. Лю-бым смыслом и любым предсказанием вольны мы наполнить этот стук. Тэнно он наполнял надеждой: "разберутся". И поэтому серьезно бежать не собирался. Только примеривался, как бы это можно было сделать. (Он потом еще вспомнит не раз эту ночь и только будет покрякивать с досады. Никогда уже не будут так легко убежать, никогда больше воля не будет так близка!)
     Дважды за ночь Тэнно выходил в уборную по пустому ночному коридору, старшина шел с ним. Пис-толет у него висел на длинной подвеси, как всегда у моряков. Вместе с арестованным он втиснулся в са-му уборную. Владея приемами дзюдо и борьбы, ничего не стоило прихватить его здесь, отнять пистолет, приказать молчать и спокойно уйти на остановке.
     Во второй раз старшина побоялся войти в тесноту, остался за дверью. Но дверь была закрыта, пробыть можно было сколько угодно времени. Можно было разбить стекло, выпрыгнуть на полотно. Ночь! Поезд не шел быстро - 48-й год, делал частые остановке. Правда, зима, Тэнно без пальто и с собой только пять рублей, но у него не отобраны еще часы.
     Роскошь спецконвоя закончилась в Москве на вокзале. Дождались, когда из вагона вышли все пасса-жиры, и в вагон вошел старшина с голубыми погонами, из воронка: "Где он?"
     Прием, бессоница, боксы, боксы. Наивное требование скорее вызвать к следователю. Надзиратель зев-нул: "Еще успеешь, надоест".
     Вот и следователь. "Ну, рассказывай о своей преступной деятельности." - "Я ни в чем не виноват!" - "Только папа Пий ни в чем не виноват."
     В камере - вдвоем с наседкой. Так и подгораживается: а что было на самом деле? Несколько допро-сов - и все понятно: разбираться не будут, на волю не выпустят. И значит - бежать!
     Всемирная слава Лефортовской тюрьмы не удручает Тэнно. Может быть, это - как новичок на фронте, который ничего не испытав, ничего и не боится? План побега подсказывает следователь - Анатолий Лев-шин. Он подсказывает его тем, что становится злобен, ненавистлив.
     Разные мерки у людей, у народов. Сколько миллионов переносило битье в этих стенах, даже не назы-вая это пытками. Но для Тэнно сознание, что его могут безнаказанно бить - невыносимо. Это - надруга-тельство, и лучше тогда не жить. И когда Левшин после словесных угроз в первый раз подступает, замахивается - Тэнно вскакивает и отвечает с яростной дрожью: "Смотри, мне все равно не жить! А вот глаз один или два я тебе сейчас вытащу! Это я смогу!"
     И следователь отступает. Такая мена своего хорошего глаза за гиблую жизнь арестанта не подходит ему. Теперь он изматывает Тэнно карцерами, чтоб обессилить. Потом инсценирует, что женщина, кри-чащая от боли в соседнем кабинете - жена Тэнно, и если он не признается - ее будут мучить еще больше. Он опять не рассчитал, на кого напал! Как удара кулаком, так и допроса жены Тэнно вынести не мог. Все ясней становилось арестанту, что этого следователя придется убить. Это соединилось и с планом побега! - майор Левшин носил тоже морскую форму, тоже был высокого роста, тоже блондин. Для вахтера след-ственного корпуса Тэнно вполне мог сойти за Левшина. Правда у него было лицо полное, лощенное, а Тэнно выхудал. (Арестанту нелегко себя увидеть в зеркало. Даже если с допроса попросишься в уборную, там зеркало завешено черной занавеской. Лишь при удаче одно движение, отклонил занавеску - о, как измучен и бледен! Как жалко самого себя!)
     Тем временем из камеры убрали бесполезного стукача. Тэнно исследует его оставшуюся кровать. По-перечный металлический стержень в месте крепления с ножкой койки - проржавлен, ржавчина выела часть толщины, заклепка держится плохо. Длина стержня - сантиметров семьдесят. Как его выломать?
     Сперва надо... отработать в себе мерный счет секунд. Потом подсчитать по каждому надзирателю, каков промежуток между двумя его заглядываниями в глазок (само собой, кто из надзирателей дежурит - надо представлять так, будто ты вольно ходишь по коридору). Промежуток - от сорока пяти секунд до шестидесяти пяти.
     В один такой промежуток - усилие, и стержень хрустнул с проржавленного конца. Второй - целый, ломать его трудней. Надо встать на него двумя ногами - но он загремит о пол. Значит, в промежутке ус-петь: на цементный пол подложить подушку, стать, сломить, подушку на место, и стержень - пока хотя бы в свою кровать. И все время считать секунды.
     Сломано. Сделано!
     Но это не выход: войдут, найдут, погибнешь в карцерах. Двадцать суток карцера - потеря сил не толь-ко для побега, но даже от следователя не отобьешься. А вот что: надпороть ногтями матрац. Оттуда вы-нуть немного ваты. Ватой обернуть концы стержня и вставить его на прежнее место. Считать секунды! Есть, поставлен!
     Но и это - не надолго. Раз в 10 дней - баня, а за время бани - обыск в камере. Поломку могут обнару-жить. Значит действовать быстрей. Как вынести стержень на допрос?.. При выпуске из тюрьмы не обы-скивают. Прохлапывают лишь по возвращению с допроса и то - бока и грудь, где карманы. Ищут лезвия, боятся самоубийств.
     На Тэнно под морским кителем - традиционная тельняшка, она греет тело и дух. "Дальше в море - меньше горя!" Попросил у надзирателя иголку (в определенное время ее дают), якобы - пришить пугови-цы, сделанные из хлеба. Расстегнул китель, расстегнул брюки, вытащил край тельняшки и на ней внизу изнутри зашил рубец - получился как карманчик (для нижнего края стержня). Еще загодя оторвал кусочек тесемки от кальсон. Теперь, делая вид, что пришивает пуговицу к кителю, пришил эту тесемку с изнанки тельняшки на груди - это будет петля, направляющая для прута.
     Теперь тельняшка оборачивается задом наперед, и день за днем начинаются тренировки. Прут уста-навливается на спину, под тельняшку: продевается через верхнюю петлю и упирается в нижний карман-чик. Верхний конец прута оказывается на уровне шеи, под воротником кителя. Тренировка в том, чтобы, от заглядывания до заглядывания: забросить руку к затылку - взять прут за конец, туловище отогнуть на-зад - выпрямиться с наклоном вперед, как тетива лука, одновременно вытягивая прут - и резким махом ударить по голове следователя. И снова все на место! Заглядывание. Арестант перелистывает книгу.
     Движение получалось все быстрей и быстрей, прут уже свистел в воздухе. Если удар и не будет на-смерть - следователь свалится без сознания. Если и жену посадили - никого вас не жаль!
     Еще заготавляются два ватных валика - все из того же матраца. Их можно заложить в рот за зубы и создать полноту лица.
     Еще, конечно, надо быть побритым к этому дню - а обдирают тупыми бритвами раз в неделю. Значит день не безразличен.
     А как сделать румянец на лице? Чуть натереть щеки кровью. Его кровью.
     Беглец не может смотреть и слушать "просто так", как другие люди. Он должен смотреть и слушать со своей особой бегляцкой целью. И никакой мелочи не пропускать, не дав ей истолкования. Ведут ли его на допрос, на прогулку, в уборную - его ноги считают шаги, его ноги считают ступеньки (не все это по-надобится, но - считают); его туловище отмечает повороты; глаза его опущенной по команде головы рас-сматривают пол - из чего он, цел ли, они ворочаются по крайним доступным окружностям - и разглядывают все двери, двойные, одинарные, какие на них ручки, какие на них замки, в какую сторону открываются; голова оценивает назначение каждой двери; уши слушают и сопоставляют: вот этот звук уже доносился ко мне в камеру, а означает он вот что.
     Знаменитый лефортовский корпус буквою "К" - пролет на все этажи, металлические галереи, регули-ровщик с флажками. Переход в следственный корпус. Допрашивают попеременно в разных кабинетах - тем лучше! - изучить расположение всех коридоров и дверей следственного корпуса. Как попадают сюда следователи снаружи? Вот мимо этой двери с квадратным окошечком. Главная проверка их документов, конечно, не здесь, а на внешей вахте, но здесь тоже они как-то отмечаются или наблюдаются. Вот спус-кается один и кому-то наверх говорит: "Так я поехал в министерство!" Отлично, эта фраза подойдет бег-лецу.
     Как они дальше идут потом на вахту - это надо будет догадаться, без колебания пойти правильно. Но наверно ж протоптана в снегу дорожка. Или асфальт должен быть темней и грязней. А как они проходят вахту? Показывают свое удостоверение? Или при входе оставили его у вахтера, а теперь называют фами-лию и забирают? Или всех знают в лицо, и называть фамилию будет ошибка, надо только руку протя-нуть?
     На многое можно ответить, если не вникаешь во вздорные вопросы следователя, а хорошо наблюда-ешь за ним. Чтобы починить карандаш, он достает бритвенное лезвие из какого-то своего удостоверения в нагрудном кармане. Сразу вопросы:
     - это - не пропуск. А пропуск - на вахте?
     - книжечка очень похожа на автомобильные права вождения. Так он приезжает на автомобиле? Тогда с ним и ключ? Ставит он машину перед воротами тюрьмы? Надо будет здесь, не выходя из кабинета, прочесть номер на техническом талоне, чтобы не путать там.
     Раздевалки у них нет. Морское пальто и шапку он вешает здесь, в кабинете. Тем лучше.
     Не забыть, не упустить ни одного важного дела, и все уложить в 4-5 минут. Когда он уже будет ле-жать, поверженный, -
     1) сбросить свой китель, надеть его более новый с погонами;
     2) снять с него ботиночные шнурки и зашнуровать свои падающие ботинки - вот на это много време-ни уйдет;
     3) его бритвенное лезвие заложить в специально приготовленное место в каблуке (если поймают и бросят в первую камеру - тут перерезать себе вены);
     4) просмотреть все документы, взять нужное;
     5) запомнить номер автомашины, найти автомобильный ключ;
     6) в его толстый портфель сунуть свое же следственное дело, взять с собой;
     7) снять с него часы;
     8) покрыть щеки кровавым румянцем;
     9) его тело отволочить за письменный стол или за портьеру, чтобы вошедшие подумали, что он ушел и не бросились бы в погоню;
     10) скатать вату в валики, подложить под щеки;
     11) надеть его пальто и шапку;
     12) оборвать провода у выключателя. Если кто-нибудь вскоре войдет - темно, щелкает выключателем - наверно, перегорела лампочка, потому следователь и ушел в другой кабинет. Но даже если ввернут лам-почку - не сразу разберутся, в чем дело.
     Вот так получилось 12 дел, а тринадцатое будет сам побег... Все это надо делать на ночном допросе. Хуже, если окажется, что книжечка - не автомобильные права. Тогда он приезжает и уезжает следова-тельским автобусом (их возят специально, ведь среди ночи!), другим следователям будет странно, что Левшин, не дождавшись 4-5 утра, пошел среди ночи пешком.
     Да вот еще: проходя мимо квадратного окошечка, поднести к лицу платок, будто сморкаешься; и од-новременно отвести глаза на часы; и для успокоения постового крикнуть наверх: "Перов! (это его друг) Я поехал в министерство! Поговорим завтра!"
     Конечно, шансов очень мало, пока видно 3-5 из сотни. Почти безнадежна, совсем неизвестна внешняя вахта. Но не умирать здесь рабом! но не ослабнуть, чтобы били ногами! Уж бритва-то будет в каблуке!
     И на один ночной допрос, сразу после бритья, Тэнно пришел с железным прутом за спиной. Следова-тель вел допрос, бранился, угрожал, а Тэнно смотрел на него и удивлялся: как не чувствует он, что часы его сочтены?
     Было одиннадцать часов вечера. Тэнно рассчитывал посидеть часов до двух ночи. В это время следо-ватели иногда уже начинают уходить, устроив себе "короткую ночь".
     Тут подловить момент: или чтобы следователь поднес листы протокола на подпись, как он делает это всегда, и вдруг притвориться что дурно, рассыпать листы на пол, побудить его наклониться на минутку и... А то безо всякого протокола - встать, покачиваясь и сказать, что дурно, просить воды. Тот принесет эмалированную кружку (стакан он держит для себя), отпить ее и уронить, в это время правую руку под-нять к затылку, это будет естественно, будто кружится голова. Следователь обязательно наклонится по-смотреть на упавшую кружку и...
     Колотилось сердце. Был канун праздника. Или канун казни.
     Но вышло все иначе. Около двенадцати ночи быстро вошел другой следователь и стал шептать Лев-шину на ухо. Никогда так не было. Левшин заторопился, надавил кнопку, вызывая надзирателя прийти за арестованным.
     И все кончилось... Тэнно вернулся в камеру, поставил прут на место.
     А другой раз следователь вызвал его заросшим (не имело смысла брать и прута).
     А там - допрос дневной. И пошел как-то странно: следователь не рычал, обескуражил предсказанием, что дадут 5-7 лет, нечего горевать. И как-то злости уже не было рассечь ему голову. Злость не оказалась у Тэнно устойчивой.
     Взлет настроения миновал. Представилось, что шансов мало, так не играют.
     Настроение беглеца еще капризней, может быть, чем у артиста.
     И вся долгая подготовка пропала зря...
     Но беглец и к этому должен быть готов. Он уже сотню раз взмахнул прутом по воздуху, он сотню сле-дователей уже убил. Он десять раз пережил весь свой побег в мелочах - в кабинете, мимо квадратного окошечка, до вахты, за вахту! - он измучился от этого побега, а вот, оказывается, он его и не начинал.
     Вскоре ему сменили следователя, перевели на Лубянку. Здесь Тэнно не готовил побега (ход следствия показался ему более обнадеживающим, и не было решимости на побег), но он неотступно наблюдал и составлял тренировочный план.
     Побег с Лубянки? Да возможно ли это вообще?.. А если вдуматься, он, может быть, легче, чем из Ле-фортова. Скоро начинаешь разбираться в этих длинных-длинных коридорах, по которым тебя водят на допрос. Иногда в коридоре попадаются стрелки: "к парадному N 2, "к парадному N 3" (Жалеешь, что так был беспечен на воле - не обошел Лубянку заранее снаружи, не посмотрел, где какое парадное). Здесь именно это и легче, что не территория тюрьмы, а министерство, где множество следователей и других чиновников, которых постовые не могут знать в лицо. И, значит, вход и выход только по пропускам, а пропуск у следователя в кармане. А если следователя не знают в лицо, то не так уж важно на него и в точности походить, лишь бы приблизительно. Новый следователь - не в морской форме, а в защитной. Значит, пришлось бы переодеться в его мундир. Не будет прута - была бы решимость. В кабинете следо-вателя - много разных предметов, например, мраморное пресс-папье. Да его не обязательно и убивать - на десять минут оглушить, и ты уже ушел!
     Но мутные надежды на какую-то милость и разум лишают волю Тэнно ясности. Только в Бутырках разрешается тяжесть: с клочка ОСОвской бумажки ему объявляют 25 лет лагерей. Он подписывает - и чувствует, как ему полегчало, взыграла улыбка, как легко несут его ноги в камеру 25-летников. Это при-говор освобождает его от унижения, от сделки, от покорности, от заискивания, от обещанных нищенских пяти-семи лет: двадцать пять, такую вашу мать??? - так нечего от вас ждать, значит - бежим!!
     Или - смерть. Но разве смерть хуже, чем четверть столетия рабства? Да одну стрижку наголо после суда - простая стрижка, кому она досаждала? - Тэнно переживает как оскорбление, как плевок в лицо.
     Теперь искать союзников. И изучать истории других побегов. Тэнно в этом мире новичок. Неужели же никто никогда не бежал?
     Сколько раз мы все проходили за надзирателем эти железные переборки, рассекающие бутырские ко-ридоры, - многие ли из нас заметили то, что Тэнно видит сразу: что в дверях - запоры двойные, надзира-тель же отпирает только один, и переборка подается. А второй запор, значит пока бездействует: это три стержня, которые могут высунуться из стены и войти в железную дверь.
     В камере кто чего, а Тэнно ищет - рассказов о побегах и участников их. Находится даже такой, кто был в заварушке с этими тремя стержнями - Мануель Гарсиа. Это случилось несколькими месяцами раньше. Заключенные одной камеры вышли на оправку, схватили надзирателя (против устава, он был один, ведь годами же ничего не случается, они привыкли к покорности!), раздели его, связали, оставили в уборной, один арестант надел его форму. Ребята взяли ключи, побежали открывать все камеры коридо-ра (а в этом же коридоре были и смертники, тем это было очень кстати!). Начался вой, восторги, призывы идти освобождать другие коридоры и взять в руки всю тюрьму. Забыли осторожность! Вместо того, что-бы тихо приготовиться по камерам к выбегу, а по коридору дать ходить только одетому в надзирателя - вывалили массой в коридор и шумели. На шум посмотрел в глазок переборки (они там в обе стороны устроены) надзиратель из соседнего коридора - и нажал кнопку тревоги. По этой тревоге с центрального поста перекрываются все вторые замки переборок, и нет к ним ключей в надзирательских связках. Мя-тежный коридор был отъединен. Вызвали множество охраны; став шпалерами, пропускали всех мятеж-ников по одному и избивали; нашли зачинщиков и их увели. А им уже было по четвертаку. Повторили срок? Расстреляли?
     Этап в лагерь. Известная арестантам "сторожка" на Казанском вокзале - отступя, конечно, от людных мест. Сюда привозят на воронках, здесь загружают "вагон-заки" перед тем, как цеплять их к поездам. На-пряженные конвоиры с обеих сторон рядками. Рвущиеся к горлу собаки. Команда: "Конвой - к бою!" - и смертный лязг затворов. Тут не шутят. Так, с собаками, ведут и по путям. Побежать? Собака догонит.
     (Но у беглеца убежденного, всегда перебрасываемого за побеги из лагеря в лагерь, из тюрьмы в тюрь-му, еще много будет этих вокзалов и конвоирования по путям. Будут водить и без собак. Притвориться хромым, больным, еле волочиться, еле вытягивать за собой сидор и бушлат, конвой будет спокойнее. И если много будет составов на путях - то между ними как можно петлять! Итак: бросить вещи, наклонить-ся и рвануть под вагоны! Но когда ты уже наклонишься, ты увидишь там, за составом, сапоги шагающего запасного конвоира... Все предусмотрено. И остается тебе сделать вид, что ты падал от слабости и пото-му обронил вещи. - Вот если б счастье такое - быстро шел бы рядом проходной поезд! Перед самым па-ровозом перебежать - никакой конвоир не побежит! ты рискуешь из-за свободы, а он? - и пока поезд промчится, тебя нет! Но для этого нужно двойное счастье: вовремя поезд и вынести ноги из-под колес.)
     С Куйбышевской пересылки открытыми грузовиками на вокзал - собирают большой красный этап. На пересылке, от местного воришки, "уважающего беглецов", Тэнно получает два местных адреса, куда можно прийти за первой поддержкой. С двумя охотниками бежать он делится этими адресами и догова-ривается: всем троим стараться сесть в задний ряд, и когда машина снизит скорость на повороте (а бока Тэнно незря уже ехали сюда с вокзала в темном воронке, они отметили этот поворот, хотя глазами он его не узнает) - разом прыгать всем троим! - вправо, влево и назад! - мимо конвоиров, даже свалив их! Будут стрелять, но всех трех не застрелят. Да еще будут ли? - ведь на улицах народ. Погонятся? - нет, нельзя бросить остальных в машине. Значит, будут кричать, стрелять в воздух. Задержать может вот кто: народ, наш советский народ, прохожие. Напугать их, будто нож в руке! (Ножа нет.)
     Трое маневрируют на шмоне и выжидают так, чтоб не сесть в машину раньше сумерок, чтобы сесть в последнюю машину. Приходит и последняя, но... не трехтонка с низкими бортами, как все предыдущие, а студебекер с высокими. Даже Тэнно, севши, - макушкой ниже борта. Студебекер идет быстро. Поворот! Тэнно оглянулся на соратников - на лицах страх. Нет, они не прыгнут. Нет, это не убежденные беглецы. (Но стал ли уже убежденным ты сам?..)
     В темноте, с фонарями, под смешанный лай, рев, ругань и лязганье - посадка в телячьи вагоны. Тут Тэнно изменяет себе - он не успевает оглядеть снаружи своего вагона (а убежденный беглец должен ви-деть все вовремя, ничего не разрешается ему пропустить!).
     На остановках тревожно простукивают вагоны молотками. Они простукивают каждую доску. Значит, боятся они - чего? Распиливания доски. Значит - надо пилить!
     Нашелся (у воров) и маленький кусок отточенной ножовки. Решили резать торцевую доску под ниж-ними нарами. А когда поезд будет замедляться - вываливаться в пролом, падать на рельсы, пролежать, пока поезд пройдет. Правда, знатоки говорят, что в конце телячьего арестантского поезда бывает драга - металлический скребок, его зубья идут низко над шпалами, они захватывают тело беглеца, волочат его по шпалам, и беглец умирает так.
     Всю ночь, залезая по очереди под нары, держа тряпкой эту пилочку в несколько сантиметров, режут доску стены. Трудно. Все же сделан первый прорез. Доска начинает немного ходить. Отклонив ее, они уже утром видят за загоном белые неоструганные доски. Откуда белые? Вот что: значит к их вагону при-строена дополнительная конвойная площадка. Тут, над прорезом, стоит часовой. Доску выпиливать нель-зя.

***

     Побеги узников, как и всякая человеческая деятельность, имеют свою историю, имеют свою теорию. Неплохо знать их, прежде чем браться самому.
     История - это побеги уже бывшие. Об их технологии оперчекистская часть не издает популярных бро-шюр, она копит опыт для себя. Историю ты можешь узнать от других беглецов, пойманных. Очень дорог их опыт - кровяной, страдательный, едва не стоивший жизни. Но подробно, шаг за шагом, расспрашивать о побегах одного беглеца, и третьего, и пятого - это не невинная шутка, это очень опасно. Это не намного безопаснее, чем спрашивать: кто знает, через кого вступить в подпольную организацию? Ваши долгие рассказы могут слушать и стукачи. А главное - сами рассказчики, когда истязали их после побега, и вы-бор был - смерть или жизнь - могли дрогнуть, завербоваться, и теперь уже быть приманкой, а не едино-мышленниками. Одна из главных задач кумовьев - определить заранее, кто симпатизирует побегам, кто интересуется ими - и, опережая затаенного беглеца, сделать пометку в его формуляре, и уже он в режим-ной бригаде, и бежать ему много трудней.
     Но от тюрьмы к тюрьме, от лагеря к лагерю Тэнно жарко расспрашивает беглецов. Он совершает по-беги, его ловят, а в лагерных тюрьмах он и сидит как раз с беглецами, там-то их и расспрашивать. (Не без ошибок. Степан**, героический беглец, продает его кенгирскому оперу Беляеву, и тот повторяет Тэнно все его расспросы.)
     А теория побегов - она очень простая: как сумеешь. Убежал - значит, знаешь теорию. Пойман - зна-чит, еще не овладел. А букварные начала такие: бежать можно с объектов и бежать можно из жилой зо-ны. С объектов легче: их много, и не так устоялась там охрана, и у беглеца бывает там инструмент. Бежать можно одному - это трудней, но никто не продаст. Бежать можно нескольким, это легче, но все зависит, на подбор вы друг ко другу или нет. Еще есть положение в теории: надо географию так знать, чтобы карта горела перед глазами. А в лагере карты не увидишь. (Кстати, воры совсем не знают геогра-фии, севером считают ту пересылку, где было прошлый раз холодно.) Есть еще положение: надо знать народ, среди которого ляжет побег. И такое методическое указание: ты должен постоянно готовить побег по плану, но в любую минуту быть готовым и бежать совсем иначе - по случаю.
     Вот, например, что такое - по случаю. Как-то в Кенгире всю режимку вывели из тюрьмы - делать са-ман. Внезапно налетел пыльный буран, какой бывает в Казахстане: все темнеет, солнце скрывается, гор-стями пыли и мелкого камня больно бьет в лицо, так что нельзя держать открытыми глаз. Никто не был готов бежать так внезапно, а Николай Крыков подбежал к зоне, бросил на проволоку телогрейку, перелез, весь исцарапавшись, за зону и скрылся. Буря прошла. По телогрейке на проволоке поняли, что - убежал. Послали погоню на лошадях: на поводках у всадников собаки. Но холодная буря начисто смела все сле-ды. Крыков пересидел погоню в куче мусора. Однако на другой день надо ж было идти! И машины, разо-сланные по степи, поймали его.
     Первый лагерь Тэнно был - Новорудное, близ Джезказгана. Вот - то главное место, где обрекают тебя погибнуть. Именно отсюда ты должен и бежать! Вокруг - пустыня, где в солончаках и барханах, где - скрепленная дерном или верблюжьей колючкой. Местами кочуют по этой степи казахи со стадами, мес-тами нет никого. Рек нет, набрести на колодец - почти невозможно. Лучшее время для побегов - апрель и май, кое-где еще держаться озерки от таяния. Но это отлично знают и охранники. В это время устрожает-ся обыск выходящих на работу, и не дают с собой вынести ни лишнего куска, ни лишней тряпицы.
     Той осенью, 1949 года, три беглеца - Слободянюк, Базиченко и Кожин - рискнули рвануть на юг: они думали пойти там вдоль реки Сары-Су и на Кзыл-Орду. Но река пересохла вся. Их поймали при смерти от жажды.
     На опыте их Тэнно решил, что осенью не побежит. Он аккуратно ходит в КВЧ - ведь он не беглец, не бунтарь, он из тех рассудительных заключенных, которые надеются исправиться к концу своего двадца-типятилетнего срока. Он помогает, чем может, он обещает самодеятельность, акробатику, мнемотехнику, а пока, перелистав все, что в КВЧ есть, находит плохонькую карту Казахстана, не обереженную кумом. Так. Есть старая караванная дорога на Джусалы, триста пятьдесят километров, по ней может попасться и колодец. И на север к Ишиму четыреста, здесь возможны луга. А к озеру Балхаш - пятьсот километров чистой пустыни Бет-Пак-Дала. Но в этом направлении вряд ли погонятся.
     Таковы расстояния. Таков выбор...
     Что только не протеснится через голову пытливого беглеца! Иногда заезжает в лагерь ассенизацион-ная машина - цистерна с кишкой. Горловина кишки - широка, Тэнно вполне мог бы в нее влезть, внутри цистерны - стоять, согнувшись, и после этого пусть бы шофер набирал жидких нечистот, только не до самого верху. Будешь весь в нечистотах, по пути может захлебнуть, затопить, задушить - но это не ка-жется Тэнно таким гадким, как рабски отбывать свой срок. Он проверяет себя: готов ли? Готов. А шо-фер? Это пропускник-краткосрочник, бытовик. Тэнно курит с ним, присматривается. Нет, это не тот человек. Он не рискнет своим пропуском, чтобы помочь другому. У него психология исправительно-трудовых: помогает другому - дурак.
     За эту зиму Тэнно составляет и план и подбирает себе четырех товарищей. Но пока согласно теории идет терпеливая подготовка по плану, его один раз нечаянно выводят на только что открытый объект - каменный карьер. Карьер - в холмистой местности, из лагеря не виден. Там еще нет ни вышек, ни зоны: забиты колья, несколько рядков проволоки. В одном месте в проволоке - перерыв, это "ворота". Шесть конвоиров стоят снаружи зонки, ничем не приподнятые над землей.
     А дальше за ними - апрельская степь в еще свежей зеленой траве, и горят тюльпаны, тюльпаны! Не может сердце беглеца вынести этих тюльпанов и апрельского воздуха! Может быть, это и есть Случай?.. Пока ты не на подозрении, пока ты еще не в режимке - теперь-то и бежать!
     За это время Тэнно уже многих узнал в лагере и сейчас быстро сбивает звено из четверых: Миша Хай-даров (был в советской морской пехоте в Северной Корее, от военного трибунала бежал через 38-ю па-раллель; не желая портить хороших прочных отношений в Корее, американцы выдали его назад, четвертная); Яздик, шофер-поляк из армии Андерса (свою биографию выразительно излагает по двум своим непарным сапогам: "сапоги - один от Гитлера, один от Сталина"); и еще железнодорожник из Куй-бышева Сергей.
     Тут пришел грузовик с настоящими столбами для будущей зоны и мотками колючей проволоки - как раз к началу обеденного перерыва. Звено Тэнно, любя каторжный труд, а особенно укреплять зону, взя-лось добровольно разгружать машину и в перерыв. Залезли в кузов. Но так как время-то все-таки было обеденное - шевелились еле-еле и соображали. Шофер отошел в сторонку. Все заключенные лежали кое-где, грелись на солнышке.
     Бежим или нет? С собой - ничего: ни ножа, ни снаряжения, ни пищи, ни плана. Впрочем, если на ма-шине, то по мелкой карте Тэнно знает: гнать на Джезды и потом на Улутау. Загорелись ребята: случай! Случай!
     Отсюда к "воротам", на часового, получается уклон. И вскоре же дорога сворачивает за холм. Если вы-ехать быстро - уже не застрелят. И не оставят же часовые своих постов!
     Разгрузили - перерыв еще не кончился. Править - Яздику. Он соскочил, полазил около машины, трое тем временем лениво легли на дно кузова, скрылись, может не все часовые и видели, куда они делись. Ядзик привел шофера: не задержали разгрузкой - так дай закурить. Закурили. Ну, заводи! Сел шофер в кабину, но мотор как на зло почему-то не заводится. (Трое в кузове плана Ядзика не знают, и думают - сорвалось.) Яздик взялся ручку крутить. Все равно не заводится. Яздик уже устал, предлагает шоферу поменяться. Теперь Яздик в кабине. И сразу мотор заревел! и машина покатилась уклоном на воротного часового! (Потом Яздик рассказывал: он для шофера перекрывал краник подачи бензина, а для себя успел открыть.) Шофер не спешил сесть, он думал, что Яздик остановит. Но машина со скоростью прошла "во-рота".
     Два раза "Стой!" Машина идет. Пальба часовых - сперва в воздух, очень уж похоже на ошибку. Может и в машину, беглецы не знают, они лежат. Поворот. За холмом, ушли от стрельбы! Трое в кузове еще не поднимают голов. Тряско, быстро. И вдруг - остановка, и Яздик кричит в отчаянии: не угадал он дороги! - уперлись в ворота шахты, где своя зона, свои вышки.
     Выстрелы. Бежит конвой. Беглецы вываливаются на землю, ничком, и закрывают голову руками. Кон-вой же бьет ногами и именно старается в голову, в ухо, в висок и сверху в хребет.
     Общечеловеческое спасительное правило - "лежачего не бьют" - не действует на сталинской каторге! У нас лежачего именно бьют! А в стоячего стреляют.
     Но на допросе выясняется, что никакого побега не было! Да! Ребята дружно говорят, что дремали в машине, машина покатилась, тут выстрелы, выпрыгивать поздно, могут застрелить. А Ядзик? Неопытен, не мог справиться с машиной. Но не в степь же рулил, а к соседней шахте.
     Так обошлось побоями. <Еще много побегов предстоит Мише Хайдарову. Даже в самое мягкое хру-щевское время, когда беглецы затаятся, ожидая легального освобождения, он со своими безнадежными (для прощения) дружками попытается бежать со всесоюзного штрафняка Андзеба-307: пособники бросят под вышки самодельные гранаты, чтобы отвлечь внимание, пока беглецы с топорами будут рубить про-волоку запретки. Но автоматным огнем их задержат.>
     А побег по плану готовится само собой. Делается компас: пластмассовая баночка, на нее наносятся румбы. Кусок намагниченной спицы сажается на деревянный поплавок. Теперь наливают воды. Вот и компас. - Питьевую воду удобно будет налить в автомобильную камеру и в побеге нести ее как шинель-ную скатку. - Все эти вещи (и продукты, и одежду) постепенно носят на ДОК (Дерево-Обделочный Ком-бинат), с которого собираются бежать, и там прячут в яме близ пилорезки. Один вольный шофер продает им камеру. Наполненная водой, лежит уже и она в яме. Иногда ночью приходит эшелон, для этого остав-ляют грузчиков на ночь в рабочей зоне. Вот тут-то и надо бежать. - Кто-то из вольняшек за принесенную ему из зоны казенную простыню (! наши цены) перерезал уже две нижних нити колючки против пило-резки, и вот-вот подходила ночь разгрузки бревен! Однако нашелся заключенный, казах, который высле-дил их яму-заначку и донес.
     Арест, избиения, допросы. Для Тэнно - слишком много "совпадений", похожих на побеги. Когда их отправляют в Кенгирскую тюрьму, и Тэнно стоит лицом к стене, руки назад, мимо проходит начальник КВЧ, капитан, останавливается против Тэнно и восклицает:
     - Эх ты! Эх, ты-ы! А еще самодеятельностью занимался!
     Больше всего его поражает, что беглецом оказался разносчик лагерной культуры. Ему в день концерта выдавали лишнюю порцию каши - а он бежал! Что ж еще человеку надо?..
     9 мая 1950 года, в пятилетие Победы, фронтовой моряк Тэнно вошел в камеру знаменитой Кенгир-ской тюрьмы. В почти темной камере с малым окошком наверху - нет воздуха, но множество клопов, все стены покрыты кровью раздавленных. В это лето разражается зной в 40-50 градусов, все лежат голые. Попрохладнее под нарами, но ночью с криком оттуда выскакивают двое: на них сели фаланги.
     В Кенгирской тюрьме - избранное общество, свезенное из разных лагерей. Во всех камерах - беглецы с опытом, редкий подбор орлов. Наконец попал Тэнно к убежденным беглецам!
     Сидит здесь и Иван Воробьев, капитан, Герой Советского Союза. Во время войны он был партизаном во Псковской области. Это - решительный человек неугнетаемого нрава. У него уже есть неудачные по-беги и еще будут впереди. На беду, он не может принять тюремной окраски - приблатненности, помо-гающей беглецу. Он сохранил фронтовую прямоту, у него - начальник штаба, они чертят план местности и открыто совещаются на нарах. Он не может перестроиться к лагерной скрытости и хитрости, и его все-гда продают стукачи.
     Бродил в головах план: схватить надзирателя при выдаче вечерней пищи, если будет он один. Его ключами отворить все камеры. Ринуться к выходу из тюрьмы, овладеть им. Затем, открыв тюремную дверь, лавиной броситься к лагерной вахте. Взять вахтеров на прихват и вырваться за зону в начале тем-ного времени. - Стали выводить их на стройку жилого квартала - возник план уползти по канализацион-ным трубам.
     Но планы не дошли до осуществеления. Тем же летом все это избранное общество заковали в наруч-ники и повезли почему-то в Спасск. Там их поместили в отдельно охраняемый барак. На четвертую ночь же убежденные беглецы вынули решетку окна, вышли в хоздвор, беззвучно убили там собаку и через крышу должны были переходить в огромную общую зону. Но железная крыша стала мяться под ногами, и в ночной тишине это было как грохот. У надзора поднялась тревога. Однако, когда пришли к ним в ба-рак - все мирно спали, и решетка стояла на месте. Надзирателям померещилось.
     Не суждено, не суждено пребывать им долго на месте! Убежденных беглецов, как летучих голланд-цев, гонит дальше беспокойный их жребий. И если они не убежали, то везут их. Теперь эту всю пробив-ную компанию перебрасывают в наручниках в Экибастузскую тюрьму. Тут присоединяют к ним и своих неудавшихся беглецов - Брюхина и Мутьянова.
     Как виновных, как режимных, их выводят на известковый завод. Негашеную известь они разгружают с машин на ветру, и известь гасится у них в глазах, во рту, в дыхательном горле. При разгрузке печей их голые потные тела осыпаются пылью гашеной извести. Ежедневная эта отрава, измысленная им в ис-правление, только вынуждает их поспешить с побегом.
     План напрашивается сам: известь привозят на автомашинах - на автомашине и вырваться. Рвать зону, она еще проволочная здесь. Брать машину, пополней заправленную бензином. Классный шофер среди беглецов - Коля Жданок, напарник Тэнно по неудавшемуся побегу от пилорезки. Договорено: он и пове-дет машину. Договорено, но Воробьев слишком решителен, он - слишком действие, чтобы довериться чьей-то чужой руке. И когда машину прихватывают (к шоферу в кабину с двух сторон влезают беглецы с ножами, и бледному шоферу остается сидеть посредине и невольно участвовать в побеге) - место води-теля занимает Воробьев.
     Считанные минуты! Надо всем прыгать в кузов и вырываться. Тэнно просит: "Иван, уступи!" Но не может Иван Воробьев уступить! Не веря его уменью, Тэнно и Жданок остаются. Беглецов теперь только трое: Воробьев, Салопаев и Мартиросов. Вдруг, откуда ни возьмись, подбегает Редькин, этот математик, интеллигент, чудак, он совсем не беглец, он в режимку попал за что-то другое. Но сейчас он был близко, заметил, понял и в руке с куском почему-то мыла, не хлеба, вскакивает в кузов:
     - На свободу? И я с вами!
     (Как в автобус вскакивая: "На Разгуляй идет?")
     Разворачиваясь, малым ходом, машина пошла так, чтобы первые нити проволоки прорвать бампером, постепенно, следующие придутся на мотор, на кабину. В предзоннике она проходит между столбами, но в главной линии зоны приходится валить столбы, потому что они расставлены в шахматном порядке. И машина на первой скорости валит столб!
     Конвой на вышках оторопел: за несколько дней перед тем был случай на другом объекте, что пьяный шофер сломал столб в запретке. Может, пьян и этот?.. Конвоиры думают так пятнадцать секунд. Но за это время повален столб, машина взяла вторую скорость и, не проколов баллонов, вышла по колючке. Теперь - стрелять! А стрелять некуда: предохраняя конвоиров от казахстанских ветров, их вышки забрали досками с наружных сторон. Они стрелять могут только в зону и вдоль. Машина уже невидима им и по-гнала по степи, поднимая пыль. Вышки бессильно стреляют в воздух.
     Дороги все свободны, степь ровна, через пять минут машина Воробьева была бы на горизонте! - но абсолютно случайно тут же едет воронок конвойного дивизиона - на автобазу, для ремонта. Он быстро сажает охрану - и гонится за Воробьевым. И побег окончен... через двадцать минут. Избитые беглецы и с ними математик Редькин, ощущая всем раскровавленным ртом эту теплую солоноватую влагу свободы, идут, шатаясь, в лагерную тюрьму. <В ноябре 1951 г. Воробьев еще раз бежит с рабочего объекта на са-мосвале, 6 человек. Через несколько дней их ловят. По наслышке в 1953 году Воробьев был одним из центровых бунтарей Норильского восстания, потом заточен в Александровский централ.
     Вероятно, жизнь этого замечательного человека, начиная с его предвоенной молодости и партизанст-ва, многое бы объяснила нам в эпохе.>
     Однако, по всему лагерю слух: прорвали - прекрасно! задержали - случайно! И еще через десяток дней Батанов, бывший курсант-авиационник с двумя друзьями повторяет маневр: на другом объекте они про-рывают проволочную зону и гонят! Но гонят - не по той дороге, впопыхах ошиблись и попадают под вы-стрел с вышки известкового завода. Пробит баллон, машина остановилась. Автоматчики окружили: "Выходи!" Надо выходить? или надо ждать, пока вытащат за загривок? Один из трех - Пасечник, выпол-нил команду, вышел из машины, и тут же был прошит озлобленными очередями.
     За какой-нибудь месяц уже три побега в Экибастузе - а Тэнно не бежит! Он изнывает. Ревнивое под-ражание истачивает его. Со стороны виднее все ошибки и всегда кажется, что ты сделал бы лучше. На-пример, если бы за рулем был Жданок, а не Воробьев, думает Тэнно - можно было бы уйти и от воронка. Машина Воробьева только-только еще была остановлена, а Тэнно со Жданком уже сели обсуждать, как же надо бежать им.
     Жданок - чернявый, маленький, очень подвижный, приблатненный. Ему 26 лет, он белорусс, оттуда вывезен в Германию, у немцев работал шофером. Срок у него - тоже четвертак. Когда он загорается, он так энергичен, он исходит весь в работе, в порыве, в драке, в беге. Ему, конечно, не хватает выдержки, но выдержка есть у Тэнно.
     Все подсказывает им: с известкового же завода и бежать. Если не на машине, то машину захватить за зоной. Но прежде чем замыслу этому помешает конвой или опер, - бригадир штрафников Лешка Цыган (Наврузов), сука, щуплый, но наводящий ужас на всех, убивший в своей лагерной жизни десятки людей (легко убивал из-за посылки, даже из-за пачки папирос), отзывает Тэнно и предупреждает:
     - Я сам беглец и люблю беглецов. Смотри, мое тело прошито пулями, это побег в тайге. Я знаю, ты тоже хотел бежать с Воробьевым. Но не беги из рабочей зоны: тут я отвечаю, меня опять посадят.
     То есть, беглецов любит, но себя - больше. Лешка Цыган доволен своей ссученной жизнью и не даст ее нарушить. Вот "любовь к свободе" у блатного.
     А может, правда, экибастузские побеги становятся однообразны? Все бегут из рабочих зон, никто из жилой. Отважиться? Жилая зона еще тоже пока проволочная, еще тоже пока забора нет.
     Как-то на известковом испортили электропроводку на растворомешалке. Вызван вольный электромон-тер. Тэнно помогает ему чинить, Жданок тем временем ворует из кармана кусачки. Монтер спохватыва-ется: нет кусачек! Заявить охране? Нельзя, самого осудят за халатность. Просит блатных: верните! Блатные говорят, что не брали.
     Там же, на известковом, беглецы готовят себе два ножа: зубилами вырубают их из лопат, в кузне за-остряют, закаляют, в глиняных формах отливают им ручки из олова. У Тэнно - "турецкий", он не только пригодится в деле, но кривым блестящим видом устрашает, а это еще важней. Ведь не убивать они соби-раются, а пугать.
     И кусачки, и ножи пронесли в жилую зону под кальсонами у щиколоток, засунули под фундамент ба-рака.
     Главный ключ к побегу опять должно быть КВЧ. Пока готовится и переносится оружие, Тэнно своим чередом заявляет, что вместе со Жданком он хочет участвовать в концерте самодеятельности (в Экиба-стузе еще ни одного не было, это будет первый, и с нетерпением подгоняется начальством: нужна галоч-ка в списке мероприятий, отвлекающих от крамолы, да и самим забавно посмотреть, как после одиннадцатичасового каторжного труда заключенные будут ломаться на сцене). И вот разрешается Тэнно и Жданку уходить из режимного барака после его запирания, когда вся зона еще два часа живет и дви-жется. Они бродят по еще незнакомой им экибастузской зоне, замечают, как и когда меняется на вышках конвой; где наиболее удобные подползы к зоне. В самом КВЧ Тэнно внимательно читает павлодарскую областную газетку, он старается запомнить названия районов, совхозов, колхозов, фамилии председате-лей, секретарей и всяческих ударников. Дальше он заявляет, что играться будет скетч и для этого надо им получить свои гражданские костюмы из каптерки и чей-нибудь портфель. (Портфель в побеге - это необычно! Это придает начальственный вид!) Разрешение получено. Морской китель еще на Тэнно, те-перь он берет и свой исландский костюм, воспоминание о морском конвое. Жданок берет из чемодана дружка серый бельгийский, настолько элегантный, что даже странно смотреть на него в лагере. У одного латыша хранится в вещах портфель. Берется и он. И - кепки настоящие вместо лагерных картузиков.
     Но так много репетиций требует скетч, что не хватает времени и до общего отбоя. Поэтому одну ночь и еще как-то другую Тэнно и Жданок вовсе не возвращаются в режимный барак, ночуют в том бараке, где КВЧ, приучают надзирателей режимки. (Ведь надо выиграть в побеге хотя бы одну ночь!)
     Когда самый удобный момент побега? Вечерняя поверка. Когда стоит очередь у бараков, все надзира-тели заняты впуском, да и зэки смотрят на дверь, как бы спать скорее, никто не следит за остальною ча-стью зоны. День уменьшается - и подгадать надо такой, чтобы поверка пришлась уже после заката, в посерение, но еще до расстановки собак вокруг зоны. Надо подловить эти единственные пятьдесят ми-нут, потому что выползать при собаках невозможно.
     Выбрали воскресенье 17 сентября. Удобно, воскресенье будет нерабочее, набраться к вечеру сил, не-торопливо сделать последние приготовления.
     Последняя ночь перед побегом! Много ли ты уснешь? Мысли, мысли... Да буду ли жив я через сутки?.. может быть и нет. Ну, а в лагере? - растянутая смерть доходяги у помойки?.. Нет, не разрешать себе даже свыкаться с мыслью, что ты - невольник.
     Вопрос так стоит: к смерти ты готов? Готов. Значит, и к побегу.
     Солнечный воскресный день. Ради скетча обоих на весь день выпустили из режимки. Вдруг в КВЧ - письмо Тэнно от матери. Да, именно в этот день. Сколько этих роковых совпадений могут вспомнить арестанты?.. Грустное письмо, но, может быть, закаляющее: жена еще в тюрьме, еще до сих пор не дое-хала до лагеря. А жена брата требует от брата прекратить связь с изменником родины.
     С едой очень плохо у беглецов: в режимке сидят они на подсосе, собирание хлеба создало бы подоз-рение. Но у них расчет на быстрое продвижение, в поселке захватить машину. Однако, от мамы в этот же день и посылка - материнское благословление на побег. Глюкоза в таблетках, макароны, овсяные хлопья - это с собой в портфель. Сигареты - это выменять на махорку. А одну пачку отнести в санчасть фельд-шеру. И Жданок уже вписан в список освобожденных на сегодня. Это вот зачем. Тэнно идет в КВЧ: за-болел мой Жданок, сегодня вечером репетиция не состоится, не придем. А в режимке надзирателю и Лешке Цыгану: сегодня вечером мы на репетиции, в барак не придем. Итак, не будут ждать ни там, ни здесь.
     Еще достать надо "Катюшу" - кресало с фитилем в трубке, это в побеге лучше спичек. Еще надо в по-следний раз навестить Хафиза в его бараке. Опытный беглец татарин Хафиз должен был идти в побег вместе с ними. Но потом рассудил, что он стар и на такой побег будет обузой. Сейчас он - единственный в лагере человек, кто знает об их побеге. Он сидит, подвернув ноги, на своей выгонке. Шепчет: "Дай Бог вам счастья! Я буду за вас молиться!" Он шепчет еще по-татарски и водит руками по лицу.
     А еще есть у Тэнно в Экибастузе старый лубянский однокамерник Иван Коверченко. Он не знает о побеге, но хороший товарищ. Он придурок, живет в отдельной кабине; у него беглецы и собирают все свои вещи для скетча. С ним естественно сегодня сварить и крупу, пришедшую в скудной маминой по-сылке. Заваривается и чифир. Они сидят за маленьким пиршеством, двое гостей млея от предстоящего, хозяин - просто от хорошего воскресенья - и вдруг в окно видят, как от вахты несут через зону к моргу плохо отесанный гроб.
     Это - для Пасечника, застреленного на днях.
     - Да, - вздыхает Коверченко, - побег бесполезен...
     (Если б он знал!..)
     Коверченко по наитию поднимается, берет в руки их тугой портфель, ходит важно по кабинке и заяв-ляет с суровостью:
     - Следствию все известно! Вы собираетесь в побег!
     Это он шутит. Это он решил сыграть следователя...
     Хороша шуточка.
     (А может быть, это он тонко намекает: я догадываюсь, братцы. Но - не советую!?)
     Когда Коверченко уходит, беглецы поддевают костюмы под то, что на них. И номера все свои отпа-рывают и наживляют еле-еле, чтобы сорвать одним движением. Кепки без номеров - в портфель.
     Воскресенье кончается. Золотистое солнце заходит. Рослый медлительный Тэнно и маленький под-вижный Жданок набрасывают еще телогрейки на плечи, берут портфель (уже в лагере привыкли к этому их чудацкому виду) и идут на свою стартовую площадку - между бараками, на траву, недалеко от зоны, прямо против вышки. От двух других вышек их заслоняют бараки. Только вот этот один часовой перед ними. Они расстилают телогрейки, ложаться на них и играют в шахматы, чтобы часовой привык.
     Сереет. Сигнал проверки. Зэки стягиваются к баракам. Уже сумерки, и часовой с вышки не должен бы различать, что двое остались лежать на траве. У него подходит смена к концу, он не так уж внимателен. При старом часовом всегда уйти легче.
     Проволоку намечено резать не на участке где-то, а прямо у самой вышки, вплотную. Наверняка часо-вой больше смотрит за зоной вдаль, чем под ноги себе.
     Их головы - у самой травы, к тому же - сумерки, они не видят своего лаза, по которому сейчас попол-зут. Но он хорошо присмотрен заранее: сразу за зоной вырыта яма для столба, в нее можно будет на ми-нуту спрятаться; еще там дальше - бугорки для шлака; и проходит дорога из конвойного городка в поселок. План такой: сейчас же в поселке брать машину. Остановить, сказать шоферу: заработать хо-чешь? Нам нужно из Старого Экибастуза подкинуть сюда два ящика водки. Какой шоферюга не захочет выпить?! Поторговаться: поллитра тебе? Литр? Ладно, гони, только никому! А потом по дороге, сидя с ним в кабине, прихватить его, вывезти в степь, там оставить связанного. Самим рвануть за ночь до Ир-тыша, там бросить машину, Иртыш переплыть на лодке - и двинуться на Омск.
     Еще немного стемнело. На вышках зажгли прожекторы, они светят вдоль зоны, беглецы же лежат по-ка в теневом секторе. Самое время! Скоро будет смена и приведут-поставят на ночь собак.
     В бараках уже зажигаются лампочки, видно, как зэки входят с поверки. Хорошо в бараке? Тепло, уют-но... А сейчас вот прошьют тебя из автомата и обидно, что - лежа, распростертого.
     Как бы под вышкой не кашлянуть, не перхнуть. Ну, стерегите, псы сторожевые! Ваше дело - держать, наше дело - бежать!
     А дальше пусть Тэнно сам рассказывает.

Глава 7

Белый котенок

(Рассказ Георгия Тэнно)

     "Я - старше Коли, мне идти первому. Нож в ножнах у пояса, кусачки в руках. "Когда перережу пред-зонник - догоняй!"
     Ползу по-пластунски. Хочется вдавиться в землю. Посмотреть на часового или нет? Посмотреть - это увидеть угрозу или даже притянуть взглядом его взгляд. Так тянет посмотреть! Нет, не буду.
     Ближе к вышке. Ближе к смерти. Жду очереди в себя. Вот сейчас застрекочет... А может он отлично видит меня, стоит и издевается, хочет дать мне еще покопошиться?..
     Вот и предзонник. Повернулся, лег вдоль него. Режу первую нить. Освобожденная от натяга, вдруг клацнула перерезанная проволока. Сейчас очередь?.. Нет. Может, мне одному только и слышно этот звук. Но сильный какой. Режу вторую нить. Режу третью. Перебрасываю ногу, другую. Зацепились брюки за усики перерезанной упавшей нити. Отцепился.
     Переползаю метры вспаханной земли. Сзади - шорох. Это - Коля, но зачем так громко? А, это порт-фель у него чертит по земле.
     Вот и откосики основной зоны. Они наперекрест. Перерезал их несколько. Теперь лежит спираль Бру-но. Перерезал ее дважды, очистил дорогу. Режу нити главной полосы. Мы, наверно, почти не дышим. Не стреляет. Дом вспоминает? Или ему сегодня на танцы?
     Переложил тело за внешнюю зону. А там еще спираль Бруно. В ней запутался. Режу. Не забыть и не запутаться: тут еще должны быть внешние наклонные полосы. Вот они. Режу.
     Теперь ползу к яме. Яма не обманула, здесь она. Опускаюсь я. Опускается Коля. Отдышались. Скорее дальше! - вот-вот смена, вот-вот собаки.
     Выдаемся из ямы, ползем к холмикам шлака. Не решаемся оглядываться и теперь. Коля рвется скорей! поднимается на четвереньки. Осаживаю.
     По-пластунски одолели первый холмик шлака. Кладу кусачки под камень.
     Вот и дорога. Близ нее - встаем.
     Не стреляют.
     Пошли вразвалочку, не торопясь - теперь настал момент изобразить бесконвойных, их барак близко. Срываем номера с груди, с колена - и вдруг из темноты навстречу двое. Идут из гарнизона в поселок. Это солдаты. А на спинах у нас - еще номера!! Громко говорю:
     - Ваня! А может, сообразим на пол-литра?
     Медленно идем, еще не по самой дороге, а к ней. Медленно идем, чтобы они прошли раньше, но - прямо на солдат, и лиц не прячем. В двух метрах от нас проходят. Чтоб не поворачиваться к ним спина-ми, мы даже почти останавливаемся. Они идут, толкуют свое - и мы со спин друг у друга срываем номе-ра!
     Не замечены?!.. Свободны?! Теперь в поселок за машиной.
     Но - что это?? Над лагерем взвивается ракета! другая! третья!..
     Нас обнаружили! Сейчас погоня! Бежать!!
     И мы не решаемся больше рассматривать, раздумывать, соображать - весь наш великолепный план уже сломан. Мы бросаемся в степь - просто дальше от лагеря! Мы задыхаемся, падаем на неровностях, вскакиваем - а там взлетают и взлетают ракеты! По прошлым побегам мы представляем: сейчас выпустят погоню на лошадях с собаками на сворках - во все стороны по степи. И всю нашу драгоценную махорку мы сыпем на следы и делаем крупные прыжки. <Случайность! Случайность, как тот встречный воронок! Случайность, которую невозможно предвидеть! На каждом шагу подстерегают нас в жизни случайности благоприятные и враждебные. Но только в побеге, но только на хребте риска мы познаем всю их полную увесистость. Совершенно случайно через три-пять минут после выполза Тэнно и Жданка погасает свет зоны - и только поэтому с вышек швыряют ракетами, которых в тот год еще много было в Экибастузе. Если бы беглецы ползли на пять минут позже - насторожившиеся конвоиры могли бы заметить их и рас-стрелять. Если бы беглецы смогли под освещенным ярким небом умерить себя, спокойно рассмотреть зону и увидеть, что погасли фонари и прожекторы зоны, они спокойно отправились бы за автомашиной, и весь их побег сложился бы совсем иначе. - Но в их положении - только что подлезли и вдруг ракеты над зоной - и усомниться было нельзя, что это - за ними, по их головы.
     Короткий перебой в осветительной сети - и весь их побег оказался перевернут и распластан.>
     Теперь надо поселок обойти большим кругом по степи. Это берет много времени и труда. Коля начи-нает сомневаться, правильно ли я веду. Обидно.
     Но вот и насыпь железной дороги на Павлодар. Обрадовались. С насыпи Экибастуз поражает рассы-панными огнями и кажется таким большим, каким мы никогда его не видели.
     Подобрали палочку. Держась за нее, пошли так: один по одному рельсу, другой по другому. Пройдет поезд, и собаки по рельсам не возьмут следа.
     Метров триста так прошли, потом прыжками - и в степь.
     И вот когда стало дышать нам легко, совсем по-новому! Захотелось петь, кричать! Мы обнялись. Мы на самом деле свободны! И какое уважение к себе, что мы решились на побег, осуществили его и обма-нули псарню.
     И хотя все испытания воли только начинаются, а ощущение такое, что главное уже совершено.
     Небо - чистое. Темное и полное звезд, каким из лагеря оно никогда не видно из-за фонарей. По Поляр-ной мы пошли на северо-северо восток. А потом подадимся правей - и будем у Иртыша. Надо постарать-ся за первую ночь уйти как можно дальше. Этим в квадрат раз расширяется круговая зона, которую погоня должна будет держать под контролем. Вспоминая веселые бодрые песенки на разных языках, мы быстро идем, километров по восемь в час. Но оттого, что много месяцев мы сидели в тюрьме, наши ноги, оказывается, разучились ходить и вот устают. (Мы предвидели это, но ведь мы думали ехать на машине!) Мы начинаем ложиться, составив ноги кверху шалашиком. И опять идем. И еще ложимся.
     Странно долго не угасает зарево Экибастуза за спинами. Несколько часов мы идем, а зарево все стоит на небе.
     Но кончается ночь, восток бледнеет. Днем по гладкой открытой степи нам не только идти нельзя, нам даже спрятаться здесь нелегко: ни кустов, ни порядочной высокой травы, а искать нас будут и с самоле-та, это известно.
     И вот мы ножами выкапываем ямку (земля твердая, с камнями, копать трудно - шириною в полметра, глубиною сантиметров в тридцать), ложимся туда валетом, обкладываемся сухим колючим желтым кара-ганником. Теперь бы заснуть, набраться сил! А заснуть невозможно. Это дневное бессильное лежание больше чем полсуток куда тяжелее ночной ходьбы. Все думается, все думается... Припекает жаркое сен-тябрьское солнце, а ведь пить нечего, и ничего не будет. Мы нарушили закон казахстанских побегов - надо бежать весной, а не осенью... Но ведь мы думали - на машине... Мы изнываем от пяти утра - и до восьми вечера! Затекло тело - но нельзя нам менять положение: приподнимемся, разворачиваем караган-ник - может всадник увидеть издали. В двух костюмах каждый мы пропадаем от жары. Терпи.
     И только вот когда темнота - время беглецов.
     Поднялись. А стоять трудно, ноги болят. Пошли медленно, стараясь размяться. Мало и сил: за весь день погрызли сухих макарон, глотнули таблеток глюкозы. Пить хочется.
     Даже в ночной темноте сегодня надо быть готовым к засаде: ведь, конечно, всюду сообщили по ра-дио, во все стороны выслали автомашины, а в омскую сторону больше всего. Интересно: как и когда на-шли наши телогрейки на земле и шахматы? По номерам сразу разберутся, что это - мы, и переклички по картотеке устраивать не надо. <А было так: утром работяги нашли холодные телогрейки, явно ночевав-шие. Содрали номера и тяпнули их себе: телогрейка - это вещь! Надзиратели так и не видали их. И поре-занные нити увидели только к вечеру понедельника. И именно по картотеке целый день дознавались - кто бежал. Беглецы еще и утром могли открыто идти и ехать! Вот что значит - не досмотрелись, почему ракеты.
     Когда же в лагере постепенно выяснилась картина побега воскресным вечером, то вспомнили, что свет гас, и восклицали: "Ну, хитрецы! Ну, ловкачи! Как же умудрились свет выключить?" И все долго будут считать, что потухший свет им помог.>
     Идем не больше четырех километров в час. Ноги ноют. Часто ложимся отдыхать. Пить, пить! За ночь прошли не больше километров двадцати. И опять надо искать, где спрятаться, и ложиться на дневную муку.
     Показались будто строения. Стали к ним подползать осторожно. А это, неожиданно в степи, валуны. Нет ли в их выемках воды? Нет... Под одним валуном щель. То ли шакалы прорыли. Протиснуться в нее было трудно. А вдруг обвалиться? - раздавит в лепешку, да еще не умрешь сразу. Уже холодновато. До утра не заснули. И днем не заснули. Взяли ножи, стали точить о камень: они затупились, когда копали яму на прошлой стоянке.
     Среди дня - близкий стук колес. Плохо, мы - около дороги, совсем рядом с нами проехал казах, бормо-тал что-то. Выскочить нагнать его, может у него вода? Но как брать его, не осмотрев местности - может быть, мы видны людям?
     По этой самой дороге как бы не пошла и погоня. Осторожно вылезли, осмотрелись снизу. Метрах в ста какое-то сломанное строение. Переползли туда. Никого. Колодец!! Нет, забросан мусором. В углу труха от соломы. Полежим здесь? Легли. Сон не идет. Э-э, блохи кусают! Блохи!! Да какие крупные, да сколько их! Светло-серый бельгийский Колин пиджак стал черен от блох. Трясемся, чистимся. Поползли назад, в шакалью щель. Время уходит, силы уходят, а не движемся.
     В сумерки поднимаемся. Очень слабы. Мучит жажда. Решаем взять еще правей, чтоб раньше выйти к Иртышу. Ясная ночь, небо черно-звездное. Из созвездий Пегаса и Персея сочетается мне очертание быка, наклонившего голову и напористо идущего вперед, подбодряя нас. Идем и мы.
     Вдруг - перед нами взлетают ракеты! Уже они впереди! Мы замираем. Мы видим насыпь. Железная дорога. Ракет больше нет, но вдоль рельс засвечивается прожектор, луч покачивается в обе стороны. Это идет дрезина, просматривая степь. Вот заметят сейчас - и все... Дурацкая беспомощность: лежать в луче и ждать, что тебя заметят.
     Прошла, не заметили. Вскакиваем. Бежать не можем, но побыстрей подаемся от насыпи в сторону. А небо быстро заволакивает тучами, и мы, с нашим бросанием вправо и влево, потеряли точное направле-ние. Теперь идем почти наугад. И километров делаем мало, и может они - ненужный зигзаг.
     Пустая ночь!.. Опять светает. Опять рвем караганник. Яму копать - а моего кривого турецкого ножа нет. Я потерял его, когда лежал или когда резко бросился от насыпи. Беда! Как можно беглецу без ножа? Вырыли ямку Колиным.
     Одно только хорошо: у меня было предсказание, что я погибну тридцати восьми лет. Моряку трудно не быть суеверным. Но наступившее утро двадцатого сентября - мой день рождения. Мне исполняется сегодня тридцать девять. Предсказание больше меня не касается. Я буду жить!
     И опять лежим мы в ямке - без движения, без воды... Если б могли заснуть! - не спим. Если б дождь пошел! растянуло. Плохо. Кончаются третьи сутки побега - у нас еще не было капли воды, мы глотаем в день по пять таблеток глюкозы. И продвинулись мы мало - может быть, на треть пути до Иртыша. А дру-зья там в лагере радуются за нас, что у зеленого прокурора мы получили свободу...
     Сумерки. Звезды. Курс норд-ост. Бредем. Вдруг слышим крик вдали: "Ва-ва-ва-ва!" Что это? По рас-сказу опытного беглеца Кудлы - так казахи отгоняют волков от овец.
     Овцу! Овцу бы нам! - и мы спасены. В вольных условиях никогда бы не подумали пить кровь. А здесь - только дай.
     Крадемся. Ползем. Строения. Колодца не видим. В дом заходить - опасно, встреча с людьми - это след. Крадемся к саманной кошаре. Да, это казашка кричала, отгоняя волков. Переваливаемся в кошару, где стена пониже, нож у меня в зубах. Ползком - охота на овцу. Вот слышу - дышит рядом. Но - шараха-ются от нас, шарахаются! Мы опять заползаем с разных сторон. Как бы за ногу схватить? Бегут! (Позже, будет время, объяснят мне, в чем была ошибка. Мы ползем - и овцы принимают нас за зверей. Надо было подходить во весь рост, по-хозяйски, и овцы легко бы дались.) Казашка чует что-то неладное, подошла, всматривется в темноту. Огня при ней нет, но подняла комья земли, стала бросать ими, попала в Колю. Идет прямо на меня, вот сейчас наступит! Увидела или почувствовала, заверещала: "Шайтан! Шайтан!" - и от нас, а мы от нее, через стенку и залегли. Мужские голоса. Спокойные. Наверно, говорят: почудилось бабе.
     Поражение. Что ж, бредем дальше.
     Силуэт лошади. Красавица! Нужна бы. Подходим. Стоит. Потрепали ее по шее, накинули на нее ре-мень. Жданка я подсадил, а сам не могу вскарабкаться, так ослаб. Руками цепляюсь, животом навалива-юсь, а ноги взбросить не могу. Она вертится. Вот вырвалась, понесла Жданка, свалила. Хорошо хоть ремень остался у него в руке, не оставили следа, вали все на шайтана.
     Из сил выбились с этой лошадью. Еще трудней идти. А тут земля пошла распаханная, борозды. Увяза-ем, волочим ноги. Но отчасти это и хорошо: где пахота - там люди, где люди - там вода.
     Идем, бредем, тащимся. Опять силуэты. Опять залегли и ползем. Стоги сена! Здорово, Луга? Иртыш близко? (Еще ой как далеко...) Из сил последних забрались наверх, закопались.
     Вот когда заснули мы на целый день! Вместе с бессонной ночью перед побегом это мы потеряли уже пять ночей без сна.
     Мы просыпаемся в конце дня, слышим трактор. Осторожно разбираем сено, высовываем головы чуть-чуть. Подъехали два трактора. Избенка. Уже вечереет.
     Идея! - в трактор залита охлаждающая вода! Трактористы лягут спать - и мы ее выпьем.
     Стемнело. Исполнилось четверо суток побега. Ползем к тракторам.
     Хорошо хоть собаки нет. Тихо добрались до слива, глотнули - нет, с керосином вода. Отплевываемся, не можем пить.
     Все тут у них есть - и вода, и еда. Сейчас постучаться, попросить Христом-Богом: "Братцы! Люди! Помогите! Мы - узники, мы из тюрьмы бежали!" Как это было в девятнадцатом веке - к таежным троп-кам выносили горшки с кашей, одежонку, медные деньги.

     Хлебом кормили крестьянки меня,
     Парни снабжали махоркой.

     Черта лысого! Время не то. Продадут. Или от души продадут, или себя спасая. Потому что за соуча-стие можно и им влепить по четвертаку. В прошлом веке не догадывались давать за хлеб и за воду поли-тическую статью.
     И мы тащимся дальше. Тащимся всю ночь. Мы ждем Иртыша, мы ловим признаки реки. Но нет их. Мы гоним и гоним себя, не щадя. К утру попадается опять стог. Еще трудней, чем вчера, мы на него взлезаем. Засыпаем. И то хорошо.
     Просыпаемся к вечеру. Сколько же может вынести человек? Вот уже пять суток побега. Недалеко ви-дим юрту, близ нее - навес. Тихо туда крадемся. Там насыпана магара. Набиваем ею портфель, пытаемся жевать, но нельзя проглотить - так высох рот. Вдруг увидели около юрты огромный самовар, ведра на два. Подползли к нему. Открыли кран - пустой, проклятый. Когда наклонили - сделали глотка по два.
     И снова побрели. брели и падали. Лежишь - дышится легче. Подняться со спины уже не можем. Что-бы подняться, надо сперва перекатиться на живот. Потом, качаясь - на ноги. И уже одышка. Так похуде-ли, что, кажется, живот прирос к позвоночнику. Под утро переходим метров на двести, не больше. И ложимся.
     Утром и стог уже не попался. Какая-то нора в холме, выкопанная зверем. Пролежали в ней день, а за-снуть не могли; в этот день похолодало, и от земли холодно. Или кровь уже не греет? Пытаемся жевать макароны.
     И вдруг я вижу: цепь идет! Краснопогонники! Нас окружают! Жданок меня дергает: да тебе кажется, это - табун лошадей.
     Да, померещилось. Опять лежим. День - бесконечный. Вдруг пришел шакал - к себе в нору. Мы поло-жили ему макарон и отползли, чтоб заманить его, припороть и съесть. Но он не взял. Ушел.
     В одну сторону от нас - уклон, и по нему ниже - солончаки от пересохшего озера, а на другом берегу - юрта, дымок тянется.
     Шесть суток прошло. Мы - уже на пределе: прибредились вот краснопогонники, язык во рту не воро-чается, мочимся редко и с кровью. Нет! Этой ночью пищу и воду добыть любой ценой! Пойдем туда, в юрту. А если откажут - брать силой. Я вспомнил: у старого беглеца Григория Кудла был такой клич: махмадера! (Это значит: уговоры окончены, бери!) Так с Колей и договорились: скажу "махмадера"!
     В темноте тихо подкрались к юрте. Есть колодец! Но нет ведра. Невдалеке коновязь, оседланная ло-шадь стоит. Заглянули в щель двери. Там, при коптилке казах и казашка, дети. Стучим. Вошли. Говорю: "Салам!" А у самого перед глазами круги, как бы не упасть. Внутри - круглый низкий стол (еще ниже нашего модерна) для бешбармака. Вокруг юрты - лавочки, покрытые кошмой. Большой кованный сундук.
     Казах пробурчал что-то в ответ, смотрит исподлобья, не рад. Я для важности (да и силы надо сохра-нить) сел, положил портфель на стол. "Я - начальник геолого-разведочной партии, а то мой шофер. Ма-шина в степи осталась, с людьми, километров пять-семь отсюда: протекает радиатор, ушла вода. И сами уж мы третьи сутки не евши, голодные. Пить-есть нам дай, аксакал. И - что посоветуешь делать?"
     Но казах щурится, пить-есть не предлагает. Спрашивает: "А как памилий, начальник?"
     Все у меня было приготовлено, но голова гудит, забыл. Отвечаю: "Иванов. - (Глупо, конечно.) - Ну, так продай продуктов, аксакал!" - "Нет. К соседу иди". - "Далеко?" - "Два километра".
     Я сижу с осанкой, а Коля тем временем не выдержал, взял со стола лепешку и пытается жевать, но видно трудно у него идет. И вдруг казах берет кнут - короткая ручка, а длинная кожаная плеть - и зама-хивается на Жданка. Я подымаюсь: "Эх вы, люди! Вот ваше гостеприимство!" А казах ручкой кнута ты-чет Жданка в спину, гонит из юрты. Я командую: "Махмадера!" Нож достаю и казаху: "В угол! Ложись!" Казах бросился за полог. Я за ним: может, там у него ружье, сейчас выстрелит? А он шлепнулся на по-стель, кричит: "Все бери! Ничего не скажу!" Ах ты, сука! Зачем мне твое "все"? Почему ты мне раньше не дал то немного, что я просил?
     Коле: "Шмон!" Сам стою с ножом у двери. Казашка визжит, дети заплакали. "Скажи жене - никого не тронем. Нам надо - есть. Мясо - бар?" - "Йок"! - руками разводит. А Коля шурует по юрте и уже тащит из клетушки вяленого барана. "Что же ты врал?!" Тащит Коля и таз, а в нем - баурсаки - куски теста, прова-ренные в жиру. Тут я разобрался: на столе в пиалах стоит кумыс! Выпили с Колей. С каждым глотком просто жизнь возвращается! Что за напиток! Голова закружилась, но от опьянения как-то легко, силы прибавляются. Коля во вкус вошел. Деньги мне протягивает. Оказалось двадцать восемь рублей. В за-начке где-нибудь у него не столько. Барана валим в мешок, в другой сыпем баурсаки, лепешки, конфеты какие-то, подушечки грязные. Тащит Коля еще и миску с бараньими выжарками. Нож! - вот он-то нам нужен. Ничего стараемся не забыть: ложки деревянные, соль. Мешок я уношу. Возвращаюсь, беру ведро с водой. Беру одеяло, запасную уздечку, кнут. (Ворчит, не понравилось: ему же нас догонять.)
     "Так вот, - говорю казаху, - учись, запоминай: надо к гостям добрее быть! Мы б тебе за ведро воды да за десяток баурсаков в ноги поклонились. Мы хороших людей не обижаем. Последние тебе указания: ле-жи, не шевелись! Мы тут не одни".
     Оставляю Колю снаружи у дверей, сам тащу остальную добычу к лошади. Как будто надо спешить, но я спокойно соображаю. Лошадь повел к колодцу, напоил. Ей ведь тоже работка: целую ночь идти пере-груженной. Сам у колодца напился. И Коля напился. Тут подошли гуси. Коля слабость имеет к птице. Говорит: "Прихватим гусей? скрутим головы?" - "Шуму будет много. Не трать времени". Спустил я стре-мена, подтянул подпругу. Сзади седла Жданок положил одеяло и на него сел с колодезного сруба. В руки взял ведро с водой. Перекинули через лошадь два связанных мешка. Я - в седло. И по звездам поехали на восток, чтобы сбить погоню.
     Лошадь недовольна, что седоков - двое и чужие, старается извернуться к дому назад, шеей кружит. Ну, совладали. Пошла ходко. В стороне огоньки. Объехали их. Коля мне напевает на ухо:

     Хорошо в степи скакать, вольным воздухом дышать,
     Только был бы конь хороший у ковбоя!

     "Я, - говорит, - у него еще паспорт видел". - "Чего ж не взял? Паспорт всегда пригодится. Хоть короч-ку издали показать".
     По дороге, не слезая, очень часто пили воду, закусывали. Совсем другой дух! Теперь бы за ночь отска-кать подальше!
     Вдруг услышали крики птиц. Озеро. Объезжать - далеко, жалко время терять. Коля слез и повел ло-шадь топкой перемычкой. Прошли. Но кинулись - нет одеяла. Соскользнуло... Дали след...
     Это очень плохо. От казаха во все стороны - много путей, но по найденному одеялу, если эту точку добавить к юрте казаха - выявиться наш путь. Возвращаться, искать? Времени нет. Да все равно поймут, что идем на север.
     Устроили привал. Лошадь держу за повод. Ели-пили, ели-пили без конца. Воды осталось - на дне вед-ра, сами удивляемся.
     Курс - норд. Рысью лошадь не тянет, но быстрым шагом, километров по восемь - десять в час. Если за шесть ночей мы километров полтораста дернули - за эту ночь еще семьдесят. Если бы зигзагов не делали - уже были б у Иртыша.
     Рассвет. А укрытия нет. Поехали еще. Уже и опасно ехать. Тут увидели глубокую впадину, вроде ямы. Спустились туда с лошадью, еще попили и поели. Вдруг - затарахтел близко мотоцикл. Это плохо, значит - дорога. Надо укрыться надежней. Вылезли осмотрелись. Не так далеко - мертвый брошенный аул. <Та-ких немало по Казахстану от 30-33-го годов. Сперва Буденный прошел тут со своей конницей (до сих пор во всем Казахстане - ни одного колхоза его имени, ни одного портрета), потом - голод.> Направились ту-да. В трех стенах разрушенного дома сгрузились. Спутал лошади передние ноги, пустил пастись.
     Но сна в этот день не было: казахом и одеялом дали след.
     Вечер. Семь суток. Лошадь пасется вдали. Пошли за ней - отпрыгивает, вырывается; схватил Коля за гриву - потащила, упал. Распутала передние ноги - и теперь ее уже не взять. Три часа ловили - измучи-лись, загоняли ее в развалины, накидывали петлю из ремней, так и не далась. Губы кусали от жалости, а пришлось бросить. Осталась нам уздечка, да кнут.
     Поели, выпили последнюю воду. Взвалили на себя мешки с пищей, пустое ведро. Пошли. Сегодня си-лы есть.
     Следующее утро застало нас так, что пришлось спрятаться в кустах и недалеко от дороги. Место не-важное, могут заметить. Протарахтела телега. Не спали еще и этот день.
     С концом восьмых суток пошли опять. Шли сколько-то - и вдруг под ногами мягкая земля: здесь было пахано. Идем дальше - фары автомобилей по дорогам. Осторожно!
     В облаках - молодая луна. Опять вымерший разрушенный казахский аул. А дальше - огоньки села, и доносится оттуда к нам

     Распрягайте, хлопцы, коней!..

     Мешки положили в развалинах, а с ведром и с портфелем пошли к селу. Ножи в карманах. Вот и пер-вый дом - поросенок хрюкает. Попался бы ты нам в степи! Навстречу едет парень на велосипеде. "Слу-шай, браток, у нас тут машина, зерно везем, где б нам воды, радиатор залить?" Парень слез, повел нас, показал. На околице - чай, наверно, скот из него пьет. Зачерпнули ведро, несем, не пьем. Разошлись с парнем, тогда сели - и пить, пить. Полведра сразу выпили (сегодня особенно пить хотелось, потому что сыты).
     Как будто тянет прохладой. И под ногами - трава настоящая. Должна быть река! Нужно реку искать. Идем, ищем. Трава выше, кусты. Ива! - а она всегда около воды. Камыш! И вода!!.. наверно, затон Ир-тыша. Ну, теперь плескаться, мыться! Двухметровый камыш! Утки выпархивают из-под ног. Приволье! Здесь мы не пропадем!
     И вот когда, за восемь суток первый раз желудок обнаружил, что он работает. После восьми суток без-действия - какие же это мучения! Вот такие, наверно, и роды...
     А потом опять к заброшенному аулу. Развели там костеер между стен, варили вяленую баранину. На-до бы тратить эту ночь на движение, но хочется есть и есть, ненасытимо. До того наелись, что двигаться трудно. И довольные, пошли искать Иртыш. Чего не было восемь суток, то случилось теперь на развилке - спор. Я говорю - направо, Жданок - налево. Я чувствую точно, что направо, а он не хочет слушаться. Вот еще какая опасность ждет беглецов - размолвка. В побеге обязательно за кем-нибудь должно быть решительное слово. Иначе беда. Чтоб настоять на своем, я пошел направо. Прошел метров сто, шагов сзади не слышно. Душа болит. Ведь расставаться нельзя. Присел у стога, смотрю назад... Идет Коля! Об-нял его. Пошли рядом, как ни в чем не бывало.
     Больше кустов, больше прохлады. Подошли к обрыву. Внизу плещет, журчит и влажно дышит на нас Иртыш... Радость переполняет!
     Мы находим стог сена, забираемся в него. Ну, псы, где вы нас ищете? Ау! И крепко заснули.
     И... - проснулись от выстрела! И - собачий лай рядом!
     Как? И все? И вот уже - конец свободе?..
     Прижались, не дышим. Мимо прошел человек. С собакой. Охотник!.. Еще крепче заснули - на целый день. И так проводили наши девятые сутки.
     С темнотой пошли вдоль реки. След мы дали трое суток назад. Теперь псарня ищет нас только около Иртыша. Им понятно, что мы тянемся к воде. Идти вдоль берега - вполне можем наскочить на засаду. И неудобно так идти - надо обходить изгибы, затоны, камыши. Нужна лодка!
     Огонек, домик на берегу. Плеск весел, потом тишина. Затаились и долго ждем. Огонь погасили. Тихо спускаемся. Вот и лодка. И пара весел. Добро! (А ведь мог хозяин и прихватить их с собой.) "Дальше в море - меньше горя!" Родная стихия! Сперва тихо, без плесков. На середину вышли - налег на весла.
     Мы идем вниз по Иртышу, а навстречу нам из-за поворота - освещенный пароход. Сколько огней! Все окна светятся, весь пароход звучит танцевальной музыкой. Счастливые свободные пассажиры, не пони-мая своего счастья и даже не ощущая своей свободы, ходят по палубе, сидят в ресторане. А как уютно у них в каютах!..
     Так мы спускаемся километров больше двадцати. Продукты у нас на исходе. Пока еще ночь, благора-зумно пополнить. Услышали петухов, пристаем к берегу и подымаемся туда тихо. Домик. Собаки нет. Хлев. Корова с теленком. Куры. Жданок любит птиц, но я говорю: берем теленка. Отвязываем его. Жда-нок ведет к лодке, а я в самом подлинном смысле заметаю следы: иначе псарне будет явно, что мы плы-вем по реке.
     До берега теленок шел спокойно, а в лодку идти не захотел, упирался. Еле-еле мы его вдвоем ввели, уложили. Жданок сел на него, придавил собою, я погреб, - оторвемся, там заколем. Но это была ошибка - везти его живым! Теленок стал подниматься, сбросил Жданка и уже передними ногами выбрыкнул в во-ду.
     Аврал! Жданок держит теленка за зад, я держу Жданка, мы все переклонились в одну сторону, и вода заливает через борт. Только не хватает нам утонуть в Иртыше! Все же втащили теленка! Но лодка сильно осела в воду, откачивать надо. Но еще прежде надо забить теленка! Беру нож и хочу резать ему сухожи-лье на загривке, где-то тут есть место. Но места не нахожу или нож тупой, не берет. Теленок дрожит, вы-рывается, волнуется, - и я волнуюсь. Стараюсь перерезать ему горло - опять не выходит. Мычит, брыкается, вот выпрыгнет из лодки или потопит нас. Ему надо жить! - но и нам надо жить!!
     Режу - и не могу зарезать. Он качает, толкает лодку, дурак бессмысленный, и вот потопит нас сейчас! И за то, что он такой дурной и упрямый, меня захватывает к нему красная ненависть, как к самому боль-шому врагу, и я начинаю со злостью, беспорядочно тыкать, колоть его ножом! <Не так ли наши угнетате-ли, нас губя, нас же и ненавидят?> Его кровь бьет, льется на нас. Теленок громко мычит, отчаянно выбрыкивает. Жданок зажимает ему морду, лодка качается, а я все колю его и колю. А ведь раньше я мышонка жалел, букашку! А сейчас не до жалости: или он, или мы!
     Наконец замер. Стали скорей отливать воду - черпаком и банками, в четыре руки. И - грести.
     Течением потянуло в протоку. Впереди - остров. Вот на нем бы и спрятаться, скоро утро. Загнали лод-ку в камыши хорошенько. Вытащили на берег теленка и все наше добро, лодку еще и сверху забросали камышом. Не легко было теленка за ноги на крутой обрыв. А там - трава по пояс и лес. Сказочно! Мы - несколько лет уже в пустыне. Мы забыли, какой бывает лес, трава, реки...
     Рассветает. И кажется: у теленка - как бы обиженная морда. Но благодаря ему, братку, мы можем по-жить теперь на острове. Точим нож об обломок напильника от "Катюши". Никогда не приходилось рань-ше свежевать, но учусь. По брюху разрезал, подпорол шкуру, вынул внутренности. В глубине леса развели костер и стали варить телятину с овсяными хлопьями. Целое ведро.
     Пир! Главное - спокойно на душе. Оттого спокойно, что - на острове. Остров отделяет нас от злых лю-дей. Среди людей есть и добрые, но что-то они не очень встречаются беглецам, а все - злые.
     Солнечный жаркий день. Нам не надо корчиться в шакальей норе. Трава - густая, сочная. Кто каждый день ее топчет, не знает ей цену, как это - кинуться в нее грудью, уткнуться лицом.
     Бродим по острову. Он густо зарос кустами шиповника, и ягоды уже поспели. Едим их без конца. И опять едим суп. И опять варим телятину. Кашу варим с почками.
     Настроение легкое. Вспоминается наш трудный путь и немало находим, над чем посмеяться. И как там скетч наш ждут. Как ругаются, как перед Управлением отчитываются. Представляем в лицах. Хохо-чем!..
     На толстом стволе, срезав кору, выжигаем раскаленной проволокой: "Здесь на пути к свободе в октяб-ре 1950 г. спасались люди, невинно осужденные на пожизненную каторгу". Пусть оставляется след. В такой глуши он не поможет погоне, а когда-нибудь люди прочтут.
     Мы решаем никуда не спешить. Все, для чего мы бежали, у нас есть: свобода! (Когда мы доберемся до Омска или до Москвы вряд ли она будет полней.) Еще теплые солнечные дни, чистый воздух, зелень, досуг. И мяса вдоволь. Только хлеба нет, очень нехватает.
     И так мы живем на острове почти неделю: от десятых суток и начинаем шестнадцатые. В самой гу-ще мы строим сухой шалаш. Ночами холодно и в нем, правда, но мы досыпаем днями. Все эти дни нам светит солнышко. Мы много пьем, стараемся по-верблюжьи напиться про запас. Мы безмятежно сидим и через ветки подолгу смотрим на жизнь - там, на берегу. Там ездят машины. Там косят траву - второй по-кос. К нам никто не заглядывает.
     Вдруг днем, когда мы дремлем в траве на последнем солнышке, слышим на острове стук топора. При-поднимаемся и видим: недалеко человек рубит сучья и постепенно движется к нам.
     За полмесяца я оброс, странная рыжая щетина, бриться нечем, типичный беглец. А у Жданка ничего не растет, он как пацан. Поэтому я притворяюсь спящим, а его посылаю идти, не дожидаясь, и просить закурить, сказать, что мы - туристы из Омска, узнать, откуда он. А если что - я наготове.
     Коля пошел, потолковал. Закурили. Оказался - казах, из соседнего колхоза. После видим: пошел по берегу, сел в лодку, и не взяв нарубленных сучьев, погреб.
     Что это значит? Спешит сообщить о нас? (А может, наоборот, испугался? - донесем на него, и за по-рубку леса тоже ведь срок, такая жизнь, что все боятся всех.) "Как ты сказал о нас?" - "Мы - альпинисты". И смех, и грех - всегда Жданок что-нибудь напутает. - "Я ж тебе сказал - туристы! Какие ж альпинисты в ровной степи?!"
     Нет, не оставаться нам тут! Конец блаженству. Перетащили все в лодку и отвалили. Хоть и день, а надо скорей уходить. Коля лег на дно лодки, его не видно, со стороны - один человек. Я гребу, держусь середины Иртыша.
     Одна проблема - купить хлеба. Вторая - мы выходим в людные места, и непременно мне надо по-бриться. В Омске рассчитываем продать один из костюмов, сесть на несколько станций дальше и уехать поездом.
     Перед вечером подплываем к домику бакенщика, поднимаемся. Там - женщина, одна. Испугалась, заметалась: "Сейчас позову мужа!" И пошла куда-то. Я - за ней, слежу. Вдруг от домика Жданок беспо-койно кричит: "Жора!" (Черт бы тебя задрал, язык никудышный. Договорились же, что я - Виктор Алек-сандрович.) Возвращаюсь. Два человека, один из них - с охотничьим ружьем. "Кто такие?" - "Туристы из Омска. Продуктов хотим купить. (И, чтоб рассеять подозрения): Да зайдемте в дом, что в так плохо при-нимаете?" И действительно, они расслабляются: "У нас нет ничего. Может в совхозе. Два километра ни-же."
     Идем в лодку и спускаемся еще двадцать. Вечер лунный. Поднимаемся по обрыву. Домик. Свет не горит. Стучим. Выходит казах. И этот первый человек продает нам - полбуханки хлеба, четверть мешка картошки. Покупаем и иголку с ниткой (это, наверное, неосторожно). И бритву спрашиваем, но он не бреется, у него не растет. Все-таки первый добрый человек. Мы входим во вкус и спрашиваем, нельзя ли рыбки. Поднялась жена, несет нам две рыбки и говорит: "Беш деньга". - Это уж - выше ожидания, отдает без денег! Ну, действительно добрые люди! Сую рыб в мешок, тащит рыб своих назад. "Беш деньга, пять рублей", - объясняет хозяин. Ах, вот оно что! Нет, не берем, дорого.
     Мы плывем остаток ночи. Следующий семнадцатый день побега прячем лодку в кустах, сами спим в сене. И так же - восемнадцатые и девятнадцатые сутки, стараясь не встречаться с людьми. Все есть у нас: вода, огонь, мясо, картошка, соль, ведро. На обрывистом правом берегу - лиственные леса, на левом - луга, много сена. Днем разводим в кустах костер, варим похлебку, спим.
     Но скоро будет Омск, и неизбежен выход в люди, а значит, нужна бритва. Полная беспомощность: без бритвы и без ножниц ничего не придумаешь, как избавиться от волос. Хоть выщипывай по волосочку.
     В лунную ночь мы увидели высокий курган над Иртышом. Подумали - сторожевой? ермаковских вре-мен? Влезли посмотреть. И при луне увидели таинственный мертвый город из саманных домов. Тоже, наверно, от начала тридцатых... Что горит - жгли, саман - рушили, кого привязывали к хвостам лошадей. Сюда туристы не ездят...
     Дождя не было ни разу за все эти две недели. Но стали очень уже холодные ночи. Для скорости греб больше я, а Жданок сидел на корме и мерз. И вот двадцатой ночью он стал просить зажечь костер и со-греться кипятком. Я сажал его за весла, но он трясся в ознобе и просил только костра.
     В этом костре ему не мог отказать товарищ по побегу - Коля должен был понять и отказаться сам. Но у Жданка это было, что он не мог бороться со своим желанием: как когда-то схватил лепешку со стола; или как соблазняла его птица.
     Он дрожал и просил костра. Но ведь вдоль Иртыша нас должны повсюду настороженно ждать. Это удивительно, что мы до сих пор ни разу не пересеклись с конвоем. Что лунными ночами на середине Ир-тыша они нас не заметили и не остановили.
     Тут мы увидели на высоком берегу огонек. Коля стал просить вместо костра зайти и погреться. Это было еще опаснее. Нельзя было соглашаться. Столько перетерпеть, столько пройти - и для чего же? Но отказать я ему не мог, может заболел. А сам он не отказывался.
     При коптилке спали на полу казах и казашка. Вскочили, испугались. Я объясняю: "Заболел вот у меня человек, дайте обогреться. Мы - командировочные, от Заготзерна. Нас на лодке перевезли с той сторо-ны". Говорит казах: "Ложитесь". Лег Коля на какую-то кошму, прилег и я для виду. Это - первый наш кров за весь побег, но жжет меня от него. Я не только уснуть - я лежать не могу. Такое состояние, будто мы сами себя предали, сами залезли в западню.
     Старик вышел в одном нижнем (иначе б я за ним пошел) и долго не идет. Слышу - за пологом шеп-чутся по-казахски. Это молодые. Спрашиваю: "Вы - кто? Бакенщики?" - "Нет, мы - животноводческий совхоз имени Абая, первый в республике". Ну и местечко выбрали, хуже быть не может! Где совхоз - там власть и милиция. Да еще первый в республике! Значит, стараются...
     Жму руку Коле: "Я к лодке, догоняй. С портфелем." Вслух говорю: "Продукты-то мы зря на берегу ос-тавили". Выхожу в сени. Толкаю наружную дверь - заперта. Так, ясно. Возвращаюсь, по тревоге дернул Колю и опять к двери. Дверь обивали плотники плохие, внизу доска одна короче, туда просовываю руку и долго тянусь... - вот оно, колышком снаружи подперто. Столкнул его.
     Выхожу. Скорей к берегу. Лодка на месте. В полной луне стою и жду. Но Коли не видно. Ах ты горе! Значит, нет воли у него встать. Согревается лишнюю минуту. Или схватили. Надо идти выручать.
     Поднимаюсь опять на обрыв. Ко мне от дома идут четверо, среди них - Жданок. Плотно идут (или держат его?). Кричит: "Жора! (Опять "Жора!") Иди сюда! Документы требуют!" А портфеля, как я ему велел, в руках нет.
     Подхожу. Новый с казахским акцентом спрашивает: "Ваши документы!" Держусь как можно спокой-нее: "А вы кто такой?" - "Я - комендант". - "Ну что ж, - говорю поощрительно, - пойдемте. Документы всегда проверить можно. Там, в доме, и свету больше". Пошли в дом.
     Я поднимаю медленно портфель с пола, подхожу к коптилке, примеряюсь, как лучше отбиться и вы-скочить, а сам заговариваю: "Документы всегда, пожалуйста. Документы проверять - надо, у кого следу-ет. Бдительность не мешает. У нас в Заготзерне тоже случай был..." Уже за замок держусь - портфель расстегнуть. Сгрудились вокруг меня. Ка-ак двину коменданта плечом влево, он - на старика, оба упали. Молодому - справа прямой в челюсть. Визг, крики! Я - "Махмадера!" и с портфелем прыгаю в одну дверь, в другую. Тут Коля из сеней мне кричит: "Жора! Держат!" Он уцепился за косяк двери, а его тянут внутрь. Рванул его за руку, не могу вытянуть. Тогда уперся ногой в косяк, и так рванул, что Коля через меня перелетел, а сам я упал. На меня тут же двое навалились. Не понимаю, как я из-под них выскочил. Портфель наш драгоценный там остался. Побежал прямо к обрыву, и прыжками! Сзади по-русски: "То-пором его! Топором!" Наверно, пугают, иначе бы - по-казахски. Чувствую, что уже дотягиваются до меня руками. Спотыкаюсь, вот упаду! Коля уже у лодки. Кричу.
     Хорошо, что не было у них ружья. Я погнал лодку по колени в воду, уже потом прыгаю в лодку. Каза-хи в воду не решаются, бегают по берегу: "гыр-гыр-гыр!" Кричу им: "Что? Взяли, гады?"
     Хорошо, что не было у них ружья. Я погнал лодку по течению. Они горланят, бегут по берегу, но до-рогу им преградил заливец. Я снял свои две пары брюк - флотские и костюмные, отжимаю, зуб на зуб не попадает. "Ну, что, Коля? Обогрелись?" Молчит...
     Ясно, что с Иртышом теперь надо прощаться. На рассвете надо на берег и тянуть до Омска на попут-ных машинах. Да уж недалеко.
     В портфеле осталась "Катюша" и соль. А где бритву добыть, уж не говорю обсушиться? Вот у берега - лодка, домик. Видно, бакенщик. Сходим на берег, стучим. Света не зажигают. Густой мужской голос: "Кто?" - "Пустите погреться! Чуть не утонули, лодка опрокинулась." Долго возятся, потом открывают дверь. В сенях, в полусвете стоит сбок двери дюжий старик, русский, обеими руками поднял на нас то-пор. На первого опустит, не остановить! "Да не бойтесь, - уговариваю. - Мы из Омска. В командировке были, в совхозе Абая. Хотели на лодке до нижнего района доплыть, да выше вас там перекат и сети сто-ят, мы сплоховали, перевернулись". Еще смотрит подозрительно, не опуская топор. Где я его видел, на какой картине? Какой-то былинный старик - грива седая, голова седая. Наконец, отозвался: "Это что ж, значит в Железнянку?" Вот добро, узнали и где находимся. "Ну да, в Железнянку. Да главное - портфель утонул, а там денег 150 рублей. Мясо купили в совхозе, теперь уж и не до мяса. Может, купите у нас?" Жданок пошел за мясом. Старик допустил меня в горницу, там керосиновая лампа, на стене - охотничье ружье. "Теперь документы у вас проверим". Стараюсь говорить бодрей: "Документы у нас всегда при се-бе, хорошо, что в верхнем кармане, не замокли. Я - Столяров Виктор Александрович, уполномоченный областного управления животноводства". Теперь нужно скорей инициативу перехватить. "А вы кто?" - "Бакенщик" - "А имя-отчество?" Тут Коля пришел и старик больше о документах не заговаривал. Сказал, что на мясо у него денег нет, а чайком попоить может.
     Просидели у него с часок. Он согрел нам чаю на щепках, дал хлеба и даже отрезал сала. Говорили об иртышском фарватере, за сколько лодку купили, где продавать. Он больше сам говорил. Смотрел сочув-ствующим умным старым взглядом, и казалось мне, что он все понимает, настоящий человек. Хотелось мне даже ему открыться. Но нам бы это не помогло: бритвы у него явно не было, он обрастал, как все в лесу растет. А ему безопасней было не знать, иначе - "знал - не сказал."
     Мы ему оставили нашей телятины, он нам дал спичек, пошел провожать и растолковал, где какой сто-роны держаться. Мы отвалили и быстро погребли, чтоб как можно дальше уйти за последнюю ночь. Хва-тали нас на правом берегу, так мы теперь больше жались к левому. Луна - под нашим берегом, но небо чистое - и видим, как вдоль правого, обрывистого и лесного, тоже по течению спускается лодка, только мы быстрей.
     Не опер-ли группа?.. Идем параллельным курсом. Я решился действовать нагло, нажал на весла, сбли-зился. "Земляк! Куда путь держишь?" - "В Омск." - "А откуда? - "Из Павлодара". - "Что так далеко?" - "Со-всем, на жительство".
     Для опера его окающий голос слишком простоват, отвечает охотно, видно даже рад встрече. Жена у него спит в лодке, а он за веслами ночь коротает. Вглядываюсь - не лодка, а арба, скарбу полно, завалено все узлами.
     Быстро соображаю. В последнюю ночь, в последние часы на реке - и такая встреча! Если переезжает с концами, значит, у них тут и продукты, и деньги, и паспорта, и одежда, и даже бритва. И никто их нигде не хватится. Он один, нас двое, жена не в счет. Я пройду по его паспорту, Коля переоденется, сойдет за бабу: маленький, лицо голое, фигуру вылепим. У них, конечно, найдется и чемодан - для нашего дорож-ного вида. И любой шофер сегодня же утром подбросит нас до Омска.
     Когда не грабили на русских реках? Судьба лихая, какой выход? После того, как мы дали след на реке - единственный шанс и последний. Жаль работягу лишать добра - но кто нас жалел? Или кто пожалеет?
     Все это - мгновенно, и у меня и у Жданка в голове. И я только тихо спрашиваю: "Угм-м?" И он тихо: "Махмадера".
     Я все больше сближаюсь и теперь уже тесню их лодку к крутому берегу, к темному лесу, спешу не допустить до поворота реки - там, может быть лес кончится. Меняю голос на начальственный и коман-дую:
     - Внимание! Мы - опергруппа министерства внутренних дел. Причаливайте к берегу. Проверка доку-ментов!
     Гребец бросил весла: то ли растерялся, то ли даже обрадовался - не разбойники, опергруппа.
     - Пожалуйста, - окает, - может здесь, на воде проверить.
     - Сказано к берегу - значит к берегу! И быстро.
     Подошли. Стали почти борт к борту. Мы выпрыгнули, он с трудом лезет через тюки, видим - хромает. Жена проснулась: "Еще далеко?" Подает парень паспорт. "А военный билет?" - "Я инвалид, по ранению, с учета снят. Вот тут справочка..." Вижу - на носу их лодки сверкнуло металлом - топор. Даю Коле знак - изъять. Коля рванулся слишком резко и схватил топор. Баба завыла, почувствовала. Я строго: "Это что за крик? Прекратить. Мы беглецов ищем. Преступников. А топор тоже оружие." Немного успокоилась.
     Даю команду Коле:
     - Лейтенант! Сходите на пост. Там должен быть капитан Воробьев.
     (И звание и фамилия сами пришли на ум, а вот почему: дружок наш - капитан Воробьев, беглец, ос-тался сидеть в Экибастузском БУРе.)
     Коля понял: посмотреть наверху, нет ли кого, можно ли действовать. И побежал наверх. Я пока доп-рашиваю и присматриваюсь. Задержанный угодливо присвечивает мне своими спичками. Я прочитываю паспорта и справки. Подходит и возраст - инвалиду нет сорока. Работал бакенщиком. Теперь продали дом, корову. (Все деньги, конечно, с собой.) Едут счастья искать. Мало им было дня, поехали ночью.
     Случай исключительный, случай редкий, именно потому, что их нигде не хватятся. Но что мы хотим? Нужны нам их жизни? Нет, я не убивал людей и не хочу. Следователя или опера, когда они истязают ме-ня - да, но не может подняться рука на простых работяг. Взять их деньги? Только очень немного. Ну, как немного? На два билета до Москвы. И на питание. Да еще кое-что из барахла. Это их не разорит. А если не взять их документов и лодки не взять - и договориться, чтоб не заявляли? Трудно поверить. Да и как же нам без документов?
     А если возьмем у них документы - им ничего не останется, как заявить. А чтоб они не заявили - надо их тут связать. Так связать, чтобы у нас было суток двое-трое в запасе. Но тогда попросту значит?..
     Вернулся Коля, дал знак, что наверху порядок. Он ждет от меня "махмадера!" Что делать?
     Рабский каторжный Экибастуз встает перед глазами. И туда - возвращаться?.. Неужели же не имеем права?..
     И вдруг - вдруг что-то очень легкое коснулось моих ног. Я посмотрел: что-то маленькое, белое. На-клонился, вижу: это белый котенок. Он выпрыгнул из лодки, хвостик у него задран стебельком, он мурлычет и трется о мои ноги.
     Он не знает моих мыслей.
     И от этого котячьего прикосновения я почувствовал, что воля моя надложилась. Натянутая двадцать суток от самого подлаза под проволоку - как будто лопнула. Я почувствовал, что бы Коля мне сейчас ни сказал, я не могу не только жизнь у них отнять, но даже их трудовых кровных денег.
     Сохраняя суровость:
     - Ну, ждите здесь, сейчас разберемся!
     Мы поднимаемся вверх на обрыв, у меня в руках их документы. Я говорю Коле, что думаю.
     Он молчит. Не согласен, но молчит.
     Вот так устроено: они могут отнять свободу у каждого, и у них нет колебаний совести. Если же нашу природную свободу мы хотим забрать назад - за это требуют от нас нашу жизнь и жизни всех, кого мы встретим по пути.
     Они все могут, а мы - нет. И вот почему они сильнее нас. Не договорясь, идем вниз. У лодки хромой. "Где жена?" - "Испугалась, в лес убежала".
     - Получите ваши документы. Можете следовать дальше.
     Благодарит. Кричит в лес:
     - Ма-арья! Иди обратно! Люди - добрые. Едем.
     Мы отталкиваемся. Я быстро гребу. Хромой работяга спохватывается и вслед мне кричит:
     - Товарищ начальник! А вот вчера мы двоих видели - точно бандиты. Знали б, задержали их, подле-цов!
     - Ну что, пожалел? - спрашивает Коля.

***

     С этой ночи - с захода ли погреться или с белого котенка - сломился весь наш побег. Что-то мы поте-ряли - уверенность? хваткость? способность соображать? дружность решений? Тут, перед самым Омском, мы стали делать ошибки и клонить врезь. А таким беглецам уже не бежать далеко.
     К утру бросили лодку. День проспали в стогу, но тревожно. Стемнело. Хочется есть. Надо бы мясо варить, так ведро потеряли при отступлении. Я решил жарить. Нашлось тракторное седло - вот это будет сковородка. А картошку - печь.
     Рядом стоял высокий сенный шалаш - от косарей. В том затмении, которое сегодня меня постигло, я почему-то решил, что хорошо развести костер внутри шалаша: ниоткуда не будет видно. Коля не хочет никакого ужина: "Пойдем дальше!" Размолвка, не ладится.
     Я развел-таки огонь в шалаше, но подложил лишнего. И вспыхнул весь шалаш, я еле успел выползти. А огонь перескочил на стог, вспыхнул стог - тот самый, в котором мы день провели. Вдруг стало мне жалко этого сена - душистого, доброго к нам. Я стал разбрасывать его, кататься по земле, стараясь поту-шить, чтоб огонь дальше не шел. Коля сидит в стороне, надулся, не помогает.
     Какой же я дал след! Какое зарево! - на много километров. А еще - диверсия. За побег нам дадут тот же четвертак, какой мы уже имеем. А за "диверсию" с колхозным сеном - могут и вышку при желании.
     А главное - от каждой ошибки нарастает возможность новых ошибок, теряешь уверенность, оценку обстановки.
     Шалаш сгорел, но картошка испеклась. Зола вместо соли. Поели.
     Ночью шли. Обходили большое село. Нашли лопату. Подобрали на всякий случай. Взяли ближе к Ир-тышу. И уперлись в затон. Опять обходить? Обидно. Поискали - нашли лодку без весел. Ничего, лопата вместо весла. Переплыли затон. Там я привязал лопату ремнем за спиной, чтоб ручка вверх торчала как дуло от ружья. В темноте будто охотники.
     Вскоре встретились с кем-то, в сторону. Он: "Петро!"
     - "Обознался, не Петро!"
     Шли всю ночь. Спали опять в стогу. Проснулись от пароходного гудка. Высунулись: не так далеко пристань. На машинах везут туда арбузы. Близко Омск, близко Омск, близко Омск. Пора бриться и денег доставать.
     Коля меня точит: "Теперь пропадем. Зачем было и в побег идти, если их жалеть? Наша судьба реша-лась, а ты пожалел. Теперь пропадем".
     Он прав. Сейчас это кажется таким бессмысленным: нет бритвы, нет денег, а было у нас и то и другое в руках - мы не взяли. Надо было столько лет рваться в побег, столько хитрости проявлять, лезть под про-волокой и ждать разряда в спину, шесть дней не пить воды, две недели пересекать пустыню - и не взять того, что было в руках! Как войти в Омск небритому? На что поедем из Омска дальше?..
     Лежим день в стогу сена. Спать не можем, конечно. Часов в пять вечера Жданок говорит: "Пойдем сейчас, осмотримся при свете". Я: "Ни за что!" Он: "Да скоро месяц пройдет! Ты - перестраховщик! Вон вылезу, пойду один. Угрожаю: "Смотри, и на тебя нож!" Но конечно, я ж его не пырну.
     Стих, лежит. Вдруг вывалился из стога и пошел. Что делать? Так и расстаться? Спрыгнул и я, пошел за ним. Идем прямо при свете, по дороге вдоль Иртыша. Сели на стог, обсуждаем: если кто теперь встре-тится, его уже нельзя отпускать, чтоб не заложил до темноты. Коля неосторожно выбежал - пуста ли до-рога? - и тут его заметил парень. Пришлось его звать: "Подходи, дружок, закурим с горя!" - "Какое ж у вас горе?" - "Да вот поехали с шурином в отпуск на лодке, я сам из Омска, а он с павлодарского судоремонт-ного, слесарь, - так ночью лодка снялась и ушла, осталось вот, что на берегу было. А ты кто?" - "Я ба-кенщик". - "Нигде нашей лодки не видел? Может в камышах?" - "Нет". - "А где твой пост? - "Да вон" - показывает на домик. "Ну зайдем к тебе, мы мясца сварим. Да побреемся."
     Идем. Так оказывается тот домик - еще другого бакенщика, соседа, а нашего метров триста дальше. Опять не один. Только вошли в дом - и сосед едет к нам на велосипеде с охотничьим ружьем. Коситься на мою щетину, расспрашивает о жизни в Омске. Меня, каторжанина, расспрашивать о жизни на воле! Что-то плету наугад, в основном - что с жильем плохо, с продуктами плохо, с промтоварами плохо, в этом, пожалуй, не ошибешься. Он кривится, возражает, оказывается - партийный. Коля варит суп, надо нам наесться впрок, может до Омска уже не придется.
     Томительное время до темноты. Ни того, ни другого нельзя отпускать. А если третий придет? Но вот оба собираются ехать ставить огни. Предлагаем свою помощь. Партийный отказывается: "Я всего два огня поставлю и в село мне надо, к семье хворост повезу. Да я еще сюда заеду". Даю Коле знак - глаз не спускать с партийного, чуть что - в кусты. Показываю место встречи. Сам еду с нашим. С лодки огляды-ваю расположение местности распрашиваю, докуда сколько километров. Возвращаемся с соседом одно-временно. Это успокаивает: заложить нас тот еще не успел. Вскоре он действительно подъехал к нам на своем возу с хворостом. Но дальше не едет, сел Колин суп пробовать. Не уходит. Ну что делать? Прихва-тить двоих? Одного в погреб, другого к койке?.. У обоих документы, у того велосипед с ружьем? Вот жизнь беглеца - тебе мало простого гостеприимства, ты должен еще отнимать силой...
     Вдруг - скрип уключин. Смотрю в окно - в лодке трое, это уже пятеро на двоих. Мой хозяин выходит, тут же возвращается за бидонами. Говорит: "Старшина керосин привез. Странно, что сам приехал, сего-дня ж воскресенье".
     Воскресенье! Мы забыли считать на дни недели, для нас они различались не тем. В воскресенье вече-ром мы и бежали. Значит, ровно три недели побега! Что там в лагере?.. Псарня уже отчаялась нас схва-тить. За три недели, если бы мы рванули на машине, мы б уже давно могли устроиться где-нибудь в Карелии, в Белоруссии, паспорт иметь, работать. А при удаче - и еще западней... И как же обидно сдать-ся теперь, после трех недель!
     "Ну что, Коля, нарубались - теперь и оправиться надо с чувством?" Выходим в кусты и оттуда следим: наш хозяин берет керосин у пришедшей лодки, туда же подошел и партийный сосед. О чем-то говорят, но нам не слышно.
     Уехали. Колю скорей отправляю домой, чтоб не дать бакенщикам наедине о нас говорить. Сам тихо иду к лодке хозяина. Чтобы не греметь цепью - тужусь и вытаскиваю самый кол. Рассчитываю время: если старшина бакенщиков поехал о нас докладывать, ему семь километров до села, значит, минут сорок. Если в селе краснопогонники, им собраться и сюда на машине - еще минут пятнадцать.
     Иду в дом. Сосед все не уходит, разговорами занимает. Очень странно. Значит брать придется их дво-их сразу. "Ну что, Коля, пойдем перед сном помоемся?" (Договориться надо). Только вышли - и в тишине слышим топот сапог. Нагибаемся и на светловатом небе (луна еще не взошла) видим, как мимо кустов цепью бегут люди, окружают домик.
     Шепчу Коле: "К лодке!" Бегу к реке, с обрыва скатываюсь, падаю и вот уже у лодки. Счет жизни - на секунды - а Коли нет! Ну, куда, куда делся? И бросить его не могу.
     Наконец вдоль берега прямо на меня бежит в темноте. "Коля, ты?" Пламя! Выстрел в упор! Я каскад-ным прыжком (руки вперед) прыгнул в лодку. С обрыва - автоматные очереди. Кричат: "Кончили одно-го". Наклоняются: "Ранен?" Стону. Вытаскивают, веду. Хромаю (если покалечен - меньше будут бить). В темноте незаметно выбрасываю в траву два ножа.
     Наверху краснопогонники спрашивают фамилию. "Столяров". (Может, еще как-нибудь выкручусь. так не хочется называть свою фамилию - ведь это - конец воли.) Бьют по лицу: "Фамилия!" - "Столяров". За-таскивают в избу, раздевают до пояса, руки стягивают проводом назад, он врезается. Упирают штыки в живот. Из-под одного сбегает струйка крови. Милиционер, старший лейтенант Саботажников, который меня взял, тычет наганом в лицо, вижу взведенный курок. "Фамилия!" Ну, бесполезно сопротивляться. Называю. "Где второй?" Трясет наганом, штыки врезаются глубже: "Где второй?" Радуюсь за Колю и твержу: "Были вместе, убит наверно".
     Пришел опер с голубой окантовочкой, казах. Толкнул меня связанного на кровать и полулежачего стал равномерно бить по лицу - правой рукой, левой, правой, левой, как плывет. От каждого удара голова уда-ряется о стену. "Где оружие?" - "Какое оружие?" - "У вас было ружье, ночью вас видели". Это - тот ноч-ной охотник, тоже продал... "Да лопата была, а не ружье!" Не верит, бьет. Вдруг легко стало - это я потерял сознание. Когда вернулось: "Ну, смотри, если кого из наших ранят - тебя на месте прикончим!"
     (Они как чувствовали - у Коли действительно оказалось ружье! Выяснилось потом: когда я сказал Ко-ле "к лодке!" - он побежал в другую сторону, в кусты. Объяснял, что не понял... Да нет, он весь день по-рывался отделиться, вот и отделился. И велосипед он запомнил. По выстрелам он бросился подальше от реки и пополз назад, откуда мы сюда пришли. Уже как следует стемнело, и пока вся свора толпилась во-круг меня, он встал во весь рост и побежал. Бежал и плакал - думал, что меня убили. Так добежал он до того второго домика, соседа. Выбил ногой окно, стал искать ружье. Нашел его ощупью на стене и сумку с патронами. Зарядил. Мысль, говорит, была такая: "Отомстить? Пойти по ним пострелять за Жору?" Но раздумал. Нашел велосипед, нашел топор. Изнутри разрубил дверь, наложил в сумку соли (самое важное показалось или соображать некогда) - и поехал сперва проселком, потом через село, прямо мимо солдат. Им и невдомек.)
     А меня связанного положили в телегу, двое солдат село на меня сверху и повезли так в совхоз, кило-метра за два. Тут телефон, по которому лесник (он был в лодке со старшиной бакенщиков) вызвал по те-лефону краснопогонников - потому так быстро и прибыли они, что по телефону, я-то не рассчитал.
     С этим лесником произошла сценка, о которой рассказывать как будто не приятно, а для пойманного характерная: мне нужно было оправиться по-легкому, а ведь кто-то должен помогать мне при этом, очень интимно помогать, потому что мои руки скручены назад. Чтоб автоматчикам не унижаться - леснику и велели выйти со мной. В темноте отошли немного от автоматчиков, и он, ассистируя, попросил у меня прощения за предательство: "Должность у меня такая. Я не мог иначе".
     Я не ответил. Кто это рассудит? Предавали нас и с должностями и без должностей. Все предавали нас по пути, кроме того седогривого древнего старика.
     В избе при большой дороге я сижу до пояса раздетый, связанный. Очень хочу пить, не дают. Красно-погонники смотрят зверьми, каждый улучает прикладом толкнуть. Но здесь уже не убьют так просто: убить могут, когда их мало, когда свидетелей нет. (Можно понять как они злы. Сколько дней они без от-дыха ходили цепями по воде в камышах и ели консервы одни без горячего.)
     В избе вся семья. Малые ребятишки смотрят на меня с любопытством, но подойти боятся, даже дро-жат. Милицейский лейтенант сидит, пьет с хозяином водку, довольный удачей и предстоящей наградой. - "Ты знаешь, кто это? - хвастает он хозяину. - Это полковник, известный американский шпион, крупный бандит. Он бежал в американское посольство. Они людей по дороге убивали и ели."
     Он, может быть, верит и сам. Такие слухи МВД распространило о нас, чтобы легче ловить, чтобы все доносили. Им мало преимущества власти, оружия, скорости движения - им еще в помощь нужна клевета.
     (А в это время по дороге мимо нашей избы как ни в чем не бывало едет Коля на велосипеде с ружьем через плечо. Он видит ярко освещенную избу, на крыльце - солдат курящих, шумных, против окна - меня голого. И крутит педали на Омск. А там, где меня взяли, вокруг кустов всю ночь еще будут лежать сол-даты и утром прочесывать кусты. Еще никто не знает, что у соседнего бакенщика пропали велосипед и ружье, он, наверно, тоже закатился выпивать и бахвалиться.)
     Насладившись своей удачей, небывалой по местным масштабам, милицейский лейтенант дает указа-ние доставить меня в село. Опять меня бросают в телегу, везут в КПЗ - где их нет! при каждом сельсове-те. Два автоматчика дежурят в коридоре, два под окном! - американский шпионский полковник! Руки развязали, но велят на полу лежать посередине, ни к одной стенке не подбираться. Так, голым туловищем на полу, провожу октябрьскую ночь.
     Утром приходит капитан, сверлит меня глазами. Бросает мне китель (остальное мое уже пропили). Негромко и оглядываясь на дверь, задает странный вопрос:
     - Ты откуда меня знаешь?
     - Я вас не знаю.
     - Но откуда ты знал, что поисками руководит капитан Воробьев? Ты знаешь, подлец, в какое положе-ние ты меня поставил?
     Он - Воробьев! И - капитан! Там, ночью, когда мы выдавали себя за опергруппу, я назвал капитана Воробьева, пощаженный мной работяга все тщательно донес. И теперь у капитана неприятности! Если начальник погони связан с беглецом, чему ж удивляться, что три недели поймать не могут!..
     Еще приходит свора офицеров, кричит на меня, спрашивают и о Воробьеве. Говорю, что - случай-ность.
     Опять связали руки проволокой, вынули шнурки из ботинок и днем повели по селу. В оцеплении - че-ловек двадцать автоматчиков. Высыпало все село, бабы головами качают, ребятишки следом бегут, кри-чат:
     - Бандит! Расстреливать повели!
     Мне режет руки проволокой, на каждом шагу спадают ботинки, но я поднял голову и гордо открыто смотрю на народ, пусть видят, что я честный человек.
     Это вели меня - для демонстрации, на память этим бабам и детворе (еще двадцать лет там будут ле-генды рассказывать). В конце села меня толкают в простой голый кузов грузовика с защепистыми ста-рыми досками. Пять автоматчиков садятся у кабины, чтоб не спускать с меня глаз.
     И вот все километры, которым мы так радовались, все километры, отдалявшие нас от лагеря, мне предстоит теперь отмотать назад. А дорогой автомобильной кружной их набралось полтысячи. На руки мне надевают наручники, они затянуты до предела. Руки - сзади, и лица мне защищать нечем. Я лежу не как человек, а как чурка. Да так они нас и наказывают.
     И дорога испортилась - дождь, дождь, машину бросает на ухабах. От каждого толчка меня головой, лицом елозит по дну кузова, царапает, вгоняет занозы. А руки не то, чтоб на помощь лицу, но их самих особенно режет при толчках, будто отпиливает наручниками кисти. Я пытаюсь на коленях подползти к борту и сесть, опершись на него спиной. Напрасно! - держаться нечем, и при первом же сильном толчке меня швыряет по кузову, и я ползу как попало. Так иногда подбросит и ударит досками, будто внутрен-ности отскакивают. На спине невозможно: отрывает кисти. Я валюсь на бок - плохо. Я перекатываюсь на живот - плохо. Я стараюсь изогнуть шею и так поднять голову, охранить ей от ударов. Но шея устает, го-лова опадает и бьется лицом о доски.
     И пять конвоиров безучастно смотрят на мои мучения.
     Эта поездка войдет в их душевное воспитание.
     Лейтенант Яковлев, едущий в кабине, на остановках заглядывает в кузов и скалиться: "Ну, не убе-жал?" Я прошу дать мне оправиться, он гогочет: "Ну и оправляйся в штаны, мы не мешаем!" Я прошу снять наручники, он смеется: "Не попался ты тому парню, под которым зону подлез. Уже б тебя в живых не было".
     Накануне я радовался, что меня избили, но как-то еще "не по заслугам". Но зачем портить кулаки, ес-ли все сделает кузов грузовика? Небольного неизодранного места не осталось на всем моем теле. Пилит руки. Голова раскалывается от боли. Лицо разбито, иззанозено все о доски, кожа содрана. <К тому ж у Тэнно - гемофилия. На все риски побегов он шел, а одна царапина могла стоить ему жизни.>
     Мы едем полный день и почти всю ночь.
     Когда я перестал бороться с кузовом и совсем уже бесчувственно бился головой о доски, один конво-ир не выдержал - подложил мне мешок под голову, незаметно ослабил наручники и, наклонясь, шепотом сказал: "Ничего, скоро приедем, потерпи". (Откуда это сказалось в парне? Кем он был воспитан? Навер-няка можно сказать, что не Максимом Горьким и не политруком своей роты.)
     Экибастуз. Оцепление. "Выходи!" Не могу встать. (Да если бы встал, так тут бы меня еще пропустили на радостях.) Открыли борт, сволокли на землю. Собрались и надзиратели - посмотреть, понасмехаться. "Ух ты, агрессор!" - крикнул кто-то.
     Протащили через вахту и в тюрьму. Сунули не в одиночку, а сразу в камеру - чтобы любители добы-вать свободу посмотрели на меня.
     В камере меня бережно подняли на руки и положили на верхние нары. Только поесть у них до утрен-ней пайки ничего не было.

***

     А Коля в ту ночь ехал дальше на Омск. От каждой машины, завидев фары, отбегал с велосипедом в степь и там ложился. Потом в каком-то одиноком дворе забрался в курятник и насытил свою бегляцкую мечту - трем курам свернул головы, сложил их в мешок. А как остальные раскудахтались - поспешил дальше.
     Та неуверенность, которая зашатала нас после наших больших ошибок, теперь после моей поимки, еще больше овладела Колей. Неустойчивый, чувствительный, он бежал уже дальше в отчаянии, плохо соображая, что надо делать. Он не мог осознать самого простого: что пропажа ружья и велосипеда ко-нечно уже обнаружена, и они уже не маскируют его, а с утра надо бросить их как слишком явные; и что в Омск ему надо подойти не с этой стороны и не по шоссе, а далеко обогнув город, пустырями и задами. Ружье и велосипед надо бы быстро продать, вот и деньги. Он же просидел полдня в кустах близ Иртыша, но опять не выдержал до ночи и поехал тропинками вдоль реки. Очень может быть, что по местному ра-дио уже объявили его приметы, в Сибири с этим не так стесняются, как в Европейской части.
     Подъехал к какому-то домику, вошел. Там была старуха и лет тридцати дочь. И еще там было радио. По удивительному совпадению голос пел:

     Бежал бродяга с Сахалина
     Звериной узкою тропой...

     Коля смяк, закапали слезы. "Что у тебя за горе?" - спросили женщины. От их участия Коля совсем от-кровенно заплакал. Они приступили утешать. Он объяснил: "Одинок. Всеми брошен". - "Так женись, - то ли шутя, то ли серьезно сказала старуха. - Моя тоже холостая". Коля еще смягчился, стал поглядывать на невесту. Та обернула по-деловому: "Деньги на водку есть?" Выгреб Коля последние рублики, не собра-лось. "Ну, потом добавлю". Ушла. "Да! - вспомнил Коля. - Я ж куропаток настрелял. Вари, теща, обед праздничный". Бабка взяла: "Так это ж куры!" - "Ну, значит, в темноте не разобрал, когда стрелял" - "А отчего шеи свернутые? "..
     Попросил Коля закурить - старуха за махорку просит с жениха денег. Снял Коля кепку, старуха пере-полошилась: "Да ты не арестант ли, стриженая голова? Уходи, пока цел. А то придет дочка - сдадим те-бя!"
     И вертится у Коли все время: почему мы на Иртыше пожалели вольных, а у вольных к нам жалости нет? Снял со стены куртку-москвичку (на дворе похолодало, а он в одном костюме), надел - как раз по плечам. Бабка кричит: "Сдам в милицию!" А Коля в окно видно: дочка идет и кто-то с ней на велосипеде. Уже заложила!
     Значит - "махмадера!" Схватил ружье и бабке: "В угол! ложись!" Стал к стене, пропустил тех двоих в дверь и командует: "Ложись!" И мужчине: "А ты подари-ка мне сапоги на свадьбу! Снимай по одному!" Под наставленным ружьем тот снял сапоги, Коля их надел, сбросив лагерные опорки, и пригрозил, что если кто выйдет за ним - подстрелит.
     И поехал на велосипеде. Но мужчина погнался за ним на своем. Коля спрыгнул, ружье к плечу: "Стой! Брось велосипед! Отойди!" Отогнал, подошел, спицы ему поломал, шину пропорол ножом, а сам поехал.
     Вскоре выехал на шоссе. Впереди Омск. Так прямо и поехал. Вот и остановка автобуса. На огородах бабы картошку роют. Сзади привязался мотоцикл, в нем трое работяг в телогрейках. Ехал-ехал, вдруг на Колю налетел и сшиб его коляской. Выскочили из мотоцикла, навалились на Жданка и по голове его пис-толетом.
     Бабы с огорода завопили. "За что вы его? Что он вам сделал?!"
     Действительно - что он им сделал?..
     Но недоступно пониманию народа, кто кому что сделал и будет еще делать. Под телогрейками у всех трех оказалась военная форма (опергруппа сутки за сутками дежурила при въезде в город). И отвечено было бабам: "Это - убийца". Проще всего. И бабы, веря Закону, пошли копать свою картошку.
     А опергруппа первым долгом спросила у нищего беглеца, есть ли у него деньги. Коля честно сказал, что - нет. Стали искать, и в одном из карманов его обновки "москвички" нашли 50 рублей. Их отобрав, подъехали к столовой, проели и пропили. Впрочем, накормили и Колю.

***

     Так мы зачалились в тюрьму надолго, суд был только в июле следующего года. Девять месяцев мы припухали в лагерной тюрьме, время от времени нас тягали на следствие. Его вели начальник режима Мачеховский и оперуполномоченный лейтенант Вайнштейн. Следствие добивалось: кто помогал нам из заключенных? кто из вольных "по уговору с нами" выключил свет в момент побега? (Уж мы им не объ-ясняли, что план был другой, а потушка света нам только помешала.) Где была у нас явка в Омске? Через какую границу мы собирались бежать дальше? (Они допустить не могли, чтобы люди хотели остаться на родине.) "Мы бежали в Москву, в ЦК, рассказать о преступных арестах, вот и все!" Не верят.
     Ничего "интересного" не добившись, клеили нам обычный беглецкий букет: 58-3 (бандитизм); Указ "четыре-шестых", статья "один-два" (кража, совершенная воровской шайкой); тот же указ, статья "два-два" (разбой, соединенный с насилием, опасным для жизни); статья 182-я (изготовление и ношение хо-лодного оружия).
     Но вся эта устрашающая цепь статей не грозила нам кандалами тяжелей, чем мы уже имели. Судебная кара, давно захлестнувшая за всякий разумный предел, обещала нам по этим статьям те же двадцать пять лет, которые могли дать баптисту за его молитву, и которые мы имели безо всякого побега. Так что про-сто теперь на перекличках мы должны будем говорить "конец срока" не 1973-й, а 1975-й. Как будто в 1951-м году мы могли ощутить эту разницу!
     Только один был грозный поворот в следствии - когда пообещали судить нас как экономических под-рывников. Это невинное слово было опаснее избитых "саботажник, бандит, разбойник, вор". Этим словом допускали смертную казнь, введенную за годик перед тем.
     Подрывники же мы были потому, что подорвали экономику народного государства. Как разъяснили нам следователи, потрачено было на поимку 102 тысячи рублей; несколько дней стояли иные рабочие объекты (заключенных не выводили, потому что их конвой был снят на погоню); 23 автомашины с сол-датами днем и ночью ездили по степям и за три недели истратили годовой лимит бензина; опергруппы были высланы во все ближайшие города и поселки; был объявлен розыск и по стране разослано 400 моих фотографий и 400 Колиных.
     Мы перечет этот весь выслушали с гордостью...

***

     Итак сроку нам дали по двадцать пять.
     Когда читатель возьмет эту книгу в руки, - еще, наверно, те наши сроки не кончаться..." <Пока чита-тель эту книгу в руки возьмет - а Георгий Павлович Тэнно - атлет и даже теоретик атлетизма, умер 22 октября 1967 года от внезапно налетевшего рака. Его постельной жизни едва хватило, чтобы прочесть эти главы и уже немеющими пальцами выправить их. Не так представлял он и обещал друзьям свою смерть! Как когда-то при плане побега, так зажигался он от мысли умереть в бою. Он говорил, что уми-рая, непременно уведет за собой десяток убийц, и первого среди них - Вячика Карзубого (Молотова), и еще непременно - Хвата (следователя по делу Вавилова). Это - не убить, это - казнить, раз государствен-ный закон охраняет убийц. "После первых твоих выстрелов жизнь твоя уже окуплена, - говорит Тэнно, - и ты радостно даешь сверх плана". Но настигла болезнь внезапно, не дав поискать оружия и мгновенно отобрав силы. Уже больной, разносил Тэнно мои письма съезду писателей по разным ящикам Москвы. Он пожелал похорониться в Эстонии. Пастор тоже был старый узник - и гитлеровских, и сталинских ла-герей.
     А Молотов остался безопасно перелистывать старые газеты и писать свои мемуары палача, а Хват - спокойно тратить пенсию в 41-м доме по ул. Горького.>

***

     А еще после побега Тэнно - на год разогнали (за злополучный скетч) художественную самодеятель-ность КВЧ.
     Потому что культура - это хорошо. Но должна служить культура угнетению, а не свободе.


Глава 8

Побеги с моралью и побеги с инженерией

     На побеги из ИТЛ, если они не были куда-нибудь в Вену или через Берингов пролив, вершители ГУ-Лага смотрели, видимо, примиренно. Они понимали их как явление стихийное, как бесхозяйственность, неизбежную в слишком обширном хозяйстве, - подобно падежу скота, утоплению древесины, кирпично-му половняку вместо целого.
     Не так было в Особлагах. Выполняя особую волю Отца Народов, лагеря эти оснастили многократно-усиленной охраной и усиленным же вооружением на уровне современной мотопехоты (те самые контин-генты, которые не должны разоружаться при самом всеобщем разоружении). Здесь уже не содержали со-циально-близких, от побега которых нет большого убытка. Здесь уже не осталось отговорок, что стрелков мало или вооружение устарело. При самом основании Особлагов было заложено в их инструкциях, что побегов из этих лагерей вообще быть не может, ибо всякий побег здешнего арестанта - все равно, что переход госграницы крупным шпионом, это - политическое пятно на администрации лагеря и на коман-довании конвойными войсками.
     Но именно с этого момента Пятьдесят Восьмая стала получать сплошь уже не десятки, а четвертные, то есть потолок уголовного кодекса. Так бессмысленное равномерное ужесточение в самом себе несло и свою слабость: как убийцы ничем не удерживались от новых убийств (всякий раз их десятка лишь чуть обновлялась), так теперь и политические не удерживались больше уголовным кодексом от побега.
     И людей-то погнали в эти лагеря не тех - рассуждавших, как в свете Единственно-Верной Теории оп-равдать произвол лагерного начальства, а крепких здоровых ребят, проползавших всю войну, у которых пальцы еще не разогнулись как следует после гранат. Георгий Тэнно, Иван Воробьев, Василий Брюхин, их товарищи и многие подобные им в других лагерях оказались и безоружные достойны мотопехотной техники нового регулярного конвоя.
     И хотя побегов в Особлагерях было по числу меньше, чем в ИТЛ (да Особлаги стояли и меньше лет), но эти побеги были жестче, тяжче, необратимей, безнадежней - и потому славней.
     Рассказы о них помогают нам разобраться - уж так ли народ наш был терпелив эти годы, уж так ли покорен.
     Вот несколько.
     Один был на год раньше побега Тэнно и послужил ему образцом. В сентябре 1949-го из Первого От-деления Степлага (Рудник, Джезказган) бежали два каторжанина - Григорий Кудла - кряжистый, степен-ный рассудительный старик, украинец (но когда подпекало, нрав был запорожский, боялись его и блатные) и Иван Душечкин, тихий белорусс, лет тридцати пяти. На шахте, где они работали, они нашли в старой выработке заделанный шурф, кончавшийся наверху решеткой. Эту решетку они в свои ночные смены расшатывали, а тем временем сносили в шурф сухари, ножи, грелку, украденную из санчасти. В ночь побега, спустясь в шахту, они порознь заявили бригадиру, что нездоровится, не могут работать и полежат. Ночью под землей надзирателей нет, бригадир - вся власть, но гнуть он должен помягче, пото-му что и его могут найти с проломленной головой. Беглецы налили воды в грелку, взяли свои запасы и ушли в шурф. Выломали решетку и поползли. Выход оказался близко от вышек, но за зоной. Ушли неза-меченными.
     Из Джезказгана они взяли по пустыне на северо-запад. Днем лежали, шли по ночам. Вода нигде не попадалась им, и через неделю Душечкин уже не хотел вставать, Кудла поднял его надеждой, что впере-ди холмы, там может быть вода. Дотащились, но там во впадинах оказалась грязь, а не вода. И Душечкин сказал: "Я все равно не пойду. Ты - запори меня, а кровь мою выпей!"
     Моралисты! Какое решение правильно? У Кудлы тоже круги перед глазами. Ведь Душечкин умрет - зачем погибать и Кудле?.. А если вскоре он найдет воду - как он потом всю жизнь будет вспоминать Ду-шечкина?.. Кудла решил: еще пойду вперед, если до утра вернусь без воды - освобожу его от мук, не по-гибать двоим. Кудла поплелся к сопке, увидел расщелину и, как в самых невероятных романах - воду в ней! Кудла скатился и вприпадку пил, пил! (только уж утром рассмотрел в ней головастиков и водорос-ли.) С полной грелкой он вернулся к Душечкину: "Я тебе воду принес, воду!" Душечкин не верил, пил - и не верил (за эти часы ему уже виделось, что он пил ее...) Дотащились до той расселины и остались там пить.
     После питья подступил голод. Но в следующую ночь они перевалили через какой-то хребет и спусти-лись в обетованную долину: река, трава, кусты, лошади, жизнь. С темнотой Кудла подкрался к лошадям и одну из них убил. Они пили ей кровь прямо из ран. (Сторонники мира! Вы в тот год шумно заседали в Вене или Стокгольме, а коктейли пили через соломинки. Вам не приходило в голову, что соотечествен-ники стихослагателя Тихонова и журналиста Эренбурга высасывают трупы лошадей? Они не объясняли вам, что по-советски так понимается мир?)
     Мясо лошади они пекли на кострах, ели долго и шли. Амангельды на Тургае обошли вокруг, но на большой дороге казахи с попутного грузовика требовали у них документы, угрожали сдать в милицию.
     Дальше они часто встречали ручейки и озера. Еще Кудла поймал и зарезал барана. Уже месяц они бы-ли в побеге! Кончался октябрь, становилось холодно. В первом леске они нашли землянку и зажили в ней: не решались уходить из богатого края. В этой остановке их, в том, что родные места не звали их, не обещали жизни более спокойной - была обреченность, ненаправленность их побега.
     Ночами они делали набеги на соседнее село, то стащили там котел, то, сломав замок на чулане, муку, соль, топор, посуду. (Беглец, как и партизан, среди общей мирной жизни неизбежно скоро становится вором...) А еще раз они увели из села корову и забили ее в лесу. Но тут выпал снег, и чтоб не оставлять следов, они должны были сидеть в землянке невылазно. Едва только Кудла вышел за хворостом, его уви-дел лесник и сразу стал стрелять. "Это вы - воры? Вы корову украли?" Около землянки нашлись и следы крови. Их повели в село, посадили под замок. Народ кричал: убить их тут же без жалости! Но следователь из района приехал с карточкой всесоюзного розыска и объявил селянам: "Молодцы! Вы не воров пойма-ли, а крупных политических бандитов!"
     И - все обернулось. Никто больше не кричал. Хозяин коровы - оказалось, что это чечен, принес аре-стованным хлеба, баранины и даже денег, собранных чеченами. "Эх, - говорит он, - да ты бы пришел, сказал, кто ты - я б тебе сам все дал!.. (В этом можно не сомневаться это по-чеченски). И Кудла заплакал. После ожесточения стольких лет сердце не выдерживает сочувствия.
     Арестованных отвезли в Кустанай, там в железнодорожном КПЗ не только отобрали (для себя) всю чеченскую передачу, но вообще не кормили! (И Корнейчук не рассказал вам об этом на Конгрессе Ми-ра?). Перед отправкой на кустанайском перроне их поставили на колени, руки были закованы назад в на-ручниках. Так и держали, на виду у всех.
     Если б это было на перроне Москвы, Ленинграда, Киева, любого благополучного города - мимо этого коленопреклоненного скованного седого старика, как будто с картины Репина, все бы шли, не замечая и не оборачиваясь - и сотрудники литературных издательств, и передовые кинорежиссеры, и лекторы гу-манизма, и армейские офицеры, уж не говорю о профсоюзных и партийных работниках. И все рядовые, ничем не выдающиеся, никаких постов не занимающие граждане тоже старались бы пройти, не замечая, чтобы конвой не спросил и не записал их фамилии, - потому что у тебя ведь московская прописка, в Мо-скве магазины хорошие, рисковать нельзя... (И еще можно понять 1949 год, - но разве в 1965-м было бы иначе? Или разве наши молодые и развитые остановились бы вступиться перед конвоем за седого стари-ка в наручниках и на коленях?)
     Но кустанайцам мало что было терять, все там были или заклятые, или подпорченные, или ссыльные. Они стали стягиваться около арестованных, бросать им махорку, папиросы, хлеб. Кисти Кудлы были за-кованы за спиной, и он нагнулся откусить хлеба с земли, - но конвоир ногой выбил хлеб из его рта. Кудла перекатился, снова подполз откусить - конвоир отбил хлеб дальше! (Вы, передовые кинорежиссеры, сни-мающие безопасных "стариков и старух"! - может быть, вы запомните кадр и с этим стариком?) Народ стал подступать и шуметь: "Отпустите их! Отпустите!" Пришел наряд милиции. Наряд был сильней, чем народ, и разогнал его.
     Подошел поезд, беглецов погрузили для кенгирской тюрьмы.

***

     Казахстанские побеги однообразны, как сама та степь. Но в этом однообразии может быть легче по-нимается главное?
     Тоже с шахты, тоже с Джезказгана, но в 1951 году, старым шурфом трое вышли на поверхность ночью и три ночи шли. Уже достаточно проняла их жажда, и увидев несколько казахских юрт, двое предложили зайти напиться к казахам, а третий, Степан**, отказался и наблюдал с холма. Он видел, как товарищи его в юрту вошли, а оттуда уже бежали, преследуемые многими казахами, и взяты тут же. Степан, щуплый, невысокий, ушел лощинами и продолжал побег в одиночестве, ничего с собой не имея, кроме ножа. Он старался идти на северо-запад, но всегда отклонялся, минуя людей, предпочитая зверей. Он вырезал себе палку, охотился на сусликов и тушканчиков: метал в них издали, когда они на задних лапках свистят у норок - и так убивал. Кровь их старался высасывать, а самих жарил на костре из сухого караганника.
     Но костер его и выдал. Раз увидел Степан, что к нему скачет всадник в большом рыжем малахае, он едва успел прикрыть свой шашлык караганником, чтобы казах не понял, какого разбора тут еда. Казах подъехал, спросил, кто такой и откуда. Степан объяснил, что работал на марганцевом руднике в Джездах (там работали и вольные), а идет в совхоз, где жена его, километров полтораста отсюда. Казах спросил, как называется тот совхоз. Степан выбрал самое вероятное: "имени Сталина".
     Сын степей! И скакал бы ты своей дорогой! Чем мешал тебе этот бедняга? Нет! Казах грозно сказал: "Твой на турма сидел! Идем со мной!" Степан выругался и пошел своей дорогой. Казах ехал рядом, при-казывал идти за ним. Потом отскакивал, махал, звал своих. Но степь был пустынна. Сын степей! Ну и покинул бы ты его - ты видишь, с голой палкой он идет по степи на сотни верст, без еды, ведь он и так погибнет. Или тебе нужен килограмм чаю?
     За эту неделю, живя наравне со зверьми, Степан уже привык к шорохам и свистам пустыни. И вдруг он учуял в воздухе новый свист и не сообразил, а нутром животного ощутил опасность - отпрыгнул в сторону. Это спасло его! - оказалось, казах забросил аркан, но Степан увернулся из кольца.
     Охота на двуногого! Человек или килограмм чая! Казах с ругательством выбрал назад аркан, Степан пошел дальше, соображая, и стараясь теперь не упускать казаха из вида. Тот подъехал ближе, приготовил аркан и снова метнул. И только метнул - Степан рванулся к нему и ударом палки по голове сбил с лоша-ди. (Сил-то у него было чуть, но тут шло на смерть.) "Получай калым, бабай!" - не давая взнику, стал его бить Степан со всей злостью, как животное рвет клыками другое. Но увидя кровь, остановился. Взял у казаха и аркан, и кнут, и взобрался на лошадь. А на лошади была еще котомка с продуктами.
     Побег его длился еще долго - еще недели две, но строго везде избегал Степан главных врагов - людей, соотечественников. Уже он расстался и с лошадью и переплывал какую-то реку (а плавать он не умел! - и делал плот из тростника, чего тоже, конечно, не умел), и охотился, и от какого-то крупного зверя, вроде медведя, уходил в темноте. И однажды так был измучен жаждой, голодом, усталостью, желанием горяче-го, что решился зайти в одинокую юрту и попросить чего-нибудь. Перед юртой был дворик с саманным забором, и слишком поздно, уже подходя к забору, Степан увидел там двух оседланных лошадей и выхо-дящего ему навстречу молодого казаха в гимнастерке, с орденами, в галифе. Бежать было упущено, Сте-пан понял, что погиб. А казах этот выходил до ветру. Он был сильно пьян и обрадовался Степану, как бы не замечая его изодранного, уже не человеческого вида. "Заходи, заходи, гость будешь!" В юрте сидел старик-отец и еще такой же молодой казах с орденами - их было два брата, бывших фронтовика, сейчас каких-то крупных людей в Альма-Ате, приехавших почтить отца (из колхоза они взяли две лошади и на них прискакали в юрту). Эти ребята отпробовали войну и потому были людьми, а еще они были очень пьяны, и пьяное благодушие распирало их (то самое благодушие, которое брался искоренить, да так до конца и не искоренил Великий Сталин). И для них радость была, что к пиру прибавился еще один чело-век, хоть и простой рабочий с рудника, идущий в Орск, где жена вот-вот должна рожать. Они не спраши-вали у него документов, а поили, кормили и уложили спать. Вот и такое бывает... (Всегда ли пьянство враг человека? А когда открывает в нем лучшее?)
     Степан проснулся прежде хозяев; опасаясь все же ловушки, вышел. Нет, обе лошади стояли как стоя-ли, и на одной из них он мог бы сейчас ускакать. Но и он не мог обидеть хороших людей - и ушел пеш-ком.
     Еще несколько дней он шел, уже стали встречаться автомашины. От них он всяких раз успевал убе-жать в сторону. И вот дошел до железной дороги, и пройдя вдоль нее, той же ночью подошел к станции Орск. Оставалось сесть на поезд! Он победил! Он совершил чудо - с самодельным ножом и палкой пере-сек обширную пустыню в одиночку - и вот был у цели.
     Но при свете фонарей он увидел, что по станционным путям расхаживают солдаты. Тогда он пошел пешком вдоль железной дороги по проселочной. Он не стал прятаться и утром: ведь он был уже в России, на родине! Навстречу пылила машина, и первый раз Степан не побежал от нее. Из этой первой родной машины выпрыгнул родной милиционер: "Кто такой? Покажи документы". Степан объяснил - тракто-рист, ищет работы. Тут случился и председатель колхоза: "Оставь его, мне трактористы во нужны! У кого в деревне документы!"
     День ездили, торговались, выпивали и закусывали, но перед сумерками Степан не выдержал и побе-жал к лесу, до которого было метров двести. Милиционер же спроворился - выстрел! второй! Пришлось остановиться. Связали.
     Вероятно, след его был потерян и считали погибшим, а солдаты в Орске поджидали совсем не его, потому что милиционер был к тому, чтоб отпустить, а в районном МВД перед ним по началу очень рас-сыпались - давали чай с бутурбродами, курить "Казбек", допрашивал его сам начальник (черт их знает, этих шпионов, завтра в Москву повезут, еще пожалуется) и только на "вы". "Где ваш радиопередатчик? Вы какой разведкой сюда заброшены?" "Разведкой?" - удивлялся Степан. - Я в геологоразведке не рабо-тал, я больше на шахтах."
     Но побег этот кончился хуже, чем бутербродами, и хуже даже, чем поимкой тела. По возвращению в лагерь его били долго и беспощадно. И, всем измученный и надломленный, Степан** упал ниже прежне-го своего состояния: он дал подписку кенгирскому оперу Беляеву помогать выявлять беглецов. Он стал как утка-манок. Весь этот побег он в кенгирской тюрьме подробно рассказывал одному, другому сока-мернику, ожидая отзыва. И если отзыв был, проявлялся порыв повторить - Степан** докладывал куму.

***

     Те черты жестокости, которые проступают в каждом трудном побеге, густо набухали в бестолковом и кровавом побеге - тоже из Джезказгана, тоже летом 1951 года.
     Шесть беглецов, начиная ночной побег из шахты, убили седьмого, которого они считали стукачом. Затем через шурф они поднялись в степь. Эти шестеро заключенных были люди очень разной масти, так что сразу же не захотели вместе и идти. Это было бы правильно, если бы был умный план.
     Но один из них пошел сразу в поселок вольных, тут же, около лагеря, и постучался в окно своей зна-комки. Он не прятаться думал у нее, не пережидать под полом или на чердаке (это было бы очень умно), а провести с ней короткое сладкое время (мы сразу узнаем контуры блатного). Он прогужевался у нее ночь и день, а на следующий вечер надел костюм ее бывшего мужа и пошел вместе с ней в клуб, в кино. Лагерные надзиратели, бывшие там, опознали его и тут же покрутили.
     Двое других, грузины, легкомысленно и самоуверенно пошли на станцию и поездом поехали в Кара-ганду. Но от Джезказгана, кроме пастушьих троп и троп беглецов, нет никаких других путей ко внешне-му миру, как именно на Караганду и именно поездом. И вдоль дороги этой - лагеря, а на каждой станции - оперпосты. Так, не доехав до Караганды, оба тоже были покручены.
     Трое остальных пошли на юго-запад - самой трудной дорогой. Здесь нет людей, но нет и воды. Пожи-лой украинец Прокопенко, бывший фронтовик, имевший карту, убедил их избрать этот путь и сказал, что воду он им найдет. Товарищи его были - приблатненный крымский татарин и плюгавый ссученный вор. Они прошли без воды и еды четверо суток. Не вынося дальше, татарин и вор сказали Прокопенко: "Ре-шили мы тебя кончать". Он не понял: "Как это, братцы? Хотите разойтись?" "Нет, кончать тебя. Всем не дойти". Прокопенко стал их умолять. Он распорол кепку, вынул оттуда фотографию жены с детьми, на-деясь их расстрогать. "Братцы! Братцы! Вместе же за свободой пошли! Я вас выведу! Скоро должен быть колодец! Обязательно будет вода! Потерпите! Пощадите!"
     Но они закололи его, надеясь напиться кровью. Перерезали ему вены - а кровь не пошла, свернулась тут же!..
     Тоже кадр. Двое в степи над третьим. Кровь не пошла...
     Поглядывая друг на друга волками, потому что теперь кто-то должен был лечь из них, они пошли дальше - туда, куда показывал им "батя" и через два часа нашли там колодец!..
     А на другой день их заметили с самолета и взяли.
     На допросе они это показали, стало известно в лагере - и там решено было запороть их обоих за Про-копенко. Но их держали в отдельной камере и судить увезли в другое место.

***

     Хоть верь, что зависит от звезд, под какими начался побег. Какой бывает тщательный далекий расчет - но вот в роковую минуту погасает свет на зоне, и срывается взять грузовик. А другой побег начат поры-вом, но обстоятельства складываются как подогнанные.
     Летом 1948 года все в том же Джезказганском 1-м Отделении (тогда это еще не был Особлаг) как-то утром отряжен был самосвал - нагрузиться на дальнем песчаном карьере и песок этот отвезти растворно-му узлу. Песчаный карьер не был объект - то есть, он не охранялся, и пришлось в самосвале везти и грузчиков - троих большесрочников с десяткой и четвертными. Конвой был - ефрейтор и два солдата, шофер - бесконвойный бытовик. Случай! Но Случай надо и уметь поймать так же мгновенно, как он приходит. Они должны были решиться - и договориться - и все на глазах и на слуху конвоиров, стоявших рядом, когда они грузили песок. Биографии у всех троих были одинаковы, как тогда у миллионов: сперва фронт, потом немецкие лагеря, побеги из них, ловля, штрафные концлагеря, освобождение в конце вой-ны и в благодарность за все - тюрьма от своих. И почему ж теперь не бежать по своей стране, если не боялись по Германии? Нагрузили. Ефрейтор сел в кабину. Два солдата-автоматчика сели в переднюю часть кузова, спинами к кабине и автоматы уставя на зэков, сидевших на песке в задней части кузова. Едва выехали с карьера, они по знаку одновременно бросили в глаза конвоирам песок и бросились сами на них. Автоматы отняли и через окно кабины прикладом оглушили ефрейтора. Машина стала, шофер был еле жив от страха. Ему сказали: "Не бойсь, не тронем, ты же не пес! Разгружайся!" Заработал мотор - и песок, драгоценный, дороже золотого, тот, который принес им свободу - ссыпался на землю.
     И здесь, как почти во всех побегах, - пусть история этого не забудет! - рабы оказались великодушнее охраны: они не убили их, не избили, они велели им только раздеться, разуться и босиком в нижнем белье отпустили. "А ты, шофер, с кем?" - "Да с вами, с кем же", - решился и шофер.
     Чтоб запутать босых охранников (цена милосердия!), они поехали сперва на запад (степь ровна, езжай куда хочешь), там один переоделся в ефрейтора, двое в солдат, и погнали на север. Все с оружием, шофер с пропуском, подозрения нет! Все же, пересекая телефонные линии - рвали их, чтобы нарушить связь. (Подтягивали книзу, поближе, веревкой с камнем на конце, захлестом, - а потом крюком рвали.) На это уходило время, но выигрыш был больше. Гнали полным ходом полный день, пока счетчик накрутил ки-лометров триста, а бензин упал к нолю. Стали присматриваться ко встречным машинам. "Победа". Оста-новили ее. "Простите, товарищ, но служба такая, разрешите проверить ваши документы". Оказалось - тузы! районное партийное начальство, едет не то проверять, не то вдохновлять свои колхозы, не то про-сто на бешбармак. "А ну, выходи! Раздевайся!" Тузы умоляют не расстреливать. Отвели их в степь в бе-лье, связали, взяли документы, деньги, костюмы, покатили на "Победе". (А солдаты, раздетые утром, лишь к вечеру дошли до ближайшей шахты, оттуда им с вышки: "Не подходи!" - "Да мы свои!" - "Какое свои, в одном исподнем!")
     У "Победы" бак оказался не полон. Проехали километров двести - все, и канистра вся. Уже темнело. Увидели пасшихся лошадей и удачно схватили их без уздечек, сели охляблью, погнали. Но - шофер упал с лошади и повредил ногу. Предлагали ему сесть на лошадь вторым. Он отказался: "Не бойтесь, ребята, вас не заложу!" Дали ему денег, шоферские права с "Победы" и поскакали. Видел их этот шофер послед-ний, а с тех пор - никто! И в лагерь свой их никогда не привозили. Так и четвертные и червонец без сда-чи оставили ребята в сейфе спецчасти. Зеленый прокурор любит смелых!
     И шофер действительно их не заложил. Он устроился в колхозе около Петропавловска и спокойно жил четыре года. Но загубила его любовь к искусству. Он хорошо играл на баяне, выступал у себя в клубе, потом поехал на районный смотр самодеятельности, потом на областной. Сам он и забывать уже стал прежнюю жизнь, - но из публики его признал кто-то из джезказганского надзора - и тут же за кулисами он был взят - и теперь приварили ему 25 лет по 58-й статье. Вернули в Джезказган.

***

     Особую группу побегов составляют те, где начинается не с рывка и отчаяния, а с технического расче-та и золотых рук.
     В Кенгире был задуман знаменитый побег в железнодорожном вагоне. На один из объектов постоянно подавали под разгрузку товарняк с цементом, с асбестом. В зоне его разгружали, и он уходил пустым. И пятеро зэков готовили побег такой: сделали ложную внутреннюю торцевую стенку товарного пульманов-ского вагона да еще складную на шарнирах, как ширму - так что когда тащили ее к вагону, она виделась не более как широкая сходня, удобная под тачки. План был: пока разгружается вагон, хозяева ему - зэки; втащить заготовки в вагон, там развернуть; защелками скрепить в твердую стенку; всем пятерым стать спинами к стене и веревочными тягами поднять и поставить стенку. Весь вагон в асбестной пыли - и она в том же. Разницы глубины в пульмане не увидишь на глазок. Но есть сложность в расчете времени, надо освободить товарняк к отъезду, пока з/к еще на объекте - заранее нельзя сесть, надо убедиться, что сей-час увезут. Вот тогда в последнюю минуту бросились с ножами и продуктами - и вдруг один из беглецов попал ногой в стрелку и сломал ногу. Это задержало их - и они не успели до конвойной проверки состава кончить свой монтаж. Так они были открыты. По этому побегу был процесс. <Мой сопалатник в Таш-кентском онкодиспансере, конвоир узбек, рассказывал мне об этом побеге, напротив, как об удачно со-вершенном, изнехотя восхищаясь.>
     Ту же идею, но в одиночном побеге, применил летчик-курсант Батанов. На экибастузском ДОКе изго-товлялись дверные коробки и отвозились на строительные объекты. Но на ДОКе работа шла круглосу-точно, и конвой с вышек не уходил никогда. А на стройучастках конвой был только днем. С помощью друзей Батанов был зашит досками в раме, погружен на машину и разгружен на стройучастке. На ДОКе запутали счет между сменами, и в тот вечер его не хватились, - а на стройучастке он освободился из ко-робки, вылез - и пошел. Однако той же ночью был схвачен по дороге к Павлограду. (Этот его побег был годом позже того побега на машине, когда им пробили баллон.)

***

     В Экибастузе от побегов, состоявшихся и сорвавшихся при начале; от тех событий, которыми уже припекала земля зоны <См. главу 10.>; и по оперативным глубокомысленным отметкам; и от отказчиков, и от других всяких непокорных - пухла и пухла Бригада Усиленного Режима. Ее не вмещали уже два ка-менных крыла тюрьмы и не вмещала Режимка (барак N2 близ штабного). Завели еще одну Режимку (ба-рак N8); особо для бендеровцев.
     От каждого нового побега и от каждого бунтарского события режим во всех трех режимках все устро-жался. (К истории блатного мира заметим: суки в экибастузском БУРе брюзжали: "Сволочи! Пора кон-чать с побегами. Из-за ваших побегов режимом задушат... За такие дела в бытовом лагере морду бьют". То есть говорили то, что требовалось начальству.)
     Летом 1951 года режимка-барак 8 задумала бежать вся целиком. Она была от зоны метрах в тридцати и решила вести подкоп. Но все это было слишком на языках, обсуждалось хлопцами почти открыто среди своих - они считали, что бендеровец не может быть стукачом, а стукачи были. И прокопали они всего то несколько погонных метров, как были проданы.
     Вожди режимки-барака 2 были очень раздосадованы всей этой шумливой затеей - не потому, что боя-лись репрессий, как суки, а потому, что сами были в таких же тридцати метрах от зоны и сами еще раньше барака 8 задумали и начали подкоп высокого класса. Теперь они боялись, что если одинаковая мысль пришла обеим режимкам, то это может понять и проверить псарня. Но больше напуганные побе-гами на автомашинах, хозяева Экибастуза положили свою главную цель в том, чтобы все объекты и жи-лую зону обрыть канавами глубиною в метр и туда бы завалилась на выходе любая автомашина. Как в Средние века, стены стало мало, еще нужен был ров. Канавокопатель чисто и исправно выкапывал те-перь один такой ров за другим, вокруг всех объектов.
     Режимка-барак 2 была малой зоной, обтянутой колючей проволокой внутри большой экибастузской зоны. Ее калитка была постоянно на замке. Кроме времени, проводимого на известковом заводе, режимке разрешалось ходить по своему маленькому дворику близ барака только двадцать минут. Все остальное время режимные были заперты в своем бараке, общую зону проходили только на развод и обратно. В об-щую столовую они никогда не допускались, повара приносили им в бачках.
     Рассматривая свой известковый завод как возможность побыть на солнышке и подышать, режимка никогда не рвалась лопатить вредоносную известь. А когда в конце августа 1951 года там случилось и убийство (блатной Аспанов ломом убил Аникина - беглеца, перешедшего проволоку по наметанному сугробу в пургу, но через сутки пойманного, за то и в режимке. О нем же - часть III, глава 14), трест во-обще отказался от таких "рабочих" - и весь сентябрь режимку никуда не выводили, она жила по сути на чисто-тюремном режиме.
     Там было много "убежденных беглецов", и летом стала сколачиваться, орешек к орешку, надежная группа на побег из 12 человек (Магомет Гаджиев, вождь экибастузских мусульман; Василий Кустарни-ков; Василий Брюхин; Валентин Рыжков; Мутьянов; офицер-поляк, любитель подкопов; и другие). Все там были равны, но Степан Коновалов, кубанский казак, был все же главным. Они замкнулись клятвой: кто проговориться хоть душе - тому хана, должен кончить с собой или заколют другие.
     К этому времени экибастузская зона уже обнеслась четырехметровым сплошным забором-заплотом. Вдоль него шел четырехметровый вспаханный предзонник, да за забором отмежевана была пятнадцати-метровая полоса запретки, кончавшаяся метровой траншеей. Всю эту полосу обороны решено было про-ходить подкопом, но таким надежным, чтобы он ни за что не был обнаружен раньше.
     Первое же обследование показало, что низок фундамент, подпольное пространство всего барака так невелико, что некуда будет складывать выкопанную землю. Кажется - непреодолимо. Значит, не бе-жать?.. И кто-то предложил: чердак зато просторный, поднимать грунт на чердак! Это казалось немысли-мым. Многие десятки кубометров земли через просматриваемое, проверяемое жилое пространство барак незаметно поднять на чердак, поднимать каждый день, каждый час - и еще не просыпать ни щепотки, не оставить же следа!
     Но когда придумали, как это сделать - ликовали, и побег был решен окончательно. Решение пришло вместе с выбором секции, то есть комнаты. Этот финский барак был рассчитан на вольных, смонтирован в лагерной зоне по ошибке, другого такого во всем лагере не было: там были маленькие комнаты, в кото-рых не семь вагонок втискивалось, как везде, а три, то есть на двенадцать человек. Такую секцию, где уже жило несколько из их дюжины, они облюбовали. Разными приемами, добровольно меняясь и вытес-няя смехом и шутками тех, кто мешал ("ты - храпишь, а ты - ... много"), перетолкнули чужих в другие секции, а своих стянули.
     Чем больше отделяли режимку от зоны, чем больше режимных наказывали и давили - тем больше ста-новилось их нравственное значение в лагере. Заказ режимки был для лагеря - первый закон, и теперь что нужно было техническое - заказывали, где-то на объектах делалось, с риском проносилось через лагер-ный шмон, а со вторым риском передавалось в режимку - в баланде, при хлебе или при лекарствах.
     Раньше всего были заказаны и получены - ножи, точильные камни. Потом - гвозди, шурупы, замазка, цемент, побелка, электрошнур, ролики. Ножами аккуратно перепилили шпунты трех половых досок, сня-ли один плинтус, прижимающий их, вынули гвозди у торцов этих досок близ стены и гвозди, приши-вающие их к лаге на середине комнаты. Освободившиеся три доски сшили в один щит снизу поперечной планкой, а главный гвоздь в эту планку вбит был сверху вниз. Его широкая шляпка обмазывалась замаз-кой цвета пола и припудривалась пылью. Щит входил в пол очень плотно, ухватить его было нечем и ни разу его не поддевали через щели топором. Поднимался щит так: снимался плинтус, накидывалась про-волока на малый зазор вокруг широкой гвоздевой шляпки - и за нее тянули. При каждой смене землеко-пов заново снимали и ставили плинтус. Каждый день "мыли пол" - мочили доски водой, чтоб они разбухали и не имели просветов, щелей. Эта задача входа была одной из главных задач. Вообще подкоп-ная секция всегда содержалась особенно чисто, в образцовом порядке. Никто не лежал в ботинках на ва-гонке, никто не курил, предметы не были разбросаны, в тумбочке не было крошек. Всякий проверяющий меньше всего задерживался здесь. "Культурно"! И шел дальше.
     Вторая была задача подъемника, с земли на чердак. В подкопной секции, как и в каждой, была печь. Между нею и стеной оставалось тесное пространство, куда еле втискивался человек. Догадка была в том, что это пространство надо заделать - передать его из жилого пространства в подкопное. В одной из пус-тых секций разобрали дочиста, без остатков, одну вагонку. Этими досками забрали проем, тут же следом обили их дранкой, заштукатурили и под цвет печки побелили. Могла ли служба режима помнить, в какой из двадцати комнатенок барака печь сливается со стеной, а в какой немного отступает? Да и прохлопала исчезновение одной вагонки. Только мокрую штукатурку в первые день-два мог бы надзор заметить, но для этого надо было обойти печь и переклониться за вагонку - а ведь секция-то образцовая! Но если бы и попались, это еще не был бы провал подкопа - это была только работа для украшения секции: постоянно пылящийся проем безобразил ей!
     Лишь когда штукатурка и побелка высохли - прорезаны были ножами пол и потолок закрытого теперь проема, там поставлена была стремянка, сколоченная все из той же раскуроченной вагонки, и так низкий подпол соединился с хоромами чердака. Это была шахта, закрытая от взглядов надзора, - и первая шахта за много лет, в которой этим молодым сильным мужчинам хотелось работать до жара!
     Возможна ли в лагере работа, которая сливается с мечтой, которая затягивает всю твою душу, отнима-ет сон? Да, только эта одна - работа на побег!!
     Следующая задача была - копать. Копать ножами и их точить, это ясно, но здесь много еще других задач. Тут и маркшейдерский расчет (инженер Мутьянов) - углубиться до безопасности, но не более чем надо; вести линию кратчайшим путем; определить наилучшее сечение тоннеля; всегда знать, где нахо-дишься, и верно назначить место выхода. Тут и организация смен: копать как можно больше часов в су-тки, но не слишком часто сменяясь, и всегда безукоризненно, полным составом встречая утреннюю и вечернюю проверки. Тут и рабочая одежда, и умывание - нельзя же вымазанному в глине подниматься наверх! Тут и освещение - как же вести тоннель 60 метров в темноте? Подтянули проводку в подпол и в тоннель (еще сумей ее подключить незаметно!) Тут и сигнализация: как вызвать землекопов из далекого глухого тоннеля, если в барак внезапно идут? Или как они могут безопасно дать знать, что им немедлен-но надо выйти?
     Но в строгости режима была и его слабость. Надзиратели не могли подкрасться и попасть в барак не-заметно - они должны были всегда одной и той же дорогой идти между колючих оплетений к калитке, отпирать замок на ней, потом идти к бараку и отпирать замок на нем, громыхать болтом - все это легко было наблюдать из окна, правда не из подкопной секции, а из пустующей "кабинки" у входа - и только приходилось держать там наблюдателя. Сигналы в забой давались светом: два раза мигнет - внимание, готовься к выходу; замигает часто - атас! тревога! выскакивай живо!
     Спускаясь в подпол, раздевались догола, все снятое клали под подушки, под матрац. После люка про-лезали узкую щель, за которой и не предположить было расширенной камеры, где постоянно горела лам-почка и лежали рабочие куртки и брюки. Четверо же других, грязных и голых (смена) вылезали наверх и тщательно мылись (глина шариками затвердевала на волосах тела, ее нужно было размачивать или сры-вать вместе с волосами).
     Все эти работы уже велись, когда раскрыт был беспечный подкоп режимки-барака 8. Легко понять не просто досаду, но оскорбление творцов за свой замысел! Однако обошлось благополучно.
     В начале сентября, после почти годичного сидения в тюрьме, были переведены (возвращены) в эту же режимку Тэнно и Жданок. Едва отдышавшись тут, Тэнно стал проявлять беспокойство - надо же было готовить побег! Но никто в режимке, самые убежденные и отчаянные беглецы не отзывались на его уко-ры, что проходит лучшее время побегов, что нельзя же без дела сидеть! (У подкопников было три смены по четыре человека, и никто тринадцатый им не был нужен.) Тогда Тэнно прямо предложил им подкоп! - но они отвечали, что уже думали, но фундамент слишком низкий. (Это конечно было бессердечно: смот-реть в пытливое лицо проверенного беглеца и вяло качать головами, все равно, что умной тренированной собаке запрещать вынюхивать дичь.) Однако Тэнно слишком хорошо знал этих ребят, чтобы поверить в их повальное равнодушие. Все они не могли так дружно испортиться!
     И он со Жданком установил за ними ревнивое и знающее суть наблюдение - такое, на которое надзи-ратели не были способны. Он заметил, что часто ходят ребята курить все в одну и ту же "кабинку" у вхо-да и всегда по одному, нет чтобы компанией. Что днем дверь их секции бывает на крючке, постучишь - открывают не сразу, и всгда несколько человек крепко спят, будто ночи им мало. То Васька Брюхин вы-ходит из парашной мокрый. "Что с тобой?" - "Да помыться решил".
     Роют, явно роют! Но где? Почему молчат?.. Тэнно шел к одному, другому, и прикупал их: "Неосто-рожно, ребята, роете, неосторожно! Хорошо - замечаю я, а если бы стукач?"
     Наконец, они устроили толковище и решили принять Тэнно с достойной четверкой. Ему они предло-жили обследовать комнату и найти следы. Тэнно облазил и обнюхал каждую половину и стенки - и не нашел! - к своему восхищению и восхищению всех ребят. - Дрожа от радости, полез он под пол работать на себя!
     Подпольная смена распределялась так: один лежа долбил землю в забое; другой, скорчась за ним, на-бивал отрытую землю в специально сшитые небольшие парусиновые мешки; третий ползком же таскал мешки (лямками через плечи) по тоннелю назад, затем подпольем к шахте и по одному цеплял эти мешки за крюк, спущенный с чердака. Четвертый был на чердаке. Он сбрасывал порожняк, поднимал мешки наверх, разносил их, тихо ступая, по всему чердаку и рассыпал невысоким слоем, в конце же смены этот грунт забрасывал шлаком, которого на чердаке было очень много. Потом внутри смены менялись, но не всегда, потому что не каждый мог хорошо и быстро выполнять самые тяжелые, просто изнурительные работы: копку и оттаску.
     Оттаскивали сперва по два, потом по четыре мешка сразу, для этого закосили у поваров деревянный поднос и тянули его лямкой, а на подносе мешки. Лямка шла по шее сзади, а потом пропускалась под-мышками. Стиралась шея, ломили плечи, сбивались колени, после одного рейса человек был в мыле, по-сле целой смены можно было врезать дубаря.
     Копать приходилось в очень неудобном положении. Была лопата с короткой ручкой, которую точили каждый день. Ею надо было прорезать вертикальные щели на глубину штыка, потом полулежа, опираясь спиной на вырытую землю, отваливать куски земли и бросать их через себя. Грунт был то камень, то уп-ругая глина. Самые большие камни приходилось миновать, изгибая тоннель. За восемь-десять часов сме-ны проходили не больше двух метров в длину, а то и меньше метра.
     Самое тяжелое было - нехватка воздуха в тоннеле: кружилась голова, теряли сознание, тошнило. При-шлось решать еще и задачу вентиляции. Вентеляционные отверстия можно было просверлить только вверх - в самую опасную, постоянно просматриваемую полосу - близ зоны. Но без них дышать было не под силу. Заказали "пропеллерную" стальную пластинку, к ней поперек приделали палку, получилось вроде коловорота - и так вывели первое узкое отверстие на белый свет. Появилась тяга, дышать стало легче. (Когда подкоп шел уже за забором, вне лагеря, сделали второе.)
     Постоянно делились опытом - как лучше какую работу делать, подсчитывали, сколько прошли.
     Лаз или тоннель нырял под ленточный фундамент, затем уклонялся от прямой только из-за камней или неточного забоя. Он имел ширину полуметровую, высоту девяносто сантиметров и полукруглый свод. Его потолок, по расчетам, был от земной поверхности метр тридцать - метр сорок. Боковины тон-неля укреплялись досками, вдоль него, по мере продвижения, наращивался шнур и вешались новые и но-вые электрические лампочки.
     Смотреть вдоль - это было метро, лагерное метро!..
     Уже прошел тоннель на десятки метров, уже копали за зоной. Над головой бывал ясно слышен топот проходящего развода караула, слышен лай и повизгивание собак.
     И вдруг... и вдруг однажды после утренней проверки, когда дневная смена еще не опустилась и (по строгому закону беглецов) ничего порочащего не было снаружи, - увидели свору надзирателей, идущих к бараку во главе с маленьким резким лейтенантом Мачеховским, начальником режима. Сердца беглецов опустились: заметили? Продали? Или проверяют наугад?
     Раздалась команда:
     - Собирай личные вещи! Вы-ходи из барака все до одного!
     Команда выполнена. Все заключенные выгнаны и на прогулочном дворике сидят на своих сидорах. Изнутри барака слышен плоский горохот - сбрасывают доски вагонок. Мачеховский кричит: "Тащи сюда инструмент!" И надзиратели волокут внутрь ломики и топоры. Слышен натужный скрип отдираемых до-сок.
     Вот и судьба беглецов! - столько ума, труда, надежд, оживления - и все не только зря, но опять карце-ры, побои, допросы, новые сроки...
     Однако - ни Мачеховский, никто из надзирателей не выбегают ожесточенно-радостно, потрясая рука-ми. Идут вспотевшие, отряхиваясь от грязи и пыли, отдуваясь, недовольные, что ишачили впустую. "Пад-ходи по одному!" - разочарованная команда. Начинается шмон личных вещей. Заключенные воз-вращаются в барак. Что за погром! - в нескольких местах (там, где доски были плохо прибиты или явные щели) вскрыт пол. В секциях все разбросано, и даже вагонки перевернуты со зла. Только в культурной секции не нарушено ничего!
     Непосвященных в побег разбирает:
     - И что им не сидится, собакам?! Что они ищут?
     Беглецы же теперь понимают, как это мудро, что у них под полом нет насыпанных куч грунта: их сейчас могли бы заметить в проломы. А на чердак и не лазили - с чердака ведь можно только лететь на крыльях! Впрочем, и на чердаке все забросано аккуратно шлаком.
     Не доперла псарня, не доперла! Ах, радость! Если трудиться упорно, следить за собой строго - не мо-жет не быть плодов. Теперь-то докопаем! Осталось шесть-восемь метров до обводной траншеи. (Послед-ние метры надо рыть особенно точно, чтоб выйти на дно траншеи - не ниже, не выше.)
     А что будет дальше? Коновалов, Мутьянов, Гаджиев и Тэнно к этому времени уже разработали план, принятый всеми шестнадцатью. Побег вечером, около десяти часов, когда проведут по всему лагерю ве-чернюю проверку, надзор разойдется по домам или уйдет в штабной барак, а караул на вышках сменится, разводы караулов пройдут.
     В подземный ход по одному за другим спуститься всем. Последний наблюдает из "кабинки" за зоной; потом с предпоследним они вынимаемую часть плинтуса прибивают наглухо к доскам люка, так что, ко-гда они за собой опустят люк, - станет на место и плинтус. С широкою шляпкою гвоздь втягивается до отказа вниз и еще приготовляются сысподу пола задвижки, которыми люк будет намертво закреплен, да-же если его рвать кверху.
     И еще: перед побегом снять решетку с одного из коридорных окон. Обнаружив на утренней поверке недостачу шестнадцати человек, надзиратели не сразу решат, что это подкоп и побег, а кинутся искать по зоне, подумают: режимники пошли сводить счеты со стукачами. Будут искать еще в другом лагпункте - не полезли ли через стену туда. Чистая работа! - подкопа не найти, под окном - нет следов, шестнадцать человек - ангелами взяты на небо!
     Выползать в обводную траншею, затем по дну траншеи отползать по одному дальше от вышки (выход тоннеля слишком близок к ней); по одному же выходить на дорогу; между четверками делать перерывы, чтобы не вызывать подозрений и иметь время осмотреться. (Самый последний опять применяет предос-торожность: он закрывает ход лаза снаружи заранее заготовленной деревянной горловиной, измазанной глиной, приминает ее к лазу своим телом, забрасывает землей! - Чтоб и из траншеи нельзя было утром обнаружить следов подкопа!)
     По поселку идти группами с громкими беззаботными шутками. При попытке задержать - дружный отпор, вплоть до ножей.
     Общий сборный пункт - около железнодорожного переезда, который проходят многие машины. Пере-езд взгорблен над дорогой, все ложатся вблизи на землю, и их не видно. Переезд этот плох (ходили через него на работу, видели), доски уложены кое-как, грузовики с углем и порожние тут переваливаются мед-ленно. Двое должны поднять руки, остановить машину сразу за переездом, подойти к кабине с двух сто-рон. Просить подвезти. Ночью шофер скорее всего один. Тут же вынуть ножи, взять шофера на прихват, посадить его в середину, Валька Рыжков садится за руль, все прыгают в кузов и - ходу к Павлодару! Сто тридцать - сто сорок километров наверняка можно отскочить за несколько часов. Не доезжая парома, свернуть вверх по течению (когда везли сюда, глаза охватили кое-что), там в кустах шофера связать, по-ложить, машину бросить, через Иртыш переплыть на лодке, разбиться на группы и - кто куда! Как раз идут заготовки зерна, на всех дорогах полно машин.
     Должны были кончить работы 6 октября. За два дня, 4 октября, взяли на этап двух участников: Тэнно и Володьку Кривошенина, вора. Они хотели делать мостырку, чтобы остаться любой ценой, но опер обещал повезти в наручниках, хоть при смерти. Решили, что лишнее упорство вызовет подозрение. Жертвуя для друзей, подчинились.
     Так Тэнно не воспользовался своей настойчивостью влиться в подкоп. Не он стал тринадцатым - но введенный им, покровительствуемый, слишком расхлябанный дерганый Жданок. Степан Коновалов и его друзья в худую минуту уступили и открылись Тэнно.
     Копать кончили, вышли правильно, Мутьянов не ошибся. Но пошел снег, отложили пока подсохнет.
     9 октября вечером сделали все совершенно точно, как было задумано. Благополучно вышла первая четверка - Коновалов, Рыжков, Мутьянов и тот поляк, его постоянный соучастник по инженерным побе-гам.
     А потом выполз в траншею злополучный маленький Коля Жданок. Не по его вине, конечно, послыша-лись невдалеке сверху шаги. Но ему бы выдержать, улежать, перетаится, а когда пройдут - ползти даль-ше. А он от излишней шустрости высунул голову. Ему захотелось посмотреть - а кто это идет?
     Быстрая вошка всегда первая на гребешок попадает. Но эта глупая вошка погубила редкую по сла-женности и по силе замысла группу беглецов - четырнадцать жизней долгих, сложных, пересекшихся на этом побеге. В каждой из жизней побег этот имел важное, особенное значение, осмысляющее прошлое и будущее, от каждого зависели еще где-то люди, женщины, дети, и еще нерожденные дети - а вошка под-няла голову - и все полетело в тартарары.
     А шел, оказывается, помначкар, увидел вошку - крикнул, выстрелил. И охранники - не достойные это-го замысла, и не разгадавшие его - стали великими героями. И мой читатель, Историк-Марксист, похло-пывая линеечкой по книге, цедит мне снисходительно:
     - Да-а-а... Отчего ж вы не бежали?.. Отчего ж вы не восстали?..
     И все беглецы, уже выползшие в лаз, отогнувшие решетку, уже прибившие плинтус к люку - поползли теперь назад - назад - назад!
     Кто дочерпался и знает дно этого досадливого отчаяния? этого презрения к своим усилиям?
     Они вернулись, выключили свет в тоннеле, вправили коридорную решетку в гнезда.
     Очень скоро вся режимка была переполнена офицерами лагеря, офиицерами дивизиона, конвоирами, надзирателями. Началась проверка по формулярам и перегон всех - в каменную тюрьму.
     А подкопа из секции - не нашли! (Сколько бы же они искали, если бы все удалось, как задумано?!) Около того места, где просыпался Жданок, нашли дыру, полузаваленную. Но и придя тоннелем под ба-рак, нельзя было понять, откуда же спускались люди и куда они дели землю.
     Только вот в культурной секции не хватило четырех человек, и восьмерых оставшихся теперь нещад-но пропускали - легчайший способ для тупоумных добиться истины.
     А зачем теперь было скрывать?..
     В этот тоннель устраивались потом экскурсии всего гарнизона и надзора. Майор Максименко, пуза-тый начальник экибастузского лагеря, потом хвастался в Управлении перед другими начальниками лаг-отделений:
     - Вот у меня был подкоп - да! Метро! Но мы... наша бдительность...
     А всего-то вошка...

***

     Поднятая тревога не дала и ушедшей четверке дойти до железнодорожного переезда! План рухнул! Они перелезли через забор пустой рабочей зоны с другой стороны дороги, перешли зону, еще раз пере-лезли - и двинулись в степь. Они не решились остаться в поселке ловить машину, потому что поселок уже был переполнен патрулями.
     Как год назад Тэнно, они сразу потеряли скорость и вероятие уйти.
     Они пошли на юго-восток, к Семипалатинску. Ни продуктов не было у них на пеший путь, ни сил - ведь последние дни они выбивались, кончая подкоп.
     На пятый день побега они зашли в юрту и попросили у казахов поесть. Как уже можно догадаться, те отказали и в просящих поесть стреляли из охотничьего ружья. (И в традиции ли это степного народа пас-тухов? А если не в традиции - то традиция откуда?..)
     Степан Коновалов пошел с ножом на ружье, ранил казаха, отнял ружье и продукты. Пошли дальше. Но казахи выслеживали их на конях, обнаружили уже близ Иртыша, вызвали опергруппу.
     Дальше они были окружены, избиты в кровь и мясо, дальше уже все, все известно...

***

     Если мне могут теперь указать побеги русских революционеров ХIХ или ХХ века с такими трудно-стями, с таким отсутствием поддержки извне, с таким враждебным отношением среды, с такой беззаконной карой пойманных - пусть назовут!
     И после этого пусть говорят, что мы - не боролись.


Глава 9

Сынки с автоматами

     Охраняли в долгих шинелях с черными обшлагами. Охраняли красноармейцы. Охраняли самоохран-ники. Охраняли запасники-старики. Наконец пришли молодые ядреные мальчики, рожденные в первую пятилетку, не видавшие войны, взяли новенькие автоматы - и пошли нас охранять.
     Каждый день два раза по часу мы бредем, соединенные молчаливой смертной связью: любой из них волен убить любого из нас. Каждое утро мы - по дороге, они - по задороге, вяло бредем, куда не нужно ни им, ни нам. Каждый вечер бодро спешим: мы - в свой загон, они - в свой. И так как дома настоящего у нас нет - загоны эти служат нам домами.
     Мы идем и совсем не смотрим на их полушубки, на их автоматы - зачем они нам? Они идут и все время смотрят на черные наши ряды. Им по уставу надо все время смотреть на нас, им так приказано, в этом их служба. Они должны пресечь выстрелом наше каждое движение и шаг.
     Какими кажемся мы им, в наших черных бушлатах, в наших серых шапках сталинского меха, в наших уродливых, третьего срока, четырежды подшитых валенках, - и все обляпанные латками номеров, как не могут же поступить с подлинными людьми?
     Удивляться ли, что вид наш вызывает гадливость? - ведь он так и рассчитан, наш вид. Вольные жите-ли поселка, особенно школьники и учительницы, со страхом косятся с тротуарных тропинок на наши ко-лонны, ведомые по широкой улице. Передают: они очень боятся, что мы, исчадия фашизма, вдруг бросимся врассыпную, сомнем конвой, - и ринемся грабить, насиловать, жечь, убивать. Ведь наверно такие только желания доступны столь звероподобным существам. И вот от этих зверей охраняет жителей поселка - конвой. Благородный конвой. В клубе, построенном нами, вполне может чувствовать себя ры-царем сержант конвоя, предлагая учительнице потанцевать.
     Эти сынки все время смотрят на нас - и из оцепления, и с вышек, но ничего им не дано знать о нас, а только право дано: стрелять без предупреждения!
     О, если бы по вечерам они приходили к нам, в наши бараки, садились бы на наши вагонки и слушали: за что вот этот сел старик, за что вот этот папаша. Опустели бы эти вышки и не стреляли бы эти автома-ты.
     Но вся хитрость и сила системы в том, что смертная наша связь основана на неведении. Их сочувст-вие к нам карается как измена родине, их желание с нами поговорить - как нарушение священной прися-ги. И зачем говорить с нами, когда придет политрук в час, назначенный по графику, и проведет с ними беседу - о политическом и моральном лице охраняемых врагов народа. Он подробно и с повторениями разъяснит, насколько эти чучела вредны и тяготят государство. (Тем заманчивее проверить их как живую мишень.) Он принесет под мышкой какие-то папки и скажет, что в спецчасти лагеря ему дали на один вечер дела. Он прочтет оттуда машинописные бумажки о злодеяниях, за которые мало всех печей Освен-цима - и припишет их тому электрику, который чинил свет на столбе, или тому столяру, у которого рядо-вые товарищи такие-то неосторожно хотели заказать тумбочку.
     Политрук не собьется, не оговорится. Он никогда не расскажет мальчикам, что люди тут сидят и про-сто за веру в Бога, и просто за жажду правды, и просто за любовь к справедливости. И еще - ни за что вообще.
     Вся сила системы в том, что нельзя человеку просто говорить с человеком, а только через офицера и политрука.
     Вся сила этих мальчиков - в их незнании.
     Вся сила лагерей - в этих мальчиках. Краснопогонниках. Убийцах с вышек и ловцах беглецов.
     Вот одна такая политбеседа по воспоминаниям тогдашнего конвоира (Ныроблаг): "Лейтенант Саму-тин - узкоплечий, долговязый, голова приплюснутая с висков. Напоминает змею. Белый, почти безбро-вый. Знаем, что прежде он самолично расстреливал. Сейчас на политзанятиях читает монотонно: "Враги народа, которых вы охраняете - это те же фашисты, нечисть. Мы осуществляем силу и карающий меч Родины и должны быть твердыми. Никаких сантиментов, никакой жалости".
     И вот так-то формируются мальчики, которые упавшего беглеца стараются бить ногой непременно в голову. Те, кто у седого старика в наручниках выбивают ногою хлеб изо рта. Те, кто равнодушно смотрят как бьется закованный беглец о занозистые доски кузова - ему лицо кровянит, ему голову разбивает, они смотрят равнодушно. Ведь они - карающий меч Родины, а он, говорят, - американский полковник.
     Уже после смерти Сталина, уже вечно-ссыльный, я лежал в обычной вольной ташкентской клинике. Вдруг слышу: молодой узбек, больной, рассказывает соседям о своей службе в армии. Их часть охраняла палачей и зверей. Узбек признался, что конвоиры тоже были не вполне сыты, и их зло брало, что заклю-ченные, как шахтеры, получают пайку (это за 120%, конечно), немного лишь меньшую их честной сол-датской. И еще их злило, что им, конвоирам, приходится на вышках мерзнуть зимой (правда в тулупах до пят), а враги народа, войдя в рабочую зону, будто на весь день рассыпаются по обогревалкам (он и с вышки мог бы видеть, что это не так) и там целый день спят (он серьезно представлял, что государство благодетельствует своих врагов).
     Интересный вышел случай! - посмотреть на Особлаг глазами конвоира! Я стал спрашивать, что ж это были за гады и разговаривал ли с ними мой узбек лично. И вот тут он мне рассказал, что все это узнал от политруков, что даже "дела" им зачитывали на политбеседах. И эта неразборчивая его злоба, что заклю-ченные целый день спят, тоже конечно, утвердилась в нем не без того, чтобы офицеры кивали согласи-тельно.
     О, вы, соблазнившие малых сих!.. Лучше бы вам и не родиться!..
     Рассказал узбек и о том, что рядовой солдат МВД получает 230 рублей в месяц (в 12 раз больше, чем армейский! Откуда такая щедрость? Может быть, служба его в 12 раз трудней?), а в Заполярьи даже и 400 рублей - это на срочной службе и на всем готовом.
     И еще рассказывал случаи разные. Например, товарищ его шел в оцеплении и померещилось ему, что из колонны кто-то хочет выбежать. Он нажал спуск и одной очередью убил пятерых заключенных. Так как потом все конвоиры показали, что колонна шла спокойно, то солдат понес строгое наказание: за пять смертей дали ему пятнадцать суток ареста (на теплой гауптвахте, конечно).
     А уж этих-то случаев кто не знает, кто не расскажет из туземцев Архипелага!.. Сколько мы знали их в ИТЛ: на работах, где зоны нет, а есть невидимая черта оцепления - раздается выстрел, и заключенный падает мертв: он переступил черту, говорят. Может быть вовсе не переступил - ведь линия невидимая, а никто второй не подойдет сейчас ее проверить, чтобы не лечь рядом. И комиссия тоже не придет прове-рять, где лежат ноги убитого. А может быть он и переступил - ведь это конвоир может следить за неви-димой чертой, а заключенный работает. Тот-то зэк и получает эту пулю, кто увлеченней и честней работает. На станции Новочунка (Озерлаг) на сенокосе - видит в двух-трех шагах еще сенцо, а сердце хозяйское, дай подгребу в копенку - пуля! И солдату - месяц отпуска!
     А еще бывает, что именно этот охранник именно на этого заключенного зол (не выполнил тот заказа, просьбы), - и тогда выстрел есть месть. Иногда с коварством: конвоир же и велит заключенному что-то взять и принести из-за черты. И когда тот доверчиво идет - стреляет. Можно папиросу ему туда бросить - на, закури! Заключенный пойдет и за папиросой, он такой, презренное существо.
     Зачем стреляют? - это не всегда поймешь. Вот в Кенгире, в устроенной зоне, днем, где никаким побе-гам не пахнет, девушка Лида, западная украинка, управилась между работой постирать чулки и повесила их сушить на откосах предзонника. Приложился с вышки - и убил ее наповал. (Смутно рассказывали, что потом и сам хотел с собой кончить.)
     Зачем! Человек с ружьем! Бесконтрольная власть одного человека - убить или не убить другого!
     А тут еще - выгодно! Начальство всегда на твоей стороне. За убийство никогда не накажут. Напротив, похвалят, наградят, и чем раньше ты его угрохал, еще на половине первого шага - тем выше твоя бди-тельность, тем выше награда! Месячный оклад. Месячный отпуск. (Да станьте же в положение Командо-вания: если дивизион не имеет на счету случаев проявленной бдительности, - то что это за дивизион? что у него за командиры? или такие зэки смирные, что надо сократить охрану? Однажды созданная охранная система требует смертей!)
     И между стрелками охраны возникает даже дух соревнования: ты убил и на премию купил сливочного масла. Так и я убью и тоже куплю сливочного масла. Надо к себе домой съездить, девку свою полапать? - подстрели одно это серое существо и езжай на месяц.
     Все эти случаи хорошо мы знали в ИТЛ. Но в Особлагах появились вот такие новинки: стрелять прямо в строй, как товарищ этого узбека. Как в Озерлаге на вахте 8 сентября 1952 года. Или с вышек по зоне.
     Значит - так их готовили. Это - работа политруков.
     В мае 1953 года в Кенгире эти сынки с автоматами дали внезапную и ничем не вызванную очередь по колонне, уже пришедшей к лагерю и ожидающей входного обыска. Было 16 раненых - но если бы просто раненых! Стреляли разрывными пулями, давно запрещенными всеми конвенциями капиталистов и со-циалистов. Пули выходили из тел воронками - разворачивали внутренности, челюсти, дробили конечно-сти.
     Почему именно разрывными пулями вооружен конвой Особлагов? Кто это утвердил? Мы никогда этого не узнаем...
     Однако, как обиделся мир охраны, прочтя в моей повести, что заключенные зовут их "попками", и вот теперь это повторено для всего света. Нет, заключенные должны были их любить и звать ангелами-хранителями!
     А один из этих сынков - правда, из лучших, не обиделся, но хочет отстоять истину - Владилен Задор-ный, 1933 года, служивший в ВСО (Военизированной стрелковой охране) МВД в Ныроблаге от своих восемнадцати до своих двадцати лет. Он написал мне несколько писем:
     "Мальчишки не сами же шли туда - их призывал военкомат. Военкомат передавал их МВД. Мальчи-шек учили стрелять и стоять на посту. Мальчишки мерзли и плакали по ночам - на кой им черт нужны были Ныроблаги со всем их содержимым! Ребят не нужно винить - они были солдатами, они несли службу Родине и, хотя в этой нелепой и страшной службе не все было понятно (а что - было понятно?.. Или все или ничего, - А. С.), - но они приняли присягу, их служба не была легкой".
     Искренне, правдиво. Задумаешься. Огородили этих мальцов кольями - присяга! служба Родине! вы - солдаты!
     Но и - слаба ж была в них, значит, общечеловеческая закладка, да никакой просто, - если не устояла она против присяги и политбесед. Не изо всех поколений и не всех народов можно вылепить таких маль-чиков.
     Не главный ли это вопрос XX века: допустимо ли исполнять приказы, передоверив совесть свою - дру-гим? Можно ли не иметь своих представлений о дурном и хорошем и черпать их из печатных инструк-ций и устных указаний начальников? Присяга! Эти торжественные заклинания, произносимые с дрожью в голосе и по смыслу направленные для защиты народа от злодеев - ведь вот как легко направить их на службу злодеям и против народа!
     Вспомним, что собирался Василий Власов сказать своему палачу еще в 1937-м: ты один! - ты один виноват, что убивают людей! На тебе одном моя смерть, и с этим живи! Не было бы палачей - не было бы казней!
     Не было бы конвойных войск - не было бы и лагерей!
     Конечно, ни современники, ни история не упустят иерархии виновности. Конечно, всем ясно, что их офицеры виноваты больше; их оперуполномоченные - еще больше; писавшие инструкции и приказы - еще больше; а дававшие указание их писать - больше всех. <Это не значит, что их будут судить. Важно проверить, довольны ли они пенсиями и дачами<>
     Но стреляли, но охраняли, но автоматы держали наперевес все-таки не те, а - мальчики! Но лежащих били сапогами по голове - все-таки мальчики!.. Еще пишет Владилен:
     "Нам внедряли в головы, нас заставляли зубрить УСО-43 сс - устав стрелковой охраны 43 года совер-шенно секретный <Кстати, вполне ли мы замечаем это зловещее присвистывание "эс-эс" в нашей жизни - то в одном сокращении, то в другом, начиная с КПэсэс и, значит, КПэсэсовцев? Вот, оказывается, еще и устав был "эс-эс" (как и все слишком секретное тоже "эс-эс") - понимали, значит, его подлость составите-ли - понимали и составляли - да в какое время: едва отбили немцев от Сталинграда! Еще один плод на-родной победы.>, жестокий и грозный устав. Да присяга. Да наблюдение оперов и замполитов. Наушничество, доносы. На самих стрелков заводимые дела... Разделенные частоколом и колючей прово-локой, люди в бушлатах и люди в шинелях были равно заключенными - одни на двадцать пять лет, дру-гие на три года". Это - выражено сильно, что стрелки тоже как бы посажены, только не военным трибуналом, а военным комиссариатом. Но равно-то, равно-то нет! - потому что люди в шинелях отлично секли автоматами по людям в бушлатах, и даже по толпам, как мы увидим скоро.
     Разъясняет еще Владилен:
     "Ребята были разные. Были ограниченные служаки, слепо ненавидевшие зэ-ка. Кстати, очень ревно-стными были новобранцы из национальных меньшинств - башкиры, буряты, якуты. Потом были равно-душные - этих больше всего. Несли службу тихо и безропотно. Больше всего любили отрывной календарь и час, когда привозят почту. И наконец, были хорошие хлопцы, сочувствующие зэ-ка, как людям, попав-шим в беду. И большинство нас понимало, что служба наша в народе непопулярна. Когда ездили в от-пуск - формы не носили".
     А лучше всего свою мысль Владилен защитит собственной историей. Хотя уж таких-то, как он, и во-все были единицы.
     Его пропустили в конвойные войска по недосмотру ленивой спецчасти. Его отчим, старый профсоюз-ный работник Войнино, был арестован в 37-м году, мать за это исключена из партии. Отец же, комбриг ВЧК, член партии с 17-го года, поспешил отречься и от бывшей жены и заодно от сына (он сохранил так партбилет, но ромб НКВД все-таки потерял. <Хотя мы ко всему давно привыкли, но иногда и удивишься: арестован второй муж покинутой жены - и поэтому надо отречься от четырехлетнего сына? И это - для комбрига ВЧК?> Мать смывала свою запятнанность донорской кровью во время войны. (Ничего, кровь ее брали и партийные, и беспартийные.) Мальчик "синие фуражки ненавидел с детства, а тут самому на-дели на голову... Слишком ярко врезалась в младенческую память страшная ночь, когда люди в отцов-ской форме бесцеремонно рылись в моей детской кровати".
     "Я не был хорошим конвойным: вступал в беседы с зэками, исполнял их поручения. Оставлял винтов-ку у костра, ходил купить им в ларьке или бросить письма. Думаю, что на ОЛПах Промежуточная, Мы-сакорт, Парма еще вспоминали стрелка Володю. Бригадир зэ-ка как-то сказал мне: "Смотри на людей, слушай их горе, тогда поймешь..." А я и так в каждом из политических видел деда, дядю, тетю... Коман-диров своих я просто ненавидел. Роптал, возмущался, говорил стрелкам - "вот настоящие враги народа!" За это, за прямое неподчинение ("саботаж"), за связь с зэ-ка меня отдали под следствие... Долговязый Самутин... хлестал меня по щекам, бил пресс-папье по пальцам - за то, что я не подписывал признания о письмах зэ-ка. Быть бы этой глисте в жмуриках, у меня второй разряд по боксу, я крестился двухпудовой гирей - но два надзирателя повисли на руках... Однако следствию было не до меня: такое шатание-топтание пошло в 53-м году по МВД. Срока мне не дали, дали волчий билет - статья 47-Г: "уволен из ор-ганов МВД за крайнюю недисциплинированность и грубые нарушения устава МВД". И с гауптвахты ди-визиона - избитого, измороженного, выбросили ехать домой... Освободившийся бригадир Арсен ухаживал за мной в дороге".
     А вообразим, что захотел бы проявить снисходительность к заключенным офицер конвоя. Ведь он мог бы сделать это только при солдатах и через солдат. А значит, при общей озлобленности, ему было бы и невозможно это, да и "неловко". Да и кто-нибудь на него бы тотчас донес.
     Система!


Глава 10

Когда в зоне пылает земля

     Нет, не тому приходится удивляться, что мятежей и восстаний не было в лагерях, а тому, что они все-таки были.
     Как все нежелательное в нашей истории, то есть, три четверти истинно-происходившего, и мятежи эти так аккуратно вырезаны, швом обшиты и зализаны, участники их уничтожены, дальние свидетели перепуганы, донесения подавителей сожжены или скрыты за двадцатью стенками сейфов, - что восста-ния эти уже сейчас обратились в миф, когда прошло от одних пятнадцать лет, от других только десять. (Удивляться ли, что говорят: ни Христа не было, ни Будды, ни Магомета. Там - тысячелетия...)
     Когда это не будет уже никого из живущих волновать, историки допущены будут к остаткам бумаг, археологи копнут где-то лопатой, что-то сожгут в лаборатории - и прояснятся даты, места, контуры этих восстаний и фамилии главарей.
     Тут будут и самые ранние вспышки, вроде ретюнинской - в январе 1942 года на командировке Ош-Курье близ Усть-Усы. Говорят, Ретюнин был вольнонаемный, чуть ли не начальник этой командировки. Он кликнул клич Пятьдесят Восьмой и социально-вредным (7-35), собрал пару сотен добровольцев, они разоружили конвой из бытовиков-самоохранников и с лошадьми ушли в леса, партизанить. Их перебили постепенно. Еще весной 1945-го сажали по "ретюнинскому делу" совсем и непричастных.
     Может быть, в то время узнаем мы - нет, уже не мы - о легендарном восстании 1948 года на 501-й стройке - на строительстве железной дороги Сивая Маска - Салехард. Легендарно оно потому, что все в лагерях о нем шепчут и никто толком не знает. Легендарно потому, что вспыхнуло не в Особых лагерях, где к этому сложилось настроение и почва, - а в ИТЛовских, где люди разъединены стукачами, раздавле-ны блатными, где оплевано даже право их быть политическими, и где далее в голову не могло помес-титься, что возможен мятеж заключенных.
     По слухам все сделали бывшие (недавние!) военные. Это иначе и быть не могло. Без них Пятьдесят Восьмая была обескровленное обезверенное стадо. Но эти ребята (почти никому не старше тридцати), офицеры и солдаты нашей боевой армии; и они же, но в виде бывших военнопленных; и еще из тех во-еннопленных - побывавшие у Власова, или Краснова, или в национальных отрядах; там воевавшие друг против друга, а здесь соединенные общим гнетом; эта молодежь, прошедшая все фронты мировой войны, отлично владеющая современным стрелковым боем, маскировкой и снятием дозоров, - эта молодежь, где не была разбросана по одному, сохранила еще к 1948 году всю инерцию войны и веру в себя, в ее груди не вмещалось, почему такие ребята, целые батальоны, должны покорно умирать? Даже побег был для них жалкой полумерой, почти дезертирством одиночек, вместо того, чтобы совместно принять бой.
     Все задумано было и началось в какой-то бригаде. Говорят, что во главе был бывший полковник Во-ронин (или Воронов), одноглазый. Еще называют старшего лейтенанта бронетанковых войск Сакуренко. Бригада убила своих конвоиров (конвоиры в то время, как раз наоборот, не были настоящими солдатами, а - запасники, резервисты). Затем пошли освободили другую бригаду, третью. Напали на поселок охраны и на свой лагерь извне - сняли часовых с вышек и раскрыли зону. (Тут сразу произошел обязательный раскол: ворота были раскрыты, но большею частью зэки не шли в них. Тут были краткосрочники, кото-рым не было расчета бунтовать. Здесь были и десятилетники, и даже пятнадцатилетники по указам "семь восьмых" и "четыре шестых", но им не было расчета получать 58-ю статью. Тут была и Пятьдесят Вось-мая, но такая, что предпочитала верноподданно умереть на коленях, только бы не стоя. А те, кто вывали-вали через ворота, совсем не обязательно шли помогать восставшим: охотно бежали за зону и блатные, чтобы грабить вольные поселки.)
     Вооружившись теперь за счет охраны (похороненной потом на кладбище в Кочмасе), повстанцы по-шли и взяли соседний лагпункт. Соединенными силами решили идти на город Воркуту! - до него остава-лось 60 километров. Но не тут-то было! Парашютисты высадились десантом и отгородили от них Воркуту. А расстреливали и разгоняли восставших штурмовики на бреющем полете.
     Потом судили, еще расстреливали, давали сроки по 25 и по 10. (Заодно "освежали" сроки и многим тем, кто не ходил на операцию, а оставался в зоне.)
     Военная безнадежность их восстания очевидна. Но кто скажет, что надежнее было медленно дохо-дить и умирать?
     Вскоре затем создались Особлаги, большую часть Пятьдесят Восьмой отгребли. И что же?
     В 1949 году в Берлаге, в лаготделении Нижний Атурях, началось примерно так же: разоружили кон-воиров; взяли 6-8 автоматов; напали извне на лагерь, сбили охрану, перерезали телефоны; открыли ла-герь. Теперь-то уж в лагере были только люди с номерами, заклейменные, обреченные, не имеющие надежды. И что же? Зэки в ворота не пошли...
     Те, кто все начал, и терять им было уже нечего, превратили мятеж в побег: направились группкой в сторону Мылги. На Эльгене-Тоскане им преградили дорогу войска и танкетки (операцией командовал генерал Семенов).
     Все они были убиты. <Я не настаиваю, что изложил эти восстания точно. Я буду благодарен всякому, кто меня исправит.>
     Спрашивает загадка: что быстрей всего на свете? И отвечает: мысль!
     Так и не так. Она и медленна бывает, мысль, ох как медленна! Затрудненно и поздно человек, люди, общество осознают то, что произошло с ними. Истинное положение свое.

***

     Сгоняя Пятьдесят Восьмую в Особые лагеря, Сталин почти забавлялся своей силой. И без того они содержались у него как нельзя надежней, - а он сам себя вздумал перехитрить - еще лучше сделать. Он думал - так будет страшней. А вышло наоборот.
     Вся система подавления, разработанная при нем, была основана на разъединении недовольных; на том, чтоб они не взглянули друг другу в глаза, не сосчитались - сколько их; на том, чтобы внушить всем, и самим недовольным, что никаких недовольных нет, что есть только отдельные злобствующие обречен-ные одиночки с пустотой в душе.
     Но в Особых лагерях недовольные встретились многотысячными массами. И сосчитались. И разобра-лись, что в душе у них отнюдь не пустота, а высшие представления о жизни, чем у тюремщиков; чем у их предателей; чем у теоретиков, объясняющих, почему им надо гнить в лагере.
     Сперва такая новизна Особлага почти никому не была заметна. Внешне тянулось так, будто это про-должение ИТЛ. Только быстро скисли блатные, столпы лагерного режима и начальства. Но как будто жестокость надзирателей и увеличенная площадь БУРа восполняли эту потерю.
     Однако вот что: скисли блатные - в лагере не стало воровства. В тумбочке оказалось можно оставить пайку. На ночь ботинки можно не класть под голову, можно бросить их на пол - и утром они будут там. Можно кисет с табаком оставить на ночь в тумбочке, не тереть его ночь в кармане под боком.
     Кажется, это мелочи? Нет, огромно! Не стало воровства - и люди без подозрения и с симпатией по-смотрели на своих соседей. Слушайте, ребята, а может мы правда того... политические?..
     А если политические - так можно немного повольней и говорить - между двумя вагонками и у бригад-ного костра. Ну, оглянуться, конечно, кто тут рядом. Да в конце концов черт с ним, пусть наматывают, четвертная уже есть, куда еще мотать?
     Начинает отмирать и вся прежняя лагерная психология: умри ты сегодня, а я завтра; все равно нико-гда справедливости не добьешься; так было, так будет... А почему - не добьешься?.. А почему - "будет"?..
     Начинаются в бригаде тихие разговоры не о пайке совсем, не о каше, а о таких делах, что и на воле не услышишь - и все вольней! и все вольней! и все вольней! - и бригадир вдруг теряет ощущение всезначи-мости своего кулака. У одних бригадиров кулак совсем перестает подниматься, у других - реже, легче. Бригадир и сам, не возвышаясь, присаживается послушать, потолковать. И бригадники начинают смот-реть на него как на товарища - тоже ведь наш.
     Бригадиры приходят в ППЧ, в бухгалтерию, и по десяткам мелких вопросов - кому срезать, не срезать пайку, кого куда отчислить - придурки тоже воспринимают от них этот новый воздух, это облачко серь-езности, ответственности, нового какого-то смысла.
     И придуркам, пока еще далеко не всем, это передается. Они ехали сюда с таким жадным желанием захватить посты, и вот захватили их, и отчего бы им не жить так же хорошо, как в ИТЛ: запираться в ка-бинке, жарить картошку с салом, жить между собой, отделясь от работяг? Нет! Оказывается, не это глав-ное. Как, а что же главное?.. Становится неприличным хвастать кровопийством, как было в ИТЛ, хвастать тем, что живешь за счет других. И придурки находят себе друзей среди работяг и, расстелив на земле свои новенькие телогрейки рядом с их чумазыми, охотно пролеживают с ними воскресенья в бесе-дах.
     И главное деление людей оказывается не такое грубое, как было в ИТЛ: придурки - работяги, бытови-ки - Пятьдесят Восьмая, а сложней и интересней гораздо: землячества, религиозные группы, люди быва-лые, люди ученые.
     Начальство еще нескоро-нескоро что-то поймет и заметит. А нарядчики уже не носят дрынов и даже не рычат, как раньше. Они дружески обращаются к бригадирам: на развод, мол, пора, Комов. (Не то, чтоб душу нарядчиков проняло, а - что-то беспокоющее в воздухе новое.)
     Но все это медленно. Месяцы, месяцы и месяцы уходят на эти перемены. Эти перемены медленнее сезонных. Они затрагивают не всех бригадиров, не всех придурков - лишь тех, у кого под спудом и пеп-лом сохранились остатки совести и братства. А кому нравится остаться сволочью - вполне успешно оста-ется ею. Настоящего сдвига сознания - сдвига трясением, сдвига героического - еще нет. И по-прежнему лагерь пребывает лагерем, и мы угнетены и беспомощны, и разве то остается нам, что лезть вон туда под проволоку и бежать в степь, а нас бы поливали автоматами и травили собаками.
     Смелая мысль, отчаянная мысль, мысль-ступень: а как сделать, чтоб не мы от них бежали, а они бы побежали от нас?
     Довольно только задать этот вопрос, скольким-то людям додуматься и задать, скольким-то выслушать - и окончилась в лагере эпоха побегов. И началась - эпоха мятежей.

***

     Но начать ее - как? С чего ее начинать? Мы же скованы, мы же оплетены щупальцами, мы лишены свободы движения - с чего начинать?
     Далеко не просто в жизни - самое простое. Кажется, и в ИТЛ додумывались некоторые, что стукачей надо убивать. Даже и там подстраивали иногда: скатится со штабеля бревно и в полую воду собьет сту-кача. Так не трудно бы и здесь догадаться - с каких именно щупалец надо начинать рубить. Как будто все это понимали. И никто не понимал.
     Вдруг - самоубийство. В режимке - "барак два" нашли повесившегося одного. (Все стадии процесса я начинаю излагать по Экибастузу. Но вот что: в других Особлагах все стадиии были те же!) Большого горя начальству нет, сняли с петли, отвезли на свалку.
     А по бригаде слушок: это ведь - стукач был. Не сам он повесился. Его повесили.
     Назидание.
     Много в лагере подлецов, но всех сытее, грубее, наглее - заведующий столовой Тимофей С... <Не скрываю фамилию, а не помню.> Его гвардия - мордатые сытые повара, еще прикармливает он челядь палачей-дневальных. Он сам и эта челядь бьют зэков кулаками и палками. И между прочим как-то, со-всем несправедливо, ударил он маленького чернявого "пацана". Да он и замечать не привык, кого он бьет. А пацан этот, по-особлаговски, по-нынешнему - уже не просто пацан, а - мусульманин. А мусуль-ман в лагере довольно. Это не блатные какие-нибудь. Перед закатом можно видеть, как в западной части зоны (в ИТЛ бы смеялись, у нас - нет) они молятся, вскидывая руки или лбом прижимаясь к земле. У них есть старшие, в новом воздухе какой-то есть и совет. И вот их решение: мстить!
     Рано утром в воскресенье пострадавший и с ним взрослый ингуш проскальзывают в барак придурков, когда те все еще нежатся в постелях, входят в комнату, где С..., и в два ножа быстро режут шестипудово-го.
     Но как это все еще незрело! - они не пытаются скрыть своих лиц и не пытаются убежать. Прямо от трупа, с окровавленными ножами, спокойные от исполненного долга, они идут в надзирательскую и сдаются. Их будут судить.
     Это все - поиски наощупь. Это все еще, может быть, могло случиться и в ИТЛ. Но гражданская мысль работает дальше: не это ли и есть главное звено, через которое надо рвать цепь?
     "Убей стукача!" - вот оно, звено! Нож в грудь стукача! Делать ножи и резать стукачей - вот оно!
     Сейчас, когда я пишу эту главу, ряды гуманных книг нависают надо мной с настенных полок и туск-ло-посверкивающими неновыми корешками укоризненно мерцают, как звезды сквозь облака: ничего в мире нельзя добиваться насилием! Взявши меч, нож, винтовку - мы быстро сравняемся с нашими пала-чами и насильниками. И не будет конца...
     Не будет конца... Здесь, за столом, в тепле и в чисте, я с этим вполне согласен.
     Но надо получить двадцать пять лет ни за что, надеть на себя четыре номера, руки держать всегда на-зад, утром и вечером обыскиваться, изнемогать в работе, быть таскаемым в БУР по доносам, безвозврат-но затаптываться в землю - чтобы оттуда, из ямы этой, все речи великих гуманистов показались бы болтовнею сытых вольняшек.
     Не будет конца!.. - да начало будет? Просвет ли будет в нашей жизни или нет?
     Заключил же подгнетный народ: благостью лихость не изоймешь.
     Стукачи - тоже люди?.. Надзиратели ходят по баракам и объявляют для нашего устрашения приказ по всему Песчаному лагерю: на каком-то из женских лагпунктов две девушки (по годам рождения видно, как молоды) вели антисоветские разговоры. Трибунал в составе... Расстрелять!
     Этих девушек, шептавшихся на вагонке, уже имевших по десять лет хомута - какая заложила стерва, тоже ведь захомутанная?! Какие же стукачи - люди?!
     Сомнений не было. А удары первые были все же не легки.
     Не знаю, где - как (резать стали во всех Особлагах, даже в инвалидном Спасске!), а у нас это началось с приезда Дубовского этапа - в основном западных украинцев, ОУНовцев. Для всего этого движения они повсеместно сделали очень много, да они и стронули воз. Дубовский этап привез к нам бациллу мятежа.
     Молодые, сильные ребята, взятые прямо с партизанской тропы, они в Дубовке огляделись, ужаснулись этой спячке и рабству - и потянулись к ножу.
     В Дубовке это быстро кончилось мятежом, пожаром и расформированием. Но лагерные хозяева, само-уверенные, ослепленные (тридцать лет они не встречали никакого сопротивления, отвыкли от него) - не позаботились даже держать привезенных мятежников отдельно от нас. Их распустили по лагерю, по бри-гадам. Это был прием ИТЛ: распыление там глушило протест. Но в нашей, уже очищающейся, среде распыление только помогло быстрее охватить всю толщу огнем.
     Новички выходили с бригадами на работу, но не притрагивались к ней или для вида только, а лежали на солнышке (лето как раз!) и тихо беседовали. Со стороны в такой момент они очень походили на блат-ных в законе, тем более, что были такие же молодые, упитанные, широкоплечие.
     Да закон и прояснялся, но новый удивительный закон: "умри в эту ночь, у кого нечистая совесть!"
     Теперь убийства зачередили чаще, чем побеги в их лучшую пору. Они совершались уверенно и ано-нимно: никто не шел сдаваться с окровавленным ножом; и себя и нож приберегали для другого дела. В излюбленное время - в пять часов утра, когда бараки отпирались одинокими надзирателями, шедшими отпирать дальше, а заключенные еще почти все спали, - мстители в масках тихо входили в намеченную секцию, подходили к намеченной вагонке и неотклонимо убивали уже проснувшегося и дико вопящего или даже не проснувшегося предателя. Проверив, что он мертв, уходили деловито.
     Они были в масках, и номеров их не было видно - спороты или покрыты. Но если соседи убитого и признали их по фигурам - они не только не спешили заявить об этом сами, но даже на допросах, но даже перед угрозами кумовьев теперь не сдавались, а твердили: нет, нет, не знаю, не видел. И это не была уже просто древняя истина, усвоенная всеми угнетенными: "незнайка на печи сидит, а знайку на веревочке ведут", - это было спасение самого себя! Потому что назвавший был бы убит в следующие пять часов ут-ра, и благоволение оперуполномоченного ему ничуть бы не помогло.
     И вот убийства (хотя их не произошло пока и десятка) стали нормой, стали обычным явлением. За-ключенные шли умываться, получали утренние пайки, спрашивали: сегодня кого-нибудь убили? В этом жутком спорте ушам заключенных слышался подземный гонг справедливости.
     Это делалось совершенно подпольно. Кто-то (признанный за авторитет) где-то кому-то только назы-вал: вот этого! Не его была забота, кто будет убивать, какого числа, где возьмут ножи. А боевики, чья это была забота, не знали судьи, чей приговор им надо было выполнить.
     И надо признать - при документальной неподтвержденности стукачей! - что неконституированный, незаконный и невидимый этот суд судил куда метче, насколько с меньшими ошибками, чем все знако-мые нам трибуналы, тройки, военные коллегии и ОСО.
     Рубиловка, как называли ее у нас, пошла так безотказно, что захватила уже и день, стала почти пуб-личной. Одного маленького конопатого "старшего барака", бывшего крупного ростовского энкаведешни-ка, известную гниду, убили в воскресенье днем в "парашной" комнате. Нравы так ожесточились, что туда повалили толпой - смотреть труп в крови.
     Затем в погоне за предателем, продавшим подкоп под зону из режимки - барак 8 (спохватившееся на-чальство согнало туда главных дубовцев, но рубиловка уже отлично шла и без них), мстители побежали с ножами средь бела дня по зоне, а стукач от них - в штабной барак, за ним и они, он - в кабинет началь-ника лаготделения жирного майора Максименко, - и они туда же. В это время лагерный парикмахер брил майора в его кресле. Майор был по лагерному уставу безоружен, так как в зону не полагается им носить оружия. Увидев убийц с ножами, перепуганный майор вскочил из-под бритвы и взмолился, так поняв, что будут сейчас его резать. С облегчением он заме тил, что режут у него на глазах стукача. (На майора никто и не покушался. Установка начавшегося движения была: резать только стукачей, а надзирателей и начальников не трогать.) Все же майор выскочил в окно, недобритый, в белой накидке, и побежал к вах-те, отчаянно крича: "Вышка, стреляй! Вышка, стреляй!" Но вышка не стреляла...
     Был случай, когда стукача не дорезали, он вырвался и израненный убежал в больницу. Там его опери-ровали, перевязали. Но если уж перепугался ножей майор - разве могла спасти стукача больница? Через два-три дня его дорезали на больничной койке...
     На пять тысяч человек убито было с дюжину, - но с каждым ударом ножа отваливались и отвалива-лись щупальцы, облепившие, оплетшие нас. Удивительный повеял воздух! Внешне мы, как будто, по-прежнему были арестанты и в лагерной зоне, на самом деле мы стали свободны - свободны, потому что впервые за всю нашу жизнь, сколько мы ее помнили, мы стали открыто, вслух говорить все, что думаем! Кто этого перехода не испытал - тот и представить не может! А стукачи - не стучали... До тех пор опер-часть кого угодно могла оставить днем в зоне, часами беседовать с ним - получать ли доносы? давать ли новые задания? выпытывать ли имена незаурядных заключенных, еще ничего не сделавших, но сделать могущих? но подозреваемых, как центры будущего сопротивления?
     И вечером приходила бригада и задавала бригаднику вопрос: "Что это тебя вызывали?" И всегда, го-воря ли правду или нагло маскируясь под нее, бригадник отвечал: "Да фотографии показывали..."
     Действительно, в послевоенные годы многим заключенным показывали для опознания фотографии лиц, которых он мог бы встретить во время войны. Но не могли, было незачем показывать всем. А ссыла-лись на них все - и свои, и предатели. Подозрение поселялось между нами и заставляло замкнуться каж-дого.
     Теперь же воздух очищался от подозрений! Теперь если опер-чекисты и велели кому-нибудь отстать от развода - он не оставался! Невероятно! Небывало за все годы существования ЧК-ГПУ-МВД! - вызван-ный к ним не плелся с перебиванием сердца, не семенил с угодливой мордочкой, - но гордо (ведь на него смотрели бригадники!) отказывался идти! Невидимые весы качались в воздухе над разводом. На одной их чашке громоздились все знакомые призраки: следовательские кабинеты, кулаки, палки, бессонные стойки, стоячие боксы, холодные мокрые карцеры, крысы, клопы, трибуналы, вторые и третьи сроки. Но все это было - не мгновенно, это была перемалывающая кости мельница, не могущая зажрать сразу всех и пропустить в один день. И после нее люди все-таки оставались быть - все, кто здесь, ведь прошли же ее.
     А на другой чашке весов лежал всего один лишь нож - но этот нож был предназначен для тебя, усту-пивший! Он назначался только тебе в грудь и не когда-нибудь, а завтра на рассвете, и все силы ЧКГБ не могли тебя от него спасти! Он не был и длинен, но как раз такой, чтоб хорошо войти тебе под ребра. У него и ручки-то не было настоящей - какая-нибудь изоляционная лента, обмотанная по тупой стороне ножовки, - но как раз хорошее трение, чтоб не выскользнул нож из руки!
     И эта живительная угроза перевешивала! Она давала всем слабым силы оторвать от себя пиявок и пройти мимо, вслед бригаде. (Она давала им и хорошее оправдание потом: мы бы остались, гражданин начальник! но мы боялись ножа... вам-то он не грозит, вы и представить не можете...)
     Мало того. Не только перестали ходить на вызовы оперуполномоченных и других лагерных хозяев - но остерегались теперь какой-нибудь конверт, какой-нибудь исписанный листик опустить в почтовый ящик, висящий в зоне, или в ящики для жалоб в высокие инстанции. Перед тем как бросить письмо или заявле-ние, просили кого-нибудь: "на, прочти, проверь, что не донос. Пойдем вместе и бросим".
     И теперь-то - ослепло и оглохло начальство! По видимости и пузатый майор и его заместитель капи-тан Прокофьев, тоже пузатый, и все надзиратели - свободно ходили по зоне, где им ничто не угрожало, двигались между нами, смотрели на нас - а не видели ничего! Потому что ничего не может без доносчика увидеть и услышать человек, одетый в форму: перед его подходом замолчат, отвернутся, спрячут, уй-дут... Где-то рядом томились от желания продать товарищей верные осведомители - но ни один из них не подавал даже тайного знака.
     Отказал работать тот самый осведомительный аппарат, на котором только и зиждилась десятилетиями слава всемогущих всезнающих Органов.
     Как будто те же бригады ходили на те же объекты (впрочем, теперь мы сговаривались и конвою со-противляться, не давать поправлять пятерки, пересчитывать нас на марше - и удавалось! не стало среди нас стукачей - и автоматчики тоже послабели.) Работали, чтобы закрыть благополучно наряды. Возвра-щались и разрешали надзирателям обыскивать себя, как и прежде (а ножи - никогда не находились!). Но на самом деле уже не бригады, искусственно сбитые администрацией, а совсем другие людские объеди-нения связывали людей, и раньше всего - нации. Зародились и укрепились недоступные стукачам нацио-нальные центры: украинский, объединенный мусульманский, эстонский, литовский. Никто их не выбирал, но так справедливо по старшинству, по мудрости, по страданиям они сложились, что авторитет их для своей нации не оспаривался. Очевидно, появился и объединяющий консультативный орган - так сказать "Совет национальностей". <Тут время оговориться. Не все было так чисто и гладко, как выгля-дит, когда прорисовываешь главное течение. Были соперничающие группы - "умеренных" и "крайних". Вкрались, конечно, и личные расположения и неприязни, и игра самолюбий у рвущихся в "вожди". Мо-лодые бычки-"боевики" далеки были от широкого политического сознания, некоторые склонны были за свою "работу " требовать повышенного питания, для этого они могли и прямо угрозитъ повару больнич-ной кухни, то есть потребовать, чтоб их подкормили за счет пайка больных, а при отказе повара - и убить его безо всякого нравственного судьи: ведь навык уже есть, маски и ножи в руках. Одним словом, тут же в здоровом ядре, начинала виться и червоточина - неизменная, не новая, всеисторическая принадлеж-ность всех революционных движений!
     А один раз просто была ошибка: хитрый стукач уговорил добродушного работягу поменяться койками - и работягу зарезали по утру.
     Но несмотря на эти отклонения, общее направление было очень четко выдержано, не запутаешься. Общественный эффект получился тот, который требовался.>
     Бригады оставались те же и столько же, но вот что странно: в лагере не стало хватать бригадиров! - невиданное для ГУЛага явление! Сперва их утечка была естественна: один лег в больницу, другой ушел на хоздвор, тому срок подошел освобождаться. Но всегда в резерве у нарядчиков была жадная толпа ис-кателей: за кусок сала, за свитер получить бригадирское место. Теперь же не только не было искателей, но были такие бригадиры, которые каждый день переминались в ППЧ, прося снимать их поскорей.
     Такое начиналось время, что старые бригадирские методы - вгонять работягу в деревянный бушлат, отпали безнадежно, а новые изобрести было дано не всем. И скоро до того уже стало с бригадирами пло-хо, что нарядчик приходил в бригадную секцию покурить, поболтать и просто просил: "Ребята, ну нельзя ж без бригадира, безобразие! Ну, выберите вы себе кого-нибудь, мы сразу его проведем!"
     Это тогда особенно началось, когда бригадиры стали бежать в БУР - прятаться в каменную тюрьму! Не только они, но и - прорабы-кровопийцы, вроде Адаскина; стукачи, накануне раскрытия или, как чув-ствовали, очередные в списке, - вдруг дрогнули и побежали! Еще вчера они храбрились среди людей, еще вчера они вели себя и говорили так, как если б одобряли происходящее (а теперь попробуй поговори среди зэков иначе!), еще прошлую ночь они ночевали в общем бараке (уж там спали или напряженно ле-жали, готовые отбиваться, и клялись себе, что это последняя такая ночь) - а сегодня исчезли! И дается дневальному распоряжение: вещи такого-то отнести в БУР.
     Это была новая и жутковато-веселая пора в жизни Особлага! Так-таки не мы побежали! - они побежа-ли, очищая от себя нас! Небывалое, невозможное на земле время: человек с нечистой совестью не может спокойно лечь спать! Возмездие приходит не на том свете, не перед судом истории, а ощутимое живое возмездие заносит над тобой нож на рассвете. Это можно придумать только в сказке: земля зоны под но-гами честных мягка и тепла, под ногами предателей - колется и пылает! Этого можно пожелать зазонно-му пространству - нашей воле, никогда такого времени не видавшей да может быть и не увидящей.
     Мрачный каменный БУР, уже давно расширенный, достроенный, с малыми окошками, с намордни-ками, сырой, холодный и темный, обнесенный крепким заплотом из досок-сороковок внахлест, - БУР, так любовно приготовленный лагерными хозяевами для отказчиков, для беглецов, для упрямцев, для протес-тантов, для смелых людей - вдруг стал принимать на пенсионный отдых стукачей, кровопийц и держи-морд!
     Нельзя отказать в остроумии тому, кто первый догадался прибежать к чекистам и за свою верную дол-гую службу попросить укрытия от народного гнева в каменном мешке. Чтобы сами просились в тюрьму покрепче, чтобы не из тюрьмы бежали, а в тюрьму, чтоб добровольно соглашались не дышать больше чистым воздухом, не видеть больше солнечного света - кажется, и история нам не оставила такого!
     Начальники и оперы пожалели первых, пригрели: свои все-таки. Отвели для них лучшую камеру БУРа (лагерные остряки назвали ее камерой хранения), дали туда матрацы, крепче велели топить, назначили им часовую прогулку.
     Но за первыми остряками потянулись и другие, менее остроумные, но так же жадно хотящие жить. (Некоторые хотели и в бегстве сохранить лицо: кто знает, может еще придется вернуться и жить среди зэков? Архидьякон Рудчук бежал в БУР с инсценировкой: после отбоя пришли в барак надзиратели, ра-зыграли сцену жестокого шмона с вытряхиванием матраца, "арестовали" Рудчука и увели. Впрочем, ско-ро лагерь с достоверностью узнал, что и гордый архидьякон, любитель кисти и гитары, сидит в той же тесной "камере хранения"). Вот уж их перевалило за десять, за пятнадцать, за двадцать! ("Бригада Маче-ховского" стали ее еще звать - по фамилии начальника режима.) Уже надо заводить вторую камеру, со-кращая продуктивные площади БУРа.
     Однако, стукачи нужны и полезны лишь пока они толкутся в массе и пока они не раскрыты. А рас-крытый стукач не стоит ничего, он уже не может больше служить в этом лагере. И приходится содержать его на даровом питании в БУРе, и он не работает на производстве, себя не оправдывает. Нет, даже благотворительности МВД должны же быть пределы!
     И поток молящих о спасении - прекратили. Кто опоздал - должен был остаться в овечьей шкуре и ждать ножа.
     Доносчик - как перевозчик: нужен на час, а там не знай нас.
     Забота начальства была о контр-мерах, о том, как остановить грозное лагерное движение и сломить его. Первое, к чему они привыкли и за что схватились, было - писать приказы.
     Держателям наших тел и душ больше всего не хотелось признать, что движение наше - политическое. В грозных приказах (надзиратели ходили по баракам и читали их) все начинавшееся объявлялись банди-тизмом. Так было проще, понятней, роднее, что ли. Давно ли бандитов присылали к нам под маркой "политических"? И вот теперь политические - впервые политические! - стали "бандитами". Неуверенно объявлялось, что бандиты эти будут обнаружены (пока что еще ни один) и (еще неувереннее) расстреля-ны. Еще в приказах взывалось к арестантской массе - осуждать бандитов и бороться с ними!..
     Заключенные выслушивали и расходились, посмеиваясь. В том, что офицеры режима побоялись на-звать политическое - политическим (хотя в приписывании "политики" тридцать лет уже состояло всякое следствие) мы ощутили их слабость.
     Это и была слабость! Назвать движение бандитизмом была их уловка: с лагерной администрации та-ким образом снималась ответственность - как допустила она в лагере политическое движение! Эта выго-да и эта необходимость распространялись и выше: на областные и лагерные управления МВД, на ГУЛаг, на само министерство. Система, постоянно боящаяся информации, любит обманывать сама себя. Если бы убивали надзорсостав и офицеров режима, тогда трудно было бы им уклониться от статьи 58-8, тер-рора, но тогда они получили бы и легкую возможность давать расстрел. Сейчас же у них появилась за-манчивая возможность подкрасить происходящее в Особлагерях под сучью войну, сотрясавшую в это самое время ИТЛ и Руководством же ГУЛага затеянную. <"Сучья война" достойна была бы отдельной главы в этой книге, но для этого пришлось бы поискать еще много материала. Отошлем читателя к ис-следованию Варлама Шаламова "Очерки преступного мира", хотя и там неполно.
     Вкратце. "Сучья война" разгорелась примерно с 1949 года (не считая отдельных постоянных случаев резни между ворами и "суками"). В 1951, 1962-м годах она бушевала. Воровской мир раздробился на многочисленные масти: кроме собственно воров и сук, еще - беспредельники ("беспредельные воры"); "махновцы"; упоровцы; пивоваровцы; красная шапочка; фули нам!; ломом подпоясанные - и это еще не все.
     К тому времени Руководство ГУЛага, уже разочаровавшись в безошибочных теориях о перевоспита-нии блатных, решило, видимо, освободиться от этого груза, играя на разделении, поддерживая то одну, то другую из группировок и ее ножами сокрушая другие. Резня происходила открыто, массово.
     Затем блатные убийцы приспособились: или убивать не своими руками или, убив самим, заставить взять на себя вину другого. Так молодые бытовики или бывшие солдаты и офицеры под угрозой убийст-ва их самих брали на себя чужое убийство, получали 25 лет по бандитской 59-3 и до сих пор сидят. А воры-вожди группировок вышли чистенькие по "ворошиловской" амнистии 1953 года (но не будем от-чаиваться: с тех Вор не раз уже и снова сели).
     Когда в наших газетах возобновилась сантиментальная мода на расскаэы о перековке, прорвалась на газетные столбцы и информация - конечно, самая лживая и мутная - о резне в лагерях, причем нарочно были спутаны (от взгляда истории) и "сучья война", и "рубиловка" Особлагов, и резня вообще неизвестно какая. Лагерная тема интересует весь народ, статьи такие прочитываются с жадностью, но понять из них ничего нельзя (для того и пишется). Вот журналист Галич напечатал в июле 1959 года в "Известиях" ка-кую-то подозрительную "документальную" повесть о некоем Косых, который будто бы из лагеря растро-гал Верховный Совет письмом в 80 страниц на пишущей машинке (1. Откуда машинка? оперуполномоченного? 2. Да кто ж бы это стал читать 80 страниц, там после одной уже душатся зево-той). Этот Косых имел 25 лет, второй срок по лагерному делу. По какому делу, за что - в этом пункте Га-лич - отличительный признак нашего журналиста. сразу потерял ясность и внятность речи. Нельзя понять, совершил ли Косых "сучье" убийство или политическое убийство стукача. Но то и характерно, что в историческом огляде все теперь свалено в одну кучу и названо бандитизмом. Вот как научно объ-ясняется это центральной газетой: "Приспешники Берии (вали на серого, серый все вывезет!) орудовали тогда (а до? а сейчас?) в лагерях. Суровость закона подменялась беззаконными действиями лиц (как? вопреки единой инструкции? да кто б это осмелился?), которые должны были проводить его в жизнь. Они всячески разжигали вражду (разрядка моя. Вот это - правда. - А. С.) между разными группами зэ-ка зэ-ка (Пользование стукачами тоже подходит под эту формулировку...) Дикая, безжалостно, искусственно по-догреваемая вражда".
     Остановить лагерные убийства 25-летними сроками, какие у убийц были и без того, оказалось, конеч-но, невозможно. И вот в 1961 году издан был указ о расстреле за лагерное убийство - в том числе и за убийство стукача, разумеется. Этого хрущевского указа не хватало сталинским Особлагам.>
     Так они обеляли себя. Но и права расстреливать лагерных убийц - лишались, а значит - лишались эф-фективных контр-мер. И не могли противодействовать растущему движению.
     Приказы не помогли. Не стала арестантская масса вместо своих хозяев осуждать и бороться. И сле-дующая мера была - перевести на штрафной режим весь лагерь! Это значило: все буднее свободное вре-мя, кроме того, что мы были на работе, и все воскресенья насквозь мы должны были теперь сидеть под замком, как в тюрьме, пользоваться парашей и даже пищу получать в бараках. Баланду и кашу в больших бочках стали разносить по баракам, а столовая пустовала.
     Тяжелый это был режим, но не простоял он долго. На производстве мы стали работать совсем лениво, и завопил угольный трест. А главное, четвертная нагрузка пришлась на надзирателей, которым непре-рывно из конца в конец лагеря доставалось теперь гонять с ключами - то запускать и выпускать дневаль-ных с парашами, то вести кормление, то конвоировать группы в санчасть, из санчасти.
     Цель начальства была: чтобы мы тяготились, возмутились против убийств и выдали убийц. Но мы все настроились пострадать, потянуть - того стоило! Еще цель была: чтоб не оставался барак открытым, что-бы не могли прийти убийцы из другого барака, а своих найти как-будто легче. Но вот опять произошло убийство - и опять никого не нашли, так же все "не видели" и "не знали". И на производстве кому-то го-лову проломили - от этого уже никак не убережешься запертыми бараками.
     Штрафной режим отменили. Вместо этого затеяли строить "великую китайскую стену". Это была сте-на в два самана толщиной и метра четыре высотой, которую повели посреди зоны, поперек ее, подготов-ляя разделить лагерь на две части, но пока оставив пролом. (Затея - общая для всех Особлагов. Такое разгораживание больших зон на малые происходило во многих других лагерях.) Так как работу эту трест оплачивать не мог - для поселка она была бессмысленна, то вся тяжесть - и изготовление саманов, и пе-рекладка их при сушке, и подноска к стене и сама кладка - легла на нас же, на наши воскресенья и на ве-чернее (летнее, светлое) время после нашего прихода с работы. Очень досадна нам была та стена, понятно, что начальство готовит какую-то подлость, а строить - приходилось. Освободились-то мы еще очень мало - головы да рты, но по плечи мы увязали по-прежнему в болоте рабства.
     Все эти меры - угрожающие приказы, штрафной режим, стена - были грубые, вполне в духе тюремно-го мышления. Но что это? Нежданно-негаданно вызывают одну, другую, третью бригаду в комнату фото-графа - и фотографируют, да вежливо, не с номером-ошейником на груди, не с определенным поворотом головы, а садись, как тебе удобнее, смотри, как тебе нравится. И из "неосторожной" фразы начальника КВЧ узнают работяги, что "снимают на документы".
     На какие документы? Какие могут быть у заключенного документы?.. Волнение ползет среди легко-верных: а может пропуска готовят для расконвойки? А может..? А может...
     А вот надзиратель вернулся из отпуска и громко рассказывает другому (но при заключенных), что по пути видел целые эшелоны освобождающихся - с лозунгами, с зелеными ветками, домой едут.
     Господи, как сердце бьется! Да ведь давно пора! Да ведь с этого и надо было после войны начинать! Неужели началось?
     Говорят, кто-то письмо получил из дому: соседи его уже освободились, уже дома!
     Вдруг одну из фотографированных бригад вызывают на комиссию. Заходи по одному. За красной ска-тертью под портретом Сталина сидят наши лагерные, но не только: еще каких-то два незнакомых, один казах, один русский, никогда в нашем лагере не бывали. Держатся деловито, но с веселинкой, заполняют анкету: фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, а дальше вместо привычных статьи, сро-ка, конца срока - семейное положение подробно, жена, родители, если дети, то какого возраста, где все живут, вместе или отдельно. И все это записывается!.. (То один, то другой из комиссии напомнит писцу: и это запиши, и это!)
     Странные, больные и приятные вопросы! Самому зачерствелому становится от них тепло и даже хо-чется плакать! Годы и годы он слышит только отрывистые гавкающие: статья? срок? кем осужден? - и вдруг сидят совсем не злые, серьезные, человечные офицеры и неторопливо, с сочувствием, да, с сочув-ствием спрашивают его о том, что так далеко хранимо, коснуться его боязно самому, иногда соседу на нарах расскажешь слова два, а то и не будешь... И эти офицеры (ты забыл или сейчас прощаешь, что вот этот старший лейтенант в прошлый раз под октябрьскую у тебя же отнял и порвал фотографию семьи...) - эти офицеры, услышав, что жена твоя вышла за другого, а отец уже очень плох, не надеется сынка уви-деть, - только причмокивает печально, друг на друга смотрят, головами качают.
     Да неплохие они, они тоже люди, просто служба собачья... И, все записав, последний вопрос задают каждому такой:
     - Ну, а где бы ты хотел жить?.. Там вот, где родители, или где ты раньше жил?..
     - Как? - вылупляет зэк глаза. - Я... в седьмом бараке...
     - Да это мы знаем! - смеются офицеры. - Мы спрашиваем: где бы ты хотел жить. Если тебя вот, до-пустим, отпускать - так документы на какую местность выписывать?
     И закруживается весь мир перед глазами арестанта, осколки солнца, радужные лучики... Он головой понимает, что это - сон, сказка, что этого быть не может, что срок - двадцать пять или десять, что ничего не изменилось, он весь вымазан глиной и завтра туда пойдет, - но несколько офицеров, два майора, си-дят, не торопясь, и сочувственно настаивают:
     - Так куда же, куда? Называй.
     И с колотящимся сердцем, в волнах тепла и благодарности, как покрасневший мальчик называет имя девушки, он выдает тайну груди своей - где бы хотел он мирно дожить остаток дней, если бы не был за-клятым каторжанином с четырьмя номерами.
     И они - записывают! И просят вызвать следующего. А первый полоумным выскакивает в коридор к ребятам и говорит, что было.
     По одному заходят бригадники и отвечают на вопросы дружественных офицеров. И это из полусотни один, кто усмехнется:
     - Все тут в Сибири хорошо, да климат жаркий. Нельзя ли за Полярный Круг?
     Или:
     - Запишите так: в лагере родился, в лагере умру, лучше места не знаю.
     Поговорили они так с двумя-тремя бригадами (а в лагере их двести). Поволновался лагерь дней не-сколько, было о чем поспорить, - хотя уже и половина нас вряд ли поверила - прошли, прошли те време-на! Но больше комиссия не заседала. Фотографировать-то им было недорого - щелкали на пустые кассеты. А вот сидеть целой компанией и так задушевно выспрашивать негодяев - не хватило терпения. Ну, а не хватило, так ничего из бесстыдной затеи не вышло.
     (Но признаем все же - какой успех! В 1949 году создаются - конечно, навечно - лагеря со свирепым режимом. И уже в 1951-м хозяева вынуждены играть задушевный этот спектакль. Какое еще признание успеха? Почему в ИТЛ никогда им так играть не приходилось?) И опять блистали ножи.
     И решили хозяева - брать. Без стукачей они не знали точно, кого им надо, но все же некоторые подоз-рения и соображения были (да может тайком кто-то наладил донесения.)
     Вот пришло два надзирателя в барак, после работы, буднично, и сказали: "Собирайся, пошли". А зэк оглянулся на ребят и сказал: - Не пойду.
     И в самом деле! - в этом обычном простом взятии, или аресте, которому мы никогда не сопротивляем-ся, который мы привыкли принимать как ход судьбы, в нем ведь и такая есть возможность: не пойду! Ос-вобожденные головы наши теперь это понимали!
     - Как не пойдешь? - приступили надзиратели.
     - Так и не пойду! - твердо отвечал зэк. - Мне и здесь неплохо.
     - А куда он должен идти?... А почему он должен идти?.. Мы его не отдадим!.. Не отдадим!.. Уходите! - закричали со всех сторон.
     Надзиратели повертелись-повертелись и ушли.
     В другом бараке попробовали - то же.
     И поняли волки, что мы уже не прежние овцы. Что хватать им теперь надо обманом, или на вахте, или одного целым нарядом. А из толпы - не возьмешь.
     И мы, освобожденные от скверны, избавленные от присмотра и подслушивания, обернулись и увиде-ли во все глаза, что - тысячи нас! что мы - политические! что мы уже можем сопротивляться!
     Как верно же было избрано то звено, за которое надо тянуть цепь, чтоб ее развалить - стукачи! науш-ники и предатели! Наш же брат и мешал нам жить. Как на древних жертвенниках, их кровь пролилась, чтобы освободить нас от тяготеющего проклятия.
     Революция нарастала. Ее ветерок, как будто упавший, теперь рванул нам ураганом в легкие!


Глава 11

Цепи рвем наощупь

     Теперь, когда между нами и нашими охранниками уже не канава прошла, а провалилась и стала рвом, - мы стояли на двух откосах и примерялись: что же дальше?..
     Это образ, разумеется, что мы "стояли". Мы ходили ежедневно на работу с обновленными нашими бригадирами (или негласно выбранными, уговоренными послужить общему делу, или теми же прежни-ми, но неузнаваемо отзывчивыми, дружелюбными, заботливыми), мы на развод не опаздывали, друг дру-га не подводили, отказчиков не было, и приносили с производства неплохие наряды - и, кажется, хозяева лагеря могли быть нами вполне довольны. И мы могли быть ими довольны: они совсем разучились кри-чать, угрожать, не тянули больше в карцер по мелочам, и не видели, что мы шапки снимать перед ними перестали. Майор Максименко по утрам-то развод просыпал, а вот вечером любил встретить колонны у вахты и пока топтались тут - пошутить что-нибудь. Он смотрел на нас с сытым радушием, как хохол-хуторянин где-нибудь в Таврии мог осматривать приходящие из степи свои бесчисленные стада. Нам даже кино стали показывать по иным воскресеньям. И только по-прежнему донимали постройкой "вели-кой китайской стены".
     И все-таки напряженно думали мы и они: что же дальше? Не могло так оставаться: недостаточно это было с нас и недостаточно с них. Кто-то должен был нанести удар.
     Но - чего мы могли добиваться? Говорили мы теперь вслух, без оглядки все, что хотели, все, что наки-пело (испытать свободу слова даже только в этой зоне, даже так не рано в жизни - было сладко!). Но мог-ли ли мы надеяться распространить эту свободу за зону или пойти туда с ней? Нет, конечно. Какие же другие политические требования мы могли выставить? Их и придумать было нельзя! Не говоря, что бес-цельно и безнадежно - придумать было нельзя! Мы не могли требовать в своем лагере - ни чтоб вообще изменилась страна, ни чтоб она отказалась от лагерей: нас бомбами с самолетов бы закидали.
     Естественно было бы нам потребовать, чтобы пересмотрели наши дела, чтобы сбросили нам неспра-ведливые, ни за что данные сроки. Но и это выглядело безнадежно. В том общем густевшем над страною смраде террора большинство наших дел и наших приговоров казались судьям вполне справедливыми - да, кажется, уже и нас они в этом убедили! И потом пересмотр дел - невещественен как-то, не осязаем толпой, на пересмотре нас легче всего было обмануть: обещать, тянуть, приезжать переследовать, это можно длить годами. И если бы даже кого-нибудь вдруг объявили освободившимся и увезли - откуда могли бы мы узнать, что не на расстрел, что не в другую тюрьму, что не за новым сроком?
     Да спектакль Комиссии разве уже не показал, как это можно все изобразить? Нас и без пересмотра со-бираются домой распускать...
     На чем сходились все, и сомнений тут быть не могло - устранить самое унизительное: чтобы на ночь не запирали в бараках и убрали параши: чтобы сняли с нас номера: чтобы труд наш не был вовсе беспла-тен; чтобы разрешили писать 12 писем в год. (Но все это, все это, и даже 24 письма в году уже было у нас в ИТЛ - а разве там можно было жить?)
     А добиваться ли нам 8-часового рабочего дня - даже не было у нас единогласия... Так отвыкли от сво-боды, что уже вроде и не тянулись к ней...
     Обдумывались и пути: как выступить? что сделать? Ясно было, что голыми руками мы ничего не смо-жем против современной армии, и потому путь наш - не вооруженное восстание, а забастовка. Во время нее можно, например, самим с себя сорвать и номера.
     Но все еще кровь текла в нас - рабская, рабья. Всеобщее снятие с самих себя собачьих номеров каза-лось таким смелым, таким дерзким, бесповоротным шагом, как, скажем, выйти бы с пулеметами на ули-цу. А слово "забастовка" так страшно звучало в наших ушах, что мы искали себе опору в голодовке: если начать забастовку вместе с голодовкой, то от этого как бы повышались наши моральные права бастовать. На голодовку мы, вроде, имеем все-таки право, - а на забастовку? Поколение за поколением у нас вырос-ло с тем, что вопиюще-опасное и, конечно, контрреволюциионное слово "забастовка" стоит у нас в одном ряду с "Антанта, Деникин, кулацкий саботаж, Гитлер".
     Так, идя добровольно на совсем не нужную голодовку, мы заранее шли на добровольный подрыв сво-их физических сил в борьбе. (К счастью, после нас ни один, кажется, лагерь не повторил этой экибастуз-ской ошибки.)
     Мы продумывали и детали такой возможной забастовки-голодовки. Примененный к нам недавно об-щелагерный штрафной режим научил нас, что в ответ, конечно, нас запрут в бараках. Как же мы будем сноситься между собой? как обмениваться решениями о дальнейшем ходе забастовки? Кому-то надо бы-ло продумать и согласовать между бараками сигналы, и из какого окна в какое окно они будут видны и поданы.
     Обо всем этом говорилось то там, то сям, в одной группке и в другой, представлялось это неизбеж-нымм и желательным - и вместе с тем, по непривычке, каким-то невозможным. Нельзя себе было вообра-зить тот день, когда вдруг мы соберемся, сговоримся, решимся и...
     Но охранники наши, открыто организованные в военную лестницу, более привыкшие действовать и менее рискующие потерять в действиях, чем от бездействия, - охранники нанесли удары раньше нас.
     А там покатилось оно само...
     Тихенько и уютно встретили мы на привычных наших вагонках, в привычных бригадах, бараках, сек-циях и углах - новый 1952 год. А в воскресенье 6 января, в православный сочельник, когда западные ук-раинцы готовились славно попраздновать, кутью варить, до звезды поститься и потом петь колядки - утром после проверки нас заперли и больше не открывали.
     Никто не ждал! Подготовлено было тайно, лукаво! В окна мы увидели, что из соседнего барака какую-то сотню зэков со всеми вещами гонят на вахту.
     Этап?..
     Вот и к нам. Надзиратели. Офицеры с карточками. И по карточкам выкликают. Выходи со всеми ве-щами... и с матрацами, как есть, избитыми!
     Вот оно что! Пересортировка! Поставлена охрана в проломе китайской стены. Завтра она будет заде-лана. А нас выводят за вахту и сотнями гонят - с мешками и матрацами, как погорельцев каких-то, во-круг лагеря и через другую вахту - в другую зону. А из той зоны гонят навстречу.
     Все умы перебирают: кого взяли? кого оставили? как понять смысл перетасовки? И довольно быстро замысел хозяев проясняется: в одной половине (2-й лагпункт) остались только щирые украинцы, тысячи две человек. В половине, куда нас пригнали, где будет 1-й лагпункт - тысячи три всех остальных наций - русские, эстонцы, литовцы, латыши, татары, кавказцы, грузины, армяне, евреи, поляки, молдаване, нем-цы, и разный случайный народ понемногу, подхваченный с полей Европы и Азии. Одним словом - "еди-ная и неделимая". (Любопытно. Мысль МВД, которая должна была бы освещаться учением социалистическим и вненациональным, идет по той же, по старой тропинке: разделять нации.)
     Разломаны старые бригады, выкликаются новые, они пойдут на новые объекты, они жить будут в но-вых бараках - чехарда! Тут разбора не на одно воскресенье, а на целую неделю. Порваны многие связи, перемешаны люди, и забастовка, так уж кажется назревшая, теперь сорвана... Ловко!
     В лагпункте украинцев осталась вся больница, столовая и клуб. А у нас вместо этого - БУР. Украин-цев, бендеровцев, самых опасных бунтарей отделить от БУРа подальше. А - зачем так?
     Скоро мы узнаем, зачем так. По лагерю идет достоверный слух (от работяг, носящих в БУР баланду), что стукачи в своей "камере хранения" обнаглели: к ним подсаживают подозреваемых (взяли двух-трех там-здесь), и стукачи пытают их в своей камере, душат, бьют, заставляют раскалываться, называть фа-милии! Кто режет?? Вот когда замысел прояснился весь - пытают! Пытает не сама псарня (вероятно, нет санкции, можно нажить неприятность), а поручили стукачам: ищите сами своих убийц! Рвения им не впрыскивать. И так хлеб свой оправдывают, дармоеды. А бендеровцев для того и удалили от БУРа, чтоб не полезли на БУР. На нас больше надежды: мы покорные люди и разноплеменные, не сговоримся. А бунтари - там. А стена в четыре метра.
     Но сколько глубоких историков написало умных книг, - а этого таинственного возгорания людских душ, а этого таинственного зарождения общественных взрывов не научились предсказывать, да даже и объяснять вослед.
     Иногда паклю горящую под поленницу суют, суют, суют - не берет. А искорка одинокая из трубы про-летит на высоте - и вся деревня дотла.
     Ни к чему наши три тысячи не готовились, ни к чему готовы не были, а вечером пришли с работы - и вдруг в бараке рядом с БУРом стали разнимать свои вагонки, хватать продольные брусья и крестовины и в полутьме (местечко там полутемное с одной стороны у БУРа) бежать и долбать этими крестовинами и брусьями крепкий заплот вокруг лагерной тюрьмы. И ни топора, ни лома ни у кого не было, потому что в зоне их не бывает, ну может из хоздвора выпросили один-два.
     Удары были - как хорошая бригада плотников работает, доски первые подались, тогда стали их отги-бать - и скрежет двенадцатисантиметровых гвоздей раздался на всю зону. Вроде не ко времени было плотникам работать, но все-таки звуки были рабочие, и не сразу придали им значение на вышках, и над-зиратели, и работяги других бараков. Вечерняя жизнь шла своим чередом, одни бригады шли на ужин, другие тянулись с ужина, кто в санчасть, кто в каптерку, кто за посылкой.
     Но все ж надзиратели забеспокоились, ткнулись к БУРу, к той подтемненной стенке, где кипело, - обожглись и - назад, к штабному бараку. Кто-то с палкой бросился и за надзирателем. Тут уж для полной музыки кто-то начал камнями или палкой бить стекла в штабном бараке. Звонко, весело, угрожающе ло-пались штабные стекла!
     А все-то затея было ребят - не восстание поднимать, и даже не брать БУР, это нелегко (фото 5 - вот дверь экибастузского БУРа, высаженная и сфотографированная многими годами позже), а затея была: через окошко залить бензином камеру стукачей и бросить туда огонь - мол, знай наших, не очень-то! Дюжина человек и ворвалась в проломанную дыру БУРовского забора. Стали метаться - которая камера, правильно ли угадали окно, да сбивать намордник, подсаживаться, ведро передавать, - но с вышек за-строчили по зоне пулеметы, и поджечь так и не подожгли.
     Это убежавшие из лагеря надзиратели и начальник режима Мачеховский (за ним тоже с ножом погна-лись, он по сараю хоздвора бежал к угловой вышке и кричал: "Вышка, не стреляй! Свои!" - и полез через предзонник) <Его все-таки зарубили, но уже не мы, а блатные, сменившие нас в Экибастузе в 1954 году. Резок он был, но и смел, этого не отнимешь.> дали знать в дивизион. А дивизион (где доведаться нам теперь о фамилиях командиров?!) распорядился по телефону угловым вышкам открыть пулеметный огонь - по трем тысячам безоружных людей, ничего не знающих о случившемся. (Наша бригада была, например, в столовой, и всю эту стрельбу, совершенно недоумевая, мы услышали там.)
     По усмешке судьбы это произошло - по новому стилю 22-го, а по старому 9-го января, день, который еще до того года отмечался в календаре торжественно-траурным как кровавое воскресенье. А у нас вы-шел - кровавый вторник, и куда просторней для палачей, чем в Петербурге: не площадь, а степь, и свиде-телей нет, ни журналистов, ни иностранцев. <Впрочем почти с тех лет перестали календари отмечать кровавое воскресенье - как случай в общем-то заурядный и не достойный напоминания.>.
     В темноте наугад стали садить из пулеметов по зоне. Стреляли, правда, недолго, большая часть пуль, может, прошла и поверху, но достаточно пришлось их и вниз - а на человека много ли нужно? Пули про-бивали легкие стены бараков и ранили, как это всегда бывает, не тех, кто штурмовал тюрьму, а совсем непричастных - но раны свои им надо было теперь скрывать, в санчасть не идти, чтоб заживало как на собаках: по ранам их могли признать за участников мятежа - ведь кого-то ж надо выдернуть из одноли-кой массы! В 9-м бараке убит был на своей койке мирный старик, кончавший десятилетний срок: через месяц он должен был освобождаться; его взрослые сыновья служили в той самой армии, которая лупила по нам с вышек.
     Штурмующие покинули тюремный дворик и разбежались по своим баракам (еще надо было вагонки снова составить, чтобы не дать на себя следа). И другие многие тоже так поняли стрельбу, что надо си-деть в бараках. А третьи наоборот, наружу высыпали, возбужденные, и тыкались по зоне, ища понять - что это, отчего.
     Надзирателей к тому времени уже ни одного в зоне не осталось. Страшновато зиял разбитыми стекла-ми опустевший от офицеров штабной барак. Вышки молчали. По зоне бродили любознательные и ищу-щие истины.
     И тут распахнулись во всю ширину ворота нашего лагпункта - и автоматчики конвоя вошли взводом, держа перед собой автоматы и наугад сеча из них очередями. Так они расширились веером во все сторо-ны, а сзади них шли разъяренные надзиратели - с железными трубами, с дубинками, с чем попало.
     Они наступали волнами ко всем баракам, прочесывая зону. Потом автоматчики смолкали, останавли-вались, а надзиратели выбегали вперед, ловили притаившихся, раненых или еще целых, и немилосердно били их.
     Это выяснилось все потом, а вначале мы только слышали густую стрельбу в зоне, но в полутьме не видели и не понимали ничего.
     У входа в наш барак образовалась губительная толкучка: зэки стремились поскорей втолкнуться, и от этого никто не мог войти (не то, чтоб досочки барачных стен спасали от выстрелов, а - внутри человек уже переставал быть мятежником). Там у крыльца был и я. Хорошо помню свое состояние: тошнотное безразличие к судьбе, мгновенное безразличие к спасению - не спасению. Будьте вы прокляты, что вы к нам привязались? Почему мы досмерти виноваты перед вами, что родились на этой несчастной земле и должны вечно сидеть в ваших тюрьмах? Вся тошнота этой каторги заняла грудь спокойствием и отвра-щением. Даже постоянная моя боязнь за носимые во мне поэму и пьесу, нигде еще не записанные, не присутствовала во мне. И на виду той смерти, что уже заворачивала к нам в шинелях по зоне, нисколько я не теснился в дверь. Вот это и было - главное каторжное настроение, до которого нас довели.
     Дверь освободилась, мы прошли последние. И тут же, усиленные помещением, грохнули выстрелы. Три пули пустили нам в дверь вдогонку, и они рядышком легли в косяк. А четвертая взбросилась и оста-вила в дверном стекле круглую маленькую дырочку в нимбе мельчайших трещин.
     В бараки за нами преследователи не врывались. Они заперли нас. Они ловили и били тех, кто не успел забежать в барак. Раненых и избитых было десятка два, одни притаились и скрыли раны, другие доста-лись пока санчасти, а дальше судьба их была - тюрьма и следствие за участие в мятеже.
     Но все это узналось потом. Ночью бараки были заперты, на следующее утро, 23 января, не дали встре-титься разным баракам в столовой и разобраться. И некоторые обманутые бараки, в которых никто явно не пострадал, ничего не зная об убитых, вышли на работу. В том числе и наш.
     Мы вышли, но никого не выводили из лагерных ворот после нас: пуста была линейка, никакого разво-да. Обманули нас!
     Гадко было на работе в этот день на наших мехмастерских. От станка к станку ходили ребята, сидели и обсуждали - как что вчера произошло; и до каких же пор мы будем вот так все ишачить и терпеть. А разве можно не терпеть? - возражали давние лагерники, согнувшиеся навек. - А разве кого-нибудь ко-гда-нибудь не сломили? (Это была философия набора 37-го года.)
     Когда мы пришли с работы в темноте, зона лагпункта опять была пуста. Но гонцы сбегали под окна других бараков. Оказалось: Девятый, в котором было двое убитых и трое раненых, и соседние с ним на работу уже сегодня не выходили. Хозяева толковали им про нас и надеялись, что завтра они тоже вый-дут. Но ясно теперь сложилось - с утра не выходить и нам.
     Об этом было брошено и несколько записок через стену к украинцам, чтобы поддержали.
     Забастовка-голодовка, не подготовленная, не конченная даже замыслом как следует, теперь началась надоумком, без центра, без сигнализации.
     В других потом лагерях, где овладевали продскладом, а на работу не шли, получалось конечно умней. У нас - хоть и не умно, но внушительно: три тысячи человек сразу оттолкнули и хлеб, и работу.
     Утром ни одна бригада не послала человека в хлеборезку. Ни одна бригада не пошла в столовую к уже готовой баланде и каше. Надзиратели ничего не понимали: второй, третий, четвертый раз они бойко за-ходили в бараки звать нас, потом грозно - нас выгонять, потом мягко - нас приглашать: только пока в столовую за хлебом, а о разводе и речи не было.
     Но никто не шел. Все лежали одетые, обутые и молчали. Лишь нам, бригадирам (я в этот горячий год стал бригадиром) доставалось что-то отвечать, потому что говорили надзиратели все нам. Мы тоже ле-жали и бормотали от изголовий:
     - Ничего не выйдет, начальник...
     И это тихое единое неповиновение власти - никому никогда ничего не прощавшей власти, упорное неподчинение, растянутое во времени, казалось страшнее, чем бегать и орать под пулями.
     Наконец, уговаривание прекратилось, и бараки заперли.
     В наступившие дни из бараков выходили только дневальные: выносили параши, вносили питьевую воду и уголь. Лишь тем, кто лежал при санчасти, разрешено было обществом не голодать. И только вра-чам и санитарам - работать. Кухня сварила раз - вылила, еще сварила - еще вылила, и перестала варить. Придурки в первый день, кажется, показались начальству, объяснили, что никак им нельзя - и ушли.
     И больше нельзя было хозяевам увидеть нас и заглянуть в наши души. Лег ров между надсмотрщика-ми - и рабами!
     Этих трех суток нашей жизни никому из участников не забыть никогда. Мы не видели своих товари-щей в других бараках и не видели непогребенных трупов, лежавших там. Но стальной связью мы все бы-ли соединены через опустевшую лагерную зону.
     Голодовку объявили не сытые люди с запасами подкожного жира, а жилистые, истощенные, много лет каждодневно гонимые голодом, с трудом достигшие некоторого равновесия в своем теле, от лишения одной стограммовки уже испытывающие расстройство. И доходяги голодали равно со всеми, хотя три дня голода необратимо могли опрокинуть их в смерть. Еда, от которой мы отказались, которую считали всегда нищенской, теперь во взбудораженном голодном сне представлялась озерами насыщения.
     Голодовку объявили люди, десятилетиями воспитанные на волчьем законе: "умри ты сегодня, а я зав-тра!" И вот они переродились, вылезли из вонючего своего болота, и согласились лучше умереть все се-годня, чем еще и завтра так жить.
     В комнатах бараков установилось какое-то торжественно-любовное отношение друг к другу. Всякий остаток еды, который был у кого-нибудь, особенно у посылочников, сносился теперь в общее место, на разостланную тряпочку, и потом по общему решению секции одна пища делилась, другая откладывалась на завтра. (В каптерке личных продуктов у посылочников могло быть еще изрядно еды, но, во-первых, в каптерку, через зону, не было ходу, а во-вторых и не всякий был бы рад принести свои остатки: ведь он рассчитывал подправиться после голодовки. Вот почему голодовка была испытанием неравным, как и всякая тюрьма вообще, и настоящую доблесть выказали те, у кого не было ничего в запасе и никаких на-дежд подправиться потом.) И если была крупа, то ее варили в топке печи и раздавали ложками. Чтоб огонь был ярее - отламывали доски от вагонок. Жалеть ли казенное ложе, если собственная жизнь может не протянуться на завтра!
     Что будут делать хозяева - никто не мог предсказать. Ожидали, что хоть и снова начнется с вышек автоматная стрельба по баракам. Меньше всего мы ждали уступок. Никогда за всю жизнь мы ничего не отвоевывали у них - и горечью безнадежности веяло от нашей забастовки.
     Но в безнадежности этой было что-то удовлетворяющее. Вот мы сделали бесполезный, отчаянный шаг, он не кончится добром - и хорошо. Голодало наше брюхо, щемили сердца - но напитывалась какая-то другая высшая потребность. В голодные долгие эти дни, вечера, ночи три тысячи человек размышляли про себя о своих трех тысячах сроках, о своих трех тысяч семьях или бессемейности, о том, что с каждым было, что будет, и хотя в таком обилии грудных клеток по-разному должно было клониться чувство, бы-ло и прямое сожаление у кого-то, и отчаяние, - а все-таки большая часть склонялась: так и надо! назло! плохо - и хорошо, что плохо!
     Это тоже закон не изученный - закон общего взлета массового чувства, вопреки всякому разуму. Этот взлет я ясно ощущал на себе. Мне оставалось сроку всего один год. Казалось, я должен был бы тосковать, томиться, что вмазался в эту заваруху, из которой трудно будет выскочить без нового срока. А между тем я ни о чем не жалел. К кобелю вас под хвост, давайте хоть и второй срок!..
     На другой день мы увидели в окна, как группа офицеров направляется от барака к бараку. Наряд над-зирателей отпер дверь, прошел по коридорам и, заглядывая в комнаты, вызывал (по-новому, мягко, не как прежде на быдло): "Бригадиры! На выход!"
     У нас началось обсуждение. Решали не бригадиры, а бригады. Ходили из секции в секцию, советова-лись. У нас было двоякое положение: стукачи были искоренены из нашей среды, но иные еще подозрева-лись, даже наверняка были - как скользкий, смело держащийся Михаил Генералов, бригадир авторемонтников. Да и просто знание жизни подсказывало, что многие сегодняшние забастовщики, го-лодающие во имя свободы, завтра будут раскалываться во имя покойного рабства. Поэтому те, кто направляли забастовку (такие были, конечно) не выявлялись, не выступали из подполья. Они не брали власти открыто, бригадиры же от своей открыто отреклись. Оттого казалось, что мы бастуем как бы по течению, никем не руководимые.
     Наконец, незримо где-то выработалось решение. Мы, бригадиры, человек шесть-семь, вышли в сени к терпеливо ожидавшему нас начальству (это были сени того самого барака два, недавней режимки, откуда шел подкоп-метро, и самый их лаз начинался в нескольких метрах он нынешней нашей встречи). Мы прислонились к стенам, опустили глаза и замерли, как каменные. Мы опустили глаза потому, что смот-реть на хозяев взглядом подхалимным не хотел уже никто, а мятежным - было бы неразумно. Мы стояли как заядлые хулиганы, вызванные на педсовет - в расхлябанных позах, руки в карманах, головы набок и в сторону - невоспитуемые, непробиваемые, безнадежные.
     Зато из обоих коридоров к сеням подперла толпа зэков и, прячась за передних, задние кричали все, что хотели: наши требования и наши ответы.
     Офицеры же с голубыми каймами погонов (среди знакомых - и новые, доселе не виданные нами) фор-мально видели одних бригадиров и говорили им. Они обращались сдержанно. Они уже не стращали нас, но и не снисходили еще к равному тону. Они говорили, что в наших якобы интересах - прекратить забас-товку и голодовку. В этом случае будет нам выдана не только сегодняшняя пайка, но и - небывалое в ГУЛаге! - вчерашнего дня. (Как привыкли они, что голодных всегда можно купить!) Ничего не говори-лось ни о наказаниях, ни о наших требованиях, как будто их не существовало.
     Надзиратели стояли по бокам, держа правые руки в карманах.
     Из коридора кричали:
     - Судить виновников расстрела!
     - Снять замки с бараков!
     - Снять номера!
     В других бараках требовали еще: пересмотра ОСОвских дел открытыми судами.
     А мы стояли как хулиганы перед директором - скоро ли он отвяжется.
     Хозяева ушли, и барак был снова заперт.
     Хотя голод уже притомил многих, головы были неясные, тяжелые, - но в бараке ни голоса не разда-лось, что надо было уступить. Никто не сожалел вслух.
     Гадали - как высоко дойдет известие о нашем мятеже. В Министерстве внутренних дел, конечно, уже знали или сегодня узнают - но Ус? Ведь этот мясник не остановится расстрелять и всех нас, пять тысяч.
     К вечеру слышали мы гудение самолета где-то поблизости, хотя стояла нелетная облачная погода. До-гадывались, что прилетел кто-нибудь еще повыше.
     Бывалый зэк, сын ГУЛага, Николай Хлебунов, близкий к нашим бригадам, а сейчас, после девятна-дцати отсиженных лет устроенный где-то на кухне, ходил в этот день по зоне и успел и не побоялся при-нести и бросить нам в окно мешочек с полпудом пшена. Его разделили между семью бригадами и потом варили ночью, чтобы не наскочил надзор.
     Хлебунов передал тяжелую весть: за китайской стеной 2-й лагпункт, украинский, не поддержал нас. И вчера и сегодня украинцы выходили на работу как ни в чем не бывало. Сомнений не было, что они полу-чили наши записки и слышат двухдневную нашу тишину, и с башенного крана строительства видят двухдневное наше безлюдье после ночной стрельбы, не встречают в поле наших колонн. И тем не менее - они нас не поддержали!.. (Как мы узнали потом, молодые парни, их вожаки, еще не искушенные в на-стоящей политике, рассудили, что у Украины - судьба своя, от москалей отдельная. Так ретиво начав, они теперь отступались от нас.) Нас было, значит, не пять тысяч, а только три.
     И вторую ночь, третье утро и третий день голод рвал нам желудок когтями.
     Но когда чекисты, еще более многочисленные, на третье утро снова вызвали бригадиров в сени, и мы опять пошли и стали, неохотливые, непроницаемые, воротя морды, - решение общее было: не уступать! Уже у нас появилась инерция борьбы.
     И хозяева только придали нам силы. Новоприехавший чин сказал так:
     - Управление Песчаного лагеря просит заключенных принять пищу. Управление примет все жалобы. Оно разберет и устранит причины конфликта между администрацией и заключенными.
     Не изменили нам уши? Нас просят принять пищу! - а о работе даже ни слова. Мы штурмовали тюрь-му, били стекла и фонари, с ножами гонялись за надзирателями, и это, оказывается, не бунт совсем - а конфликт между! - между равными сторонами - администрацией и заключенными!
     Достаточно было только на два дня и две ночи нам объединиться - и как же наши душевладельцы из-менили тон! никогда за всю жизнь, не только арестантами, но вольными, но членами профсоюза не слы-шали мы от хозяев таких елейных речей!
     Однако, мы молча стали расходиться - ведь решить-то никто не мог здесь. И пообещать решить - тоже никто не мог. Бригадиры ушли, не подняв голов, не обернувшись, хотя начальник ОЛПа по фамилии ок-ликал нас.
     То был наш ответ.
     И барак заперся.
     Снаружи он казался хозяевам таким же немым и неуступчивым. Но внутри по секциям началось буй-ное обсуждение. Слишком был велик соблазн! Мягкость тона тронула неприхотливых зэков больше вся-ких угроз. Появились голоса - уступить. Чего большего мы могли достигнуть в самом деле?..
     Мы устали! Мы хотели есть! Тот таинственный закон, который спаял наши чувства и нес их вверх, теперь затрепетал крыльями и стал оседать.
     Но открылись такие рты, которые были стиснуты десятилетиями, которые молчали всю жизнь - и про-молчали бы ее до смерти. Их слушали, конечно, и недобитые стукачи. Эти призывы позвончавшего, на несколько минут обретенного голоса (в нашей комнате - Дмитрий Панин), должны были окупиться по-том новым сроком, петлей на задрожавшее от свободы горло. Нужды нет, струны горла в первый раз де-лали то, для чего созданы.
     Уступить сейчас? - значит, сдаться на честное слово. Честное слово чье? - тюремщиков, лагерной псарни. Сколько тюрьмы стоят и сколько стоят лагеря - когда ж они выполнили хоть одно свое слово?!
     Поднялась давно осажденная муть страданий, обид, издевательств. В первый раз мы стали на верную дорогу - и уже уступить? В первый раз мы почувствовали себя людьми - и скорее сдаться? Веселый злой вихорок обдувал нас и познабливал: продолжать! продолжать! Еще не так они с нами заговорят! Уступят! (Но когда и в чем можно будет им поверить? Это оставалось неясным все равно. Вот судьба угнетенных: им неизбежно поверить и уступить...)
     И, кажется, опять ударили крылья орла - орла нашего слитого двухсотенного чувства! Он поплыл!
     А мы легли, сберегая силы, стараясь двигаться меньше и не говорить о пустяках. Довольно дела нам осталось - думать.
     Давно окончились в бараке последние крошки. Уже никто ничего не варил, не делил. В общем молча-нии и неподвижности слышались только голоса молодых наблюдателей, прильнувших к окнам: они рас-сказывали нам обо всех передвижениях по зоне. Мы любовались этой двадцатилетней молодежью, ее голодным светлым подъемом, ее решимостью умереть на пороге еще не начинавшейся жизни - но не сдаться! Мы завидовали, что в наши головы истина пришла с опозданиемм, а позвонки спинные уже кос-тенеют на пригорбленной дужке.
     Я думаю, что могу уже теперь назвать Янска Барановского, Володю Трофимова и слесаря Богдана.
     И вдруг перед самым вечером третьего дня, когда на очищающемся западе показалось закатное солн-це - наблюдатели крикнули с горячей досадой:
     - Девятый барак!.. Девятый сдался!.. Девятый идет в столовую!
     Мы вскочили все. Из комнат другой стороны прибежали к нам. Через решетки, с нижних и верхних нар вагонок, на четвереньках и через плечи друг друга, мы смотрели, замерев, на это печальное шествие.
     Двести пятьдесят жалких фигурок - черных и без того, еще более черных против заходящего солнца, тянулись наискосок по зоне длинной покорной униженной вереницей. Они шли, мелькая через солнце, растянутой неверной бесконечной цепочкой, как будто задние жалели, что передние пошли - и не хотели за ними. некоторых, самых ослабевших, вели под руку или за руку, и при их неуверенной походке это выглядело так, что многие поводыри ведут многих слепцов. А еще у многих в руках были котелки или кружки - и эта жалкая лагерная посуда, несомая в расчете на ужин, слишком обильный, чтобы прогло-тить его сжавшимся желудком, эта выставленная перед собой посуда, как у нищих за подаянием - была особенно обидной, особенно рабской и особенно трогательной.
     Я почувствовал, что плачу. Покосился, стирая слезы, и у товарищей увидел их же.
     Слово 9-го барака было решающим. Это у них уже четвертые сутки, с вечера вторника, лежали уби-тые.
     Они шли в столовую, и тем самым получалось, что за пайку и кашу они решили простить убийц.
     Девятый барак был голодный барак. Там были сплошь разнорабочие бригады, редко кто получал по-сылки. Там было много доходяг. Может быть, они сдались, чтоб не было еще новых трупов?..
     Мы расходились от окон молча.
     И тут я понял, что значит польская гордость - и в чем же были их самозабвенные восстания. Тот са-мый инженер поляк Юрий Венгерский был теперь в нашей бригаде. Он досиживал свой последний деся-тый год. Даже когда он был прорабом - никто не слышал от него повышенного тона. Всегда он был тих, вежлив, мягок.
     А сейчас - исказилось его лицо. С гневом, с презрением, с мукой он откинул голову от этого шествия за милостыней, выпрямился и злым звонким голосом крикнул:
     - Бригадир! Не будите меня на ужин! Я не пойду!
     Взобрался на верх вагонки, отвернулся к стене и - не встал. МЫ ночью пошли есть, а он - не встал! Он не получал посылок, он был одинок, всегда не сыт - и не встал. Видение дымящейся каши не могло за-слонить для него - бестелесной Свободы!
     Если бы все мы были так горды и тверды - какой бы тиран удержался?

***

     Следующий день, 27 января, был воскресенье. А нас не гнали на работу - наверстывать (хотя у на-чальников, конечно, зудело о плане), а только кормили, отдавали хлеб за прошлое и давали бродить по зоне. Все ходили из барака в барак, рассказывали, у кого как прошли эти дни, и было у всех праздничное настроение, будто мы выиграли, а не проиграли. Да ласковые хозяева еще раз обещали, что все законные просьбы (однако: кто знал и определял, что законно?..) будут удовлетворены.
     А между тем роковая мелочь: некий Володька Пономарев, сука, все дни забастовки бывший с нами, слышавший многие речи и видевший многие глаза - бежал на вахту. Это значит - он бежал предать и за зоной миновать ножа.
     В этом побеге Пономарева для меня отлилась вся суть блатного мира. Их мнимое благородство есть внутрикастовая обязательность друг относительно друга. Но, попав в круговорот революции, они обяза-тельно сподличают. Они не могут понять никаких принципов, только силу.
     Можно было догадаться, что готовят аресты зачинщиков. Но объявляли, что напротив - приехали ко-миссии из Караганды, из Алма-Аты, из Москвы и будут разбираться. В застылый седой мороз поставили стол посреди лагеря на линейке, сели чины какие-то в белых полушубках и валенках и предложили под-ходить с жалобами. Многие шли, говорили. Записывалось.
     А во вторник после отбоя собрали бригадиров - "для предъявления жалоб". На самом деле это совеща-ние было еще одной подлостью, формой следствия: знали, как накипело у арестантов, и давали выска-заться, чтобы потом арестовывать верней.
     Это был мой последней бригадирский день: у меня быстро росла запущенная опухоль, операцию ко-торой я давно откладывал на такое время, когда, по-лагерному, это будет "удобно". В январе и особенно в роковые дни голодовки опухоль за меня решила, что сейчас - удобно, и росла почти по часам. Едва рас-крыли бараки, я показался врачам, и меня назначили на операцию. Теперь я потащился на это последнее совещание.
     Его собрали в предбаннике - просторной комнате. Вдоль парикмахерских мест поставили длинный стол президиума, за него сели один полковник МВД, несколько подполковников, остальные помельче, а наше лагерное начальство и совсем терялось во втором ряду, за их спинами. Там же, за спинами, сидели записывающие - они все собрание вели поспешные записи, а из первого ряда им еще повторяли фамилии выступающих.
     Выделялся один подполковник из Спецотдела или из Органов - очень быстрый, умный, хваткий зло-дей с высокой узкой головой, и этой хваткостью мысли, и узостью лица как бы совсем не принадлежав-ший к тупой чиновной своре.
     Бригадиры выступали нехотя, их почти вытягивали из густых рядов - подняться. Едва начинали они что-то говорить свое, их сбивали, приглашали объяснить: за что режут людей? и какие были цели у за-бастовки? И если злополучный бригадир пытался как-то ответить на эти вопросы - за что режут и какие требования, на него тут же набрасывались сворой: а откуда вам это известно? значит, вы связаны с бан-дитами? Тогда назовите их!!
     Так благородно и на вполне равных началах выясняли они "законность" наших требований...
     Прерывать выступавших особенно старался высокоголовый злодей-подполковник, очень хорошо у не-го был подвешен язык и имел он перед нами преимущество безнаказанности. Острыми перебивами он снимал все выступления, и уже начал складываться такой тон, что во всем обвиняли нас, а мы оправды-вались.
     Во мне подступало, толкало переломить это. Я взял слова, назвал фамилию (ее как эхо повторили для записывающего). Я поднимался со скамьи, зная, что из собравшихся тут вряд ли кто быстрее меня вы-толкнет через зубы грамматически законченную фразу. Одного только я вовсе не представлял - о чем я могу им говорить? Все то, что написано вот на этих страницах, что было нами пережито и передумано все годы каторги и все дни голодовки - сказать им было все равно, что орангутангам. Они числились еще русскими и еще как-то умели понимать русские фразы попроще, вроде "разрешите войти!", "разрешите обратиться!" Но когда сидели они вот так, за длинным столом, рядом, выявляя нам свои однообразно-безмыслые белые упитанные благополучные физиономии, - так ясно было, что все они давно уже пере-родились в отдельный биологический тип, и последняя словесная связь между нами порывается безна-дежно, и остается - пулевая.
     Только долгоголовый еще не ушел в орангутанги, он отлично слышал и понимал. На первых же словах он попробовал меня сбить. Началось при всеобщем внимании состязание молниеносных реплик:
     - А где вы работаете?
     (Спрашивается, не все ли равно, где я работаю?)
     - На мехмастерских! - швыряю я через плечо и еще быстрей гоню основную фразу.
     - Там, где делают ножи? - бьет он меня спрямка.
     - Нет, - рублю я с косого удара, - там, где ремонтируют шагающие экскаваторы! (Сам не знаю, откуда так быстро и ясно приходит мысль.)
     И гоню дальше, дальше, чтобы приучить их прежде всего молчать и слушать.
     Но полкан притаился за столом и вдруг как прыжком кусает снизу вверх:
     - Вас делегировали сюда бандиты?
     - Нет, пригласили вы! - торжествующе секу я его с плеча и продолжаю, продолжаю речь.
     Еще раза два он выпрыгивает и полностью смолкает, отраженный. Я победил.
     Победил - но для чего? Один год! Один год остался мне и давит. И язык мой не вывернется сказать им то, что они заслужили. Я мог бы сказать сейчас бессмертную речь - но быть расстрелянным завтра. И я сказал бы ее все равно - но если бы меня транслировали по всему миру! Нет, слишком мала аудитория.
     И я не говорю им, что лагеря наши - фашистского образца и суть признак перерождения власти. Я ог-раничиваюсь тем, что перед их выставленными носами провожу керосином. Я узнал, что здесь сидит на-чальник конвойных войск - и вот я оплакиваю недостойное поведение конвоиров, утерявших облик советских воинов, помогающих растаскивать производство, к тому же грубиянов, к тому же убийц. Затем я рисую надзорсостав лагеря как шайку стяжателей, понуждающих зэков разворовывать для них строи-тельство (так это и есть, только начинается это с офицеров, сидящих здесь). И какое же развоспитываю-щее действие это производит на заключенных, желающих исправиться!
     Мне самому не нравится моя речь, вся выгода ее только в выигрыше темпа.
     В завоеванной тишине поднимается бригадир Т. и медленно, почти косноязычно, от сильного волне-ния или от роду так он, говорит:
     - Я соглашался раньше... когда другие заключенные говорили... что живем мы - как собаки...
     Полкан из президиума насторожился. Т. мнет шапку в руке, стриженный каторжник, некрасивый, с лицом ожесточенным, искривленным, так трудно найти ему правильные слова...
     - ...Но теперь я вижу, что был неправ.
     Полкан проясняется.
     - Живем мы - гораздо хуже собак! - с силой и быстротой заворачивает Т., и все сидящие бригадиры напрягаются. - У собаки один номер на ошейнике, а у нас четыре. Собаку кормят мясом, а нас рыбьими костями. Собаку в карцер не сажают! Собаку с вышки не стреляют! Собакам не лепят по двадцать пять!
     Теперь можно его хоть и перебивать - он главное высказал.
     Встает Черногоров, представляется как бывший Герой Советского Союза, встает еще бригадир, гово-рят смело, горячо. В президиуме настойчиво и подчеркнуто повторяют их фамилии.
     Может быть, это все на погибель нашу, ребята... А может быть только от этих ударов головами и раз-валится проклятая стена.
     Совещание кончается вничью.
     Несколько дней тихо. Комиссии больше не видно, и все так мирно идет на лагпункте, как будто ниче-го и не было.
     Конвой отводит меня в больницу на украинский лагпункт. Я - первый, кого туда ведут после голодов-ки, первый вестник. Хирург Янченко, который должен меня оперировать, зовет меня на осмотр, но не об опухоли его вопросы и мои ответы. Он невнимателен к моей опухоли, и я рад, что такой надежный будет у меня врач. Он расспрашивает, расспрашивает. Лицо его темно от общего нашего страдания.
     О, как одно и то же, но в разных жизнях, воспринимается нами в разном масштабе! Вот эта самая опу-холь, повидимому раковая, - какой бы удар она была на воле, сколько переживаний, слезы близких. А здесь, когда головы так легко отлетают от туловищ, эта же самая опухоль - только повод полежать, я о ней и думаю мало.
     Я лежу в больнице среди раненых и калеченых в ту кровавую ночь. Есть избитые надзирателями до кровавого месива - им не на чем лежать, все ободрано. Особенно зверски бил один рослый надзиратель - железной трубою (память, память! - фамилии сейчас не вспомню). Кто-то уже умер от ран.
     А новости обгоняют одна другую: на "российском" лагпункте началась расправа. Арестовали сорок человек. Опасаясь нового мятежа, сделали это так: до последнего дня все было по-прежнему добродуш-но, надо было думать, что хозяева разбираются, кто там из них виноват. Только в намеченный день, ко-гда бригады уже проходили ворота, они замечали, что их принимает удвоенный и утроенный конвой. Задумано было взять жертвы так, чтобы ни друг другу мы не помогли, ни стены бараков или строитель-ства - нам. Выведя из лагеря, разведя колонны по степи, но никого еще не доведя до цели, начальники конвоя подавали команду: "Стой! Оружие - к бою! Патроны - дослать! Заключенные, садись! Считаю до трех, открываю огонь - садись! Все садись!"
     И снова, как в прошлогоднее крещение, рабы беспомощные и обманутые скованы на снегу. И тогда офицер разворачивал бумагу и читал фамилии и номера тех, кому надо было встать и выйти за оцепле-ние из бессильного стада. И уже отдельным конвоем эту группку в несколько мятежников уводили назад, или подкатывал за ними воронок. А стадо, освобожденное от ферментов брожения, поднимали и гнали работать.
     Так воспитатели наши объяснили нам, можно ли им когда-нибудь в чем-нибудь верить.
     Выдергивали в тюрьму и среди опустевшей на день зоны лагпункта. И через ту четырехметровую сте-ну, через которую забастовка перевалиться не смогла, аресты перепорхнули легко и стали клевать в ук-раинском лагпункте. Как раз накануне назначенной мне операции арестовали и хирурга Янченко, тоже увели в тюрьму.
     Аресты или взятия на этап - это трудно было различить - продолжались теперь уже без первичных предосторожностей. Отправляли куда-то маленькие этапы человек по двадцать - по тридцать. И вдруг 19 февраля стали собирать огромный этап человек в семьсот. Этап особого режима: этапируемых на выходе из лагеря заковывали в наручники. Возмездие судьбы! Украинцы, оберегавшие себя от помощи моска-лям, шли на этот этап еще гуще, чем мы.
     Правда, перед самым их отъездом они салютовали нашей разбитой забастовке. Новый деревообделоч-ный комбинат, сам весь тоже зачем-то из дерева (в Казахстане, где леса нет, а камня много!) - по невы-ясненным причинам (знаю точно, был поджог) загорелся сразу из нескольких мест - и в два часа сгорело три миллиона рублей. Тем, кого везли расстреливать, это было как похороны викинга - древний сканди-навский обычай вместе с героем сжигать и его ладью.
     Я лежу в послеоперационной. В палате я один: такая заваруха, что никого не кладут, замерла больни-ца. Следом за моей комнатой, торцевой в бараке, - избушка морга и в ней уже который день лежит уби-тый доктор Корнфельд, хоронить которого некому и некогда. (Утром и вечером надзиратель, доходя до конца поверки, останавливается перед моей палатой и, чтобы упростить счет, обнимающим движением руки обводит морг и мою палату: "и здесь два". И записывает в дошечку.)
     Павел Боронюк, тоже вызванный на большой этап, прорывается сквозь все кордоны и приходит об-няться со мной на прощание. Не наш один лагерь, но вся вселенная кажется нам сотрясаемою, швыряе-мою бурей. Нас бросает, и нам не внять, что за зоной - все, как прежде, застойно и тихо. Мы чувствуем себя на больших волнах и что-то утопляемое под ногами, и если когда-нибудь увидимся, - это будет со-всем другая страна. А на всякий случай - прощай, друг! Прощайте, друзья!

***

     Потянулся томительный тупой год - последний мой год в Экибастузе и последний сталинский год на Архипелаге. Лишь немногих, подержав в тюрьме и не найдя улик, вернули в зону. А многих-многих, кого мы за эти годы узнали и полюбили, увезли: кого - на новое следствие и суд; кого в изоляцию по нести-раемой галочке на деле (хотя бы арестант давно стал ангелом); кого в джезказганские рудники; и даже был такой этап "психически неполноценных" - запекли туда Кишкина-шутника и устроили врачи моло-дого Володю Гершуни.
     Взамен уехавших выползали из "камеры хранения" по одному стукачи: сперва боязливо, оглядываясь, потом наглей и наглей. Вернулся в зону "сука продажная" Володька Пономарев и вместо простого токаря стал заведующим посылочной. Раздачу драгоценных крох, собранных обездоленными семьями, старый чекист Максименко поручил отъявленному вору!
     Оперуполномоченные опять вызывали к себе в кабинеты сколько хотели и кого хотели. Душная была весна. У кого рога или уши слишком выдавались, спешили нагнуться и спрятать их. Я не вернулся боль-ше на должность бригадира (уже и бригадиров опять хватало), а стал подсобником в литейке. Работать приходилось в тот год много и вот почему. Как единственную уступку после разгрома всех наших просьб и надежд, Управление лагеря дало нам хозрасчет, то есть такую систему, при которой труд, совершен-ный нами, не просто канывал в ненасытное хайло ГУЛага, но оценивался, и 45% его считалось нашим заработком (остальное шло государству). Из этого "заработка" 70% забирал лагерь на содержание кон-воя, собак, колючки, БУРа, оперуполномоченных, офицеров режимных, цензорных и воспитательных, - всего, без чего мы не могли бы жить, - зато оставшиеся тридцать-десять процентов все же записывали на лицевой счет заключенного, и хоть не все эти деньги, но часть их (если ты ни в чем не провинился, не опоздал, не был груб, не разочаровал начальства) можно было по ежемесячным заявлениям переводить в новую лагерную валюту - боны, и эти боны тратить. И так была построена система, что чем больше ты лил пота и отдавал крови, тем ближе ты подходил к тридцати процентам, а если ты горбил недостаточно, то весь труд твой уходил на лагерь, а тебе доставался шиш.
     И большинство - о, это большинство нашей истории, особенно когда его подготавливают изъятиями! - большинство было заглатывающе радо такой уступке хозяев и теперь укладывало свое здоровье на ра-боте, лишь бы купить в ларьке сгущенного молока, маргарина, поганых конфет или в "коммерческой" столовой взять себе второй ужин. А так как расчет руда велся по бригадам, то и всякий кто не хотел ук-ладывать свое здоровье за маргарин - должен был класть его, чтобы товарищи заработали.
     Гораздо чаще прежнего стали возить в зону и кинофильмы. Как всегда в лагерях, в деревнях, в глухих поселках, презирая зрителей, не объявляли названия загодя, - свинье ведь тоже не объявляется заранее, что будет вылито в ее корыто. Все равно заключенные - да не те ли самые, которые зимой так героически держали голодовку?! - теперь толпились, захватывали места за час до того, как еще занавесят окна, нима-ло не беспокоясь, стоит ли этого фильм.
     Хлеба и зрелищ!.. Так старо, что и повторять неудобно...
     Нельзя было упрекнуть людей, что после стольких лет голода они хотят насытиться. Но пока мы на-сыщались здесь - тех товарищей наших, кто изобрел бороться, или кто в январские дни кричал в бараках "не сдадимся!", или даже вовсе ни в чем не замешанных - где-то сейчас судили, одних расстреливали, других увозили на новый срок в закрытые изоляторы, третьих изводили новым и новым следствием, вталкивали для внушения в камеры, испестренные крестами приговоренных к смерти, и какой-нибудь змей-майор, заходя в их камеру, улыбался обещающе: "А, Панин! Помню-помню. Вы проходите по нашему делу, проходите! Мы вас оформим!"
     Прекрасное слово - оформить! Оформить можно на тот свет, и оформить можно на сутки карцера, и выдачу поношенных штанов тоже можно - оформить. Но дверь захлопнулась, змей ушел, улыбаясь зага-дочно, а ты гадай, ты месяц не спи, ты месяц бейся головой о камни - как именно собираются тебя офор-мить?..
     Об этом только рассказывать легко.
     Вдруг собрали в Экибастузе этапик еще человек на двадцать. Странный какой-то этап. Собирали их неспешно, без строгостей, без изоляции - почти так, как собирают на освобождение. Но никому из них не подошел еще конец срока. И не было среди них ни одного заклятого зэка, которого хозяева изводят кар-церами и режимками, нет, это были все хорошие заключенные, на хорошем у начальства счету: все тот же скользкий самоуверенный бригадир авторемонта Михаил Михайлович Генералов, и бригадир станоч-ников хитро-простоватый Белоусов, и инженер-технолог Гультяев, и очень положительный степенный с фигурой государственного деятеля московский конструктор Леонид Райков; и милейший "свой в доску" токарь Женька Милюков с блинно-смазливым лицом; и еще один токарь грузин Кокки Кочерава, боль-шой правдолюб, очень горячий к справедливости перед толпою.
     Куда же их? По составу ясно, что не на штрафной. "Да вас в хорошее место! Да вас расконвоируют!" - говорили им. Но ни у одного ни на минуту не проблеснула радость. Они уныло качали головами, нехотя собирали вещи, почти готовые оставить их здесь, что ли. У них был побитый, паршивый вид. Неужели так полюбили они беспокойный Экибастуз? Они и прощались какими-то неживыми губами, неправдопо-добными интонациями.
     Увезли.
     Не не дали времени их забыть. Через три недели слух: их опять привезли! Назад? Да. Всех? Да... Толь-ко они сидят в штабном бараке и по своим баракам расходиться не хотят.
     Лишь этой черточки не хватало, чтобы завершить экибастузскую трехтысячную забастовку - забас-товка предателей!.. То-то так не хотелось им ехать! В кабинетах следователей, закладывая наших друзей и подписывая иудины протоколы, они надеялись, что келейной тишиной все и кончится. Ведь это деся-тилетиями у нас: политический донос считается документом неоспоримым, и лицо сексота не открыва-ется никогда. Но что-то было в нашей забастовке - необходимость ли оправдаться перед своими высшими? - что заставило хозяев устроить где-то в Караганде большой юридический процесс. И вот этих взяли в один день - и посмотрев друг другу в беспокойные глаза, они узнали о себе и о других, что едут свидетелями на суд. Да ничто б им суд, а знали они ГУЛаговское послевоенное установление: заключен-ный, вызванный по временным надобностям, должен быть возвращен в прежний лагерь. Да им обещали, что в виде исключения оставят их в Караганде! Да какой-то наряд и был выписан, но не так, не правиль-но - и Караганда отказалась.
     И вот они три недели ездили. Их гоняли из столыпинов в пересылки, из пересылок в столыпины, им кричали: "Садись на землю!", их обыскивали, отнимали вещи, гоняли в баню, кормили селедкой и не да-вали воды - все, как изматывают обычных, не благонастроенных зэков. Потом под конвоем их вводили на суд, они еще раз посмотрели в лица тем, на кого донесли, там они забили гвозди в их гробы, навесили замки на их одиночные камеры, домотали им километры лет до новых катушек - и опять через все пере-сылки привезены и, разоблаченные, выброшены в прежний лагерь.
     Они больше не нужны. Доносчик - как перевозчик...
     И, кажется - разве лагерь не замирен? Разве не увезена отсюда почти тысяча человек? Разве мешает им теперь кто-нибудь ходить в кабинет кума?.. А они - нейдут из штаба! Они забастовали - и не хотят в зону! Один Кочерава решается нагло сыграть прежнего правдолюбца, он идет в бригаду и говорит:
     - Нэ знаем, зачем возили! Возили-возили, назад привезли..
     Но на одну только ночь и на один только рассвет хватает его дерзости. На следующий день он убегает в комнату штаба, к своим.
     Э-э, значит не впустую прошло то, что прошло, и не зря легли и сели наши товарищи. Воздух лагеря уже не может быть возвращен в прежнее гнетущее состояние. Подлость реставрирована, но очень не-прочно. О политике в бараках разговаривают свободно. И ни один нарядчик и ни один бригадир не осме-лится пнуть ногой или замахнуться на зэка. Ведь теперь все узнали, как легко делаются ножи и как легко вонзаются под ребрину.
     Наш островок сотрясся - и отпал от Архипелага...
     Но это чувствовали в Экибастузе, едва ли - в Караганде. А в Москве наверняка не чувствовали. На-чался развал системы Особлагов - в одном, другом, третьем месте, - Отец же и Учитель об этом понятия не имел, ему конечно не доложили (да не умел он ни от чего отказываться, и от каторги бы не отказался, пока под ним стул бы не загорелся). Напротив, для новой ли войны, он намечал в 1953 году большую но-вую волну арестов, а для того в 1952 расширял систему Особлагов. И так постановлено было экибастуз-ский лагерь из лаготделения то Степлага, то Песчанлага обратить в головное отделение нового крупного прииртышского Особого лагеря (пока условно названного Дальлагом). И вот сверх уже имевшихся мно-гочисленных рабовладельцев, приехало в Экибастуз целое новое Управление дармоедов, которых мы то-же должны были всех окупить своим трудом.
     Обещали не заставить себя ждать и новые заключенные.

***

     А зараза свободы тем временем передавалась - куда ж было деть ее с Архипелага? Как когда-то дубов-ские привезли ее нам, так теперь наши повезли ее дальше. В ту весну во всех уборных казахстанских пе-ресылок было написано, выскреблено, выдолблено: "Привет борцам Экибастуза!"
     И первое изъятие "центровых мятежников", человек около сорока, и из большого февральского этапа 250 самых "отъявленных" были довезены до Кенгира (поселок Кенгир, а станция Джезказган - 3-го лаг-отделения Степлага, где было и Управление Степлага и сам брюхатый полковник Чечев. Остальных штрафных экибастузцев разделили между 1-м и 2-м отделениями Степлага (Рудник).
     Для устрашения восьми тысяч кенгирских зэков объявлено было, что привезены бандиты. От самой станции до нового здания кенгирской тюрьмы их повели в наручниках. Так закованною легендой вошло наше движение в рабский еще Кенгир, чтоб разбудить и его. Как в Экибастузе год назад, здесь еще гос-подствовали кулак и донос.
     До апреля продержав четверть тысячи наших в тюрьме, начальник Кенгирского лаготделения подпол-ковник Федотов решил, что достаточно они устрашены, и распорядился выводить на работу. По центра-лизованному снабжению было у них 125 пар новеньких никелированных наручников последнего фашистского образца - а, сковывая двоих по одной руке, как раз на 250 человек (этим, наверное, и опре-делилась принятая Кенгиром порция).
     Одна рука свободна - это можно жить! В колонне было уже немало ребят с опытом лагерных тюрьм, тут и тертые беглецы (тут и Тэнно, присоединенный к этапу), знакомые со всеми особенностями наруч-ников, и они разъяснили соседям по колонне, что при одной свободной руке ни черта не стоит эти на-ручники снять - иголкой и даже без иголки.
     Когда подошли к рабочей зоне, надзиратели стали снимать наручники сразу в разных местах колонны, чтоб не умедля начать рабочий день. Тут-то и стали умельцы проворно снимать наручники с себя и с других и прятать под полу: "А у нас уже другой надзиратель снял!" Надзору и в голову не пришло посчи-тать наручники прежде чем запустить колонну, а при входе на рабочий объект ее не обыскивают нико-гда.
     Так в первое же утро наши ребята унесли 23 пары наручников из 125 пар! Здесь, в рабочей зоне, их стали разбивать камнями и молотками, но скоро догадались острей: стали заворачивать их в промаслен-ную бумагу, чтоб сохранились лучше, и вмуровали в стены и фундаменты домов, которые клали в тот день (20-й жилой квартал против Дворца Культуры Кенгира), сопровождая их идеологически несдержан-ными записками: "Потомки! Эти дома строили советские рабы! Вот такие наручники они носили!"
     Надзор клял, ругал бандитов, а на обратную дорогу все же поднес ржавых, старых. Но как ни стерегся он - у входа в жилую зону ребята стащили еще шесть. В два следующих выхода на работу - еще по не-сколько. А каждая пара их стоила 93 рубля.
     И - отказались кенгирские хозяева водить ребят в наручниках.
     В борьбе обретешь ты право свое!
     К маю стали экибастузцев постепенно переводить из тюрьмы в общую зону.
     Теперь надо было обучать кенгирцев уму-разуму. Для начала учинили такой показ: придурка, по праву сунувшегося в ларек без очереди, придушили не до смерти. Довольно было для слуха: что-то новое будет! не такие приехали, как мы. (Нельзя сказать, чтоб до того в джезказганском лагерном гнезде совсем не трогали стукачей, но это не стало направлением. В 1951 г. в тюрьме Рудчика как-то вырвали ключи у надзирателя, открыли нужную камеру и зарезали там Козлаускаса.)
     Теперь создались и в Кенгире подпольные Центры - украинский и "всероссийский". Приготовлены были ножи, маски для рубиловки - и вся сказка началась с начала.
     "Повесился" на решетке в камере Войнилович. Убиты были бригадир Белокопыт и благонамеренный стукач Лифшиц, член реввоенсовета в гражданскую войну на фронте против Дутова. (Лифшиц был бла-гополучным библиотекарем КВЧ на лаготделении Рудник, но слава его шла впереди, и в Кенгире он был зарезан в первый же день по прибытии.) Венгр-комендант зарублен был около бани топорами. И, откры-вая дорожку в "камеру хранения", побежал туда первым Сауер, бывший министр советской Эстонии.
     Но и лагерные хозяева уже знали, что делать. Стены между четырьмя лагпунктами здесь были давно. А теперь придумали окружить своей стеной каждый барак - и восемь тысяч человек в свободное время начали над этим работать. И разгородили каждый барак на четыре несообщающихся секции. И все ма-ленькие зонки и каждая секция брались под замки. Все-таки в идеале надо было разделить весь мир на одиночки!
     Старшина, начальник кенгирской тюрьмы, был профессиональный боксер. Он упражнялся на заклю-ченных, как на грушах. Еще у него в тюрьме изобрели бить молотом через фанеру, чтобы не оставлять следов. (Практические работники МВД, они знали, что без побоев и убийств перевоспитание невозмож-но: и любой практический прокурор был с ними согласен. Но ведь мог наехать и теоретик! - вот из-за этого маловероятного приезда теоретика приходилось подкладывать фанеру.) Один западный украинец, измученный пытками и боясь выдать друзей, повесился. Другие вели себя хуже. И прогорели оба Цен-тра.
     К тому же среди "боевиков" нашлись жадные проходимцы, желавшие не успеха движению, а добра себе. Они требовали, чтобы им дополнительно носили с кухни и еще выделяли "от посылок". <Среди тех, кто идет путем насилия, вероятно, это неизбежно. Думаю, что налетчики Камо, сделав банковские день-ги в партийную кассу, не оставляли свои карманы пустыми. И чтобы руководящий ими Коба остался без денег на вино? Когда в военный коммунизм по всей Советской России запрещено было употребленние вина, держал же он себе в Кремле винный погреб, мало стесняясь.> Это тоже помогло очернить и пре-сечь движение.
     Как будто пресекли. Но присмирели от первой репетиции и стукачи. Все же кенгирская обстановка очистилась.
     Семя было брошено. Однако произрасти ему предстояло не сразу и - иначе.

***

     Хоть и толкуют нам, что личность, мол, истории не кует, особенно если она сопротивляется передо-вому развитию, но вот четверть столетия такая личность крутила нам овечьи хвосты как хотела, и мы даже повизгивать не смели. Теперь говорят: никто ничего не понимал - ни хвост не понимал, ни авангард не понимал, а самая старая гвардия только понимала, но избрала отравиться в углу, застрелиться в дому, на пенсии тихо дожить, только бы не крикнуть нам с трибуны.
     И вот освободительный жребий достался самим нам, малюткам. Вот в Экибастузе, пять тысяч плечей подведя под эти своды и поднапрягшись - трещинку мы все-таки вызвали. Пусть маленькую, пусть изда-ли не заметную, пусть сами больше надорвались - а с трещинок разваливаются пещеры.
     Были волнения и кроме нас, кроме Особлагов, но все кровавое прошлое так заглажено, замазано, за-мыто швабрами, что даже скудный перечень лагерных волнений мне сейчас невозможно установить. Вот узнал случайно, что в 1951 г. в сахалинском ИТЛовском лагере Вахрушево была пятидневная голодовка пятисот человек с большим возбуждением и арестными изъятиями - после того как трое беглецов были исколоты штыками у вахты. Известно сильное волнение в Озерлаге после убийства в строю у вахты 8 сентября 1952 года.
     Видно, в начале 50-х годов подошла к кризису сталинская лагерная система и особенно в Особлагах. Еще при жизни Всемогущего стали туземцы рвать свои цепи.
     Не предсказать, как бы это пошло при нем самом. Да вдруг - не по законам экономики, или общества - остановилась медленная старая грязная кровь в жилах низкорослой рябой личности.
     И хотя по Передовой Теории ничто и нисколько от этого не должно было измениться, и не боялись этого те голубые фуражки, хоть и плакали 5 марта за вахтами, и не смели надеяться те черные телогрей-ки, хоть и тренькали на балалайках, доведавшись (их за зону в тот день не выпустили), что траурные марши передают и вывесили флаги с каймой, - а что-то неведомое в подземельи стало сотрясаться, сдви-гаться.
     Правда, концемартовская амнистия 1953 года, прозванная в лагерях "ворошиловской", своим духом вполне была верна покойнику: холить воров и душить политических. Ища популярности у шпаны, она, как крыс, распустила на всю страну, предлагая жителям пострадать, решетки ставить себе на вольные окна, а милиции - заново вылавливать всех, прежде выловленных. Пятьдесят же Восьмую она освободила в привычной пропорции: на 2-м лагпункте Кенгира из трех тысяч человек освободилось... трое.
     Такая амнистия могла убедить каторгу только в одном: смерть Сталина ничего не меняет. Пощады им как не было, так и не будет. И если они хотят жить на земле, то надо бороться!
     И в 1953 году лагерные волнения продолжались в разных местах - заварушки помельче, вроде 12-го лагпункта Карлага: и крупное восстание в Горлаге (Норильск), о котором сейчас была бы отдельная гла-ва, если бы хоть какой-нибудь был у нас материал. Но никакого.
     Однако, не впустую прошла смерть тирана. Неведомо отчего что-то скрытое где-то сдвигалось, сдви-галось - и вдруг с жестяным грохотом, как пустое ведро, покатила кубарем еще одна личность - с самой верхушки лестницы да в самое навозное болото.
     И все теперь - и авангард, и хвост, и даже гиблые туземцы Архипелага поняли: наступила новая пора.
     Здесь, на Архипелаге, падение Берии было особенно громовым: ведь он был высший Патрон и Наме-стник Архипелага! Офицеры МВД были озадачены, смущены, растеряны. Когда уже объявили по радио, и нельзя было заткнуть этого ужаса назад в репродуктор, а надо было посягнуть снять портреты этого милого ласкового Покровителя со стен Управления Степлага, полковник Чечев сказал дрожащими губа-ми: "Все кончено". (Но он ошибся. Он думал - на следующий день будут судить их всех). <Как приметил Ключевский, на следующий день после освобождения (Указ о вольностях 18 февраля 1762 г.) освободили и крестьян (19 февраля 1861 г.) - да только через 99 лет!> В офицерах и надзирателях проявилась неуве-ренность, даже растерянность, остро замечаемая арестантами. Начальник режима 3-го кенгирского лаг-пункта, от которого зэки взгляда доброго никогда не видели, вдруг пришел на работу к режимной бригаде, сел и стал угощать режимников папиросами. (Ему надо было рассмотреть, что за искры пробе-гают в этой мутной стихии и какой опасности от них ждать.) "Ну, что? - насмешливо спросили его. - Ваш главный-то начальник - враг народа?" - "Да, получилось", - сокрушился режимный офицер. - "Да ведь правая рука Сталина! - скалились режимники. - Выходит - и Сталин проглядел?" "Да-а-а... - дружески ка-лякал офицер. - Ну что ж, ребята, может, освобождать будут, подождите..."
     Берия пал, а пятно берианцев он оставил в наследство своим верным Органам. Если до сих пор ни один заключенный, ни один вольный не смел без риска смерти даже помыслом усомниться в кристально-сти любого офицера МВД, то теперь достаточно было налепить гаду "берианца" - и он уже был беззащи-тен!
     В Речлаге (Воркута) в июне 1953 г. совпало: большое возбуждение от смещения Берии и приход из Караганды и Тайшета эшелонов мятежников (большей частью западных украинцев). К этому времени еще была Воркута рабски-забита, и приехавшие зэки изумили местных своей непримиримостью и смело-стью.
     И весь тот путь, который долгими месяцами проходили мы, здесь был пройден в месяц. 22 июля за-бастовали цем-завод, строительство ТЭЦ-2, шахты 7-я, 29-я и 6-я. Объекты видели друг друга - как пре-кращаются работы, останавливаются колеса шахтных копров. Уже не повторяли экибастузской ошибки - не голодали. Надзор сразу весь сбежал из зон, однако - отдай пайку, начальничек! - каждый день подво-зили к зонам продукты и вталкивали в ворота. (Я думаю, из-за падения Берии они стали такие исполни-тельные, а то бы вымаривали.) В бастующих зонах создались забастовочные комитеты, установился "ре-волюционный порядок", столовая сразу перестала воровать и на том же пайке пища заметно улучшилась. На 7-й шахте вывесили красный флаг, на 29-й, в сторону близкой железной дороги... портреты членов Политбюро.. А что было им вывешивать?.. А что требовать?.. Требовали снять номера, решетки и замки - но сами не снимали, сами не срывали. Требовали переписки, свиданий, пересмотра дел.
     Уговаривали бастующих только первый день. Потом неделю никто не приходил, но на вышках уста-новили пулеметы и оцепили бастующие зоны сторожевым охранением. Надо думать, сновали чины в Москву и из Москвы назад, нелегко было в новой обстановке понять, что правильно. Через неделю зоны стали обходить генерал Масленников, начальник Речлага генерал Деревянко, генеральный прокурор Ру-денко в сопровождении множества офицеров (до сорока). К этой блестящей свите всех собирали на ла-герный плац. Заключенные сидели на земле, генералы стояли и ругали их за саботаж, за "безобразия". Тут же оговаривались, что "некоторые требования имеют основания" ("номера можете снять", о решетках "дана команда"). Но - немедленно приступить к работе: "стране нужен уголь!" На 7-й шахте кто-то крик-нул сзади: "а нам нужна - свобода, пошел ты на ...!" - и стали заключенные подниматься с земли и расхо-диться, оставив генералитет. <По другим рассказам где-то так и вывесили: "Нам - свободу, Родине - угля!" Ведь "нам свободу!" - это уже крамола, скорей добавляют извинительно: "родине - угля".>
     Тут же срывали номера, начали выламывать и решетки. Однако, уже возник раскол, и дух упал: мо-жет, хватит? большего не добьемся. Ночной развод уже частично вышел, утренний полностью. Заверте-лись колеса копров, и, глядя друг на друга, объекты возобновляли работу.
     А 29-я шахта - за горой, и она не видела остальных. Ей объявили, что все уже приступили к работе - 29-я не поверила и не пошла. Конечно, не составляло труда взять от нее делегатов, свозить на другие шахты. Но это было бы унизительное цацканье с заключенными, да и жаждали генералы пролить кровь: без крови не победа, без крови не будет этим скотам науки.
     1 августа 11 грузовиков с солдатами проехали к 29-й шахте. Заключенных вызвали на плац, к воротам. С другой стороны ворот сгустились солдаты. "Выходите на работу - или примем жестокие меры!"
     Без пояснений - какие. Смотрите на автоматы. Молчание. Движение людских молекул в толпе. Зачем же погибать? Особенно - краткосрочникам... У кого остался год-два, те толкаются вперед. Но решитель-нее их пробиваются другие - и в первом ряду, схватясь руками, сплетают оцепление против штрейк-брехеров. Толпа в нерешительности. Офицер пытается разорвать цепь, его ударяют железным прутом. Генерал Деревянко отходит в сторону и дает команду "огонь!". По толпе.
     Три залпа, между ними - пулеметные очереди. Убито 66 человек. (Кто ж убитые? - передние: самые бесстрашные да прежде всех дрогнувшие. Это - закон широкого применения, он и в пословицах.) Ос-тальные бегут. Охрана с палками и прутьями бросается вслед, бьет зэков и выгоняет из зоны.
     Три дня (1-3 августа) - аресты по всем бастовавшим лагпунктам. Но что с ними делать? Притупели Органы от потери кормильца, не разворачиваются на следствие. Опять в эшелоны, опять везти куда-то, развозить заразу дальше. Архипелаг становиться тесен.
     Для оставшихся - штрафной режим.
     На крышах бараков 29-й шахты появилось много латок из драни - это залатаны дыры от солдатских пуль, направленных выше толпы. Безымянные солдаты, не хотевшие стать убийцами.
     Но довольно и тех, что били в мишень.
     Близ терриконика 29-й шахты кто-то в хрущевские времена поставил у братской могилы крест - с вы-соким стволом, как телеграфный столб. Потом его валили. И кто-то ставил вновь.
     Не знаю, стоит ли сейчас.

Глава 12

Сорок дней Кенгира

     Но в падении Берии была для Особлагов и другая сторона: оно обнадежило и тем сбило, смутило, ос-лабило каторгу. Зазеленели надежды на скорые перемены - и отпала у каторжан охота гоняться за стука-чами, садиться за них в тюрьму, бастовать, бунтовать. Злость прошла. Все и без того, кажется, шло к лучшему, надо было только подождать.
     И еще такая сторона: погоны с голубой окаемкой (но без авиационной птички), до сей поры самые почетные, самые несомненные во всех Вооруженных Силах, - вдруг понесли на себе как бы печать поро-ка и не только в глазах заключенных или их родственников (шут бы с ними) - но не в глазах ли и прави-тельства?
     В том роковом 1953 году с офицеров МВД сняли вторую зарплату ("за звездочки"), то есть они стали получать только один оклад со стажными и полярными надбавками, ну и премиальные, конечно. Это был большой удар по карману, но еще больший по будущему: значит, мы становимся не нужны?
     Именно из-за того, что пал Берия, охранное министерство должно было срочно и въявь доказать свою преданность и нужность. Но как?
     Те мятежи, которые до сих пор казались охранникам угрозой, теперь замерцали спасением: побольше бы волнений, беспорядков, чтоб надо было принимать меры. И не будет сокращения ни штатов, ни зар-плат.
     Меньше чем за год несколько раз кенгирский конвой стрелял по невинным. Шел случай за случаем; и не могло это быть непреднамеренным. <Очевидно, такое же ускорение событиям придало лагерное руко-водство и в других местах, например, в Норильске.>
     Застрелили ту девушку Лиду с растворомешалки, которая повесила чулки сушить на предзоннике.
     Подстрелили старого китайца - в Кенгире не помнили его имени, по-русски китаец почти не говорил, все знали его переваливающуюся фигуру - с трубкой в зубах и лицо старого лешего. Конвоир подозвал его к вышке, бросил ему пачку махорки у самого предзонника, а когда китаец потянулся взять - выстре-лил, ранил.
     Такой же случай, но конвоир с вышки бросил патроны, велел заключенному собрать и застрелил его.
     Затем известный случай стрельбы разрывными пулями по колонне, пришедшей с обогатительнлой фабрики, когда вынесли 16 раненых. (А еще десятка два скрыли свои легкие ранения от регистрации и возможного наказания.)
     Тут зэки не смолчали - повторилась история Экибастуза: 3-й лагпункт Кенгира три дня не выходил на работу (но еду принимал), требуя судить виновных.
     Приехала комиссия и уговорила, что виновных будут судить (как будто зэков позовут на суд, и они проверят!..) Вышли на работу.
     Но в феврале 1954 года на Деревообделочном застрелили еще одного - "евангелиста", как запомнил весь Кенгир (кажется: Александр Сысоев). Этот человек отсидел из своей десятки 9 лет и 9 месяцев. Ра-бота его была - обмазывать сварочные электроды, он делал это в будке, стоящей близ предзонника. Он вышел оправиться близ будки - и при этом был застрелен с вышки. С вахты поспешно прибежали кон-воиры и стали подтаскивать убитого к предзоннику, как если б он его нарушил. Зэки не выдержали, схватили кирки, лопаты, и отогнали убийц от убитого. (Все это время близ зоны ДОЗа стояла оседланная лошадь оперуполномоченного Беляева - "Бородавки", названного так за бородавку на левой щеке. Капи-тан Беляев был энергичный садист, и вполне в его духе было подстроить все это убийство.)
     Все в зоне ДОЗа взволновалось. Заключенные сказали, что убитого понесут на лагпункт на плечах. Офицеры лагеря не разрешили. "За что убили?" - кричали им. Объяснение у хозяев уже было готово: ви-новат убитый сам - он первый стал бросать камнями в вышку. (Успели ли они прочесть хоть личную кар-точку убитого? - что ему три месяца осталось и что он евангелист?..)
     Возвращение в зону было мрачно и напоминало, что идет не о шутках. Там и сям в снегу лежали пу-леметчики, готовые к стрельбе (уже кенгирцам известно было, что - слишком готовые...) Пулеметчики дежурили и на крышах конвойного городка.
     Это было опять все на том же 3-м лагпункте, который знал уже 16 раненых за один раз. И хотя нынче был всего только один убитый, но наросло чувство незащищенности, обреченности, безвыходности: вот и год уже прочти прошел после смерти Сталина, а псы его не изменились. И не изменилось вообще ни-что.
     Вечером после ужина сделано было так. В секции вдруг выключался свет и от входной двери кто-то невидимый говорил: "Братцы! До каких пор будем строить, а взамен получать пули? Завтра на работу не выходим!" И так секция за секцией, барак за бараком.
     Брошена была записка через стену и во второй лагпункт. Опыт уже был, и обдумано раньше не раз, сумели объявить и там. На 2-м лагпункте, многонациональном, перевешивали десятилетники, и у многих сроки шли к концу - однако они присоединились.
     Утром мужские лагпункты - 3-й и 2-й, на работу не вышли.
     Такая повадка - бастовать, а от казенной пайки и хлебова не отказываться, все больше начинала по-ниматься арестантами, но все меньше - их хозяевами. Придумали: надзор и конвой вошли без оружия в забастовавшие лагпункты, в бараки, и вдвоем берясь за одного зэка - выталкивали, выпирали его из барака. (Система слишком гуманная, так пристально нянчиться с ворами, а не с врагами народа. Но после расстрела Берии никто из генералов и полковников не отваживался первый отдать приказ стрелять по зоне из пулеметов.) Этот труд, однако, себя не оправдал: заключенные шли в уборную, слонялись по зоне, только не на развод.
     Два дня так они выстояли.
     Простая мысль - наказать конвоира, который убил евангелиста, совсем не казалась хозяевам ни про-стой, ни правильной. Вместо этого в ночь со второго дня забастовки на третий ходил по баракам уверен-ный в своей безопасности и всех будя бесцеремонно, полковник из Караганды с большой свитой: "Долго думаете волынку тянуть?" <Слово "волынка" очень прижилось в официальном языке после берлинских волнений в июне 1953 года. Если простые люди где-нибудь в Бельгии добиваются прыжка зарплаты, это называется "справедливый гнев народа", если простые люди у нас добиваются черного хлеба - это "во-лынка".> И наугад, никого не зная тут, тыкал пальцем: "Ты - выходи!.. Ты - выходи!.. Ты! - выходи!" И этих случайных людей этот доблестный волевой распорядитель отправлял в тюрьму, полагая в том самый разумный ответ на волынку. Вилл Розенберг, латыш, видя эту бессмысленную расправу, сказал полков-нику: "И я пойду!" - "Иди!" - охотно согласился полковник. Он даже не понял, наверно, что это был - про-тест, и против чего тут можно было протестовать.
     В ту же ночь было объявлено, что демократия с питанием кончена и невышедшие на работу будут по-лучать штрафной паек. 2-й лагпункт утром вышел на работу. 3-й не вышел еще и в третье утро. Теперь к ним применили ту же тактику выталкивания, но уже увеличенными силами: мобилизованы были все офицеры, какие только служили в Кенгире или съехались туда на помощь и с комиссиями. Офицеры во множестве входили в намеченный барак, ослепляя арестантов мельканием папах и блеском погонов, пробирались, нагнувшись, между вагонками и, не гнушаясь, садились своими чистыми брюками на гряз-ные арестантские подушки из стружек: "Ну, подвинься, подвинься, ты же видишь, я подполковник!" И дальше так, подбоченясь и пересаживаясь, выталкивали обладателя матраца в проход, а там его за рукава подхватывали надзиратели, толкали к разводу, а тех, кто и тут еще слишком упирался - в тюрьму. (Огра-ниченный объем двух кенгирских тюрем очень стеснял командование - туда помешалось лишь около по-лутысячи человек.)
     Так забастовка была пересилена, не щадя офицерской чести и привилегий. Эта жертва вынуждалась двойственным временем. Непонятно было, что же надо? и опасно было ошибиться! Перестаравшись и расстреляв толпу, можно было оказаться подручным Берии. Но не достаравшись и не вытолкнув энер-гично на работу, можно было оказаться его же подручным. <Полковник Чечев, например, не вынес этой головоломки. После февральских событий он ушел в отпуск, затем след его мы теряем - и обнаруживаем уже персональным пенсионером в Караганде. - Не знаем, как скоро ушел из Озерлага его начальник пол-ковник Евсигнеев. "Замечательный руководитель... скромный товарищ", он стал заместителем начальни-ка Братской ГЭС. (У Евтушенко не отражено.)> К тому же личным и массовым своим участием в подавлении забастовки офицеры МВД как никогда доказали и нужность своих погонов для защиты свя-того порядка, и несокрушаемость штатов, и индивидуальную отвагу.
     Применены были и все проверенные ранее способы. В марте-апреле несколько этапов отправили в другие лагеря. (Поползла зараза дальше!) Человек семьдесят (среди них и Тэнно) были отправлены в за-крытые тюрьмы с классической формулировкой: "все меры исправления исчерпаны, разлагающе влияет на заключенных, содержанию в лагере не подлежит". Списки отправленных в закрытые тюрьмы были для устрашения вывешены в лагере. А для того, чтобы хозрасчет, как некий лагерный НЭП, лучше бы заменял заключенным свободу и справедливость, - в ларьки, до того времени скудные, навезли широкий набор продуктов. И даже - о, невозможность! - выдали заключенным аванс, чтобы эти продукты брать. (ГУЛаг верил туземцу в долг! - это небывало!)
     Так второй раз нараставшее здесь, в Кенгире, не дойдя до назреву, рассасывалось.
     Но тут хозяева двинули лишку. Они потянулись за своей главной дубинкой против Пятьдесят Восьмой - за блатными! (Ну, а в самом деле! - зачем же пачкать руки и погоны, когда есть социально-близкие?)
     Перед первомайскими праздниками в 3-й мятежный лагппункт, уже сами отказываясь от принципов Особлагов, уже сами признавая, что невозможно политических содержать беспримесно и дать им себя понять, - хозяева привезли и разместили 650 воров, частично и бытовиков (в том числе много малоле-ток). "Прибывает здоровый контингент! - злорадно предупреждали они Пятьдесят Восьмую. - Теперь вы не шелохнееесь". А к привезенным ворам воззвали: "Вы у нас наведете порядок!"
     И хорошо понятно было хозяевам, с чего нужно порядок начинать: чтоб воровали, чтоб жили за счет других, и так бы поселилась всеобщая разрозненность. И улыбаться только ворам, когда те, услышав, что есть рядом и женский лагпункт, уже канючили в развязной своей манере: "Покажи нам баб, начальни-чек!"
     Но вот он, непредсказуемый ход человеческих чувств и общественных движений! Впрыснув в Третий кенгирский лагпункт лошадиную дозу этого испытанного трупного яда, хозяева получили не замиренный лагерь, а самый крупный мятеж в истории Архипелага ГУЛага!

***

     Как ни огорожены, как ни разбросаны по видимости островки Архипелага, они через пересылки жи-вут одним воздухом, и общие протекают в них соки. И потому резня стукачей, голодовки, забастовки, волнения в Особлагах не остались для воров неизвестными. И вот говорят, что к 54-му году на пересыл-ках стало заметно, что воры зауважали каторжан.
     И если это так - что же мешало нам добиться воровского "уважения" - раньше? Все двадцатые, все тридцатые, все сороковые годы мы, Укропы Помидоровичи и Фан Фанычи, так озабоченные своей соб-ственной общемировой ценностью и содержимым своего сидора, и своими еще не отнятыми ботинками или брюками - мы держали себя перед ворами как персонажи юмористические: когда они грабили наших соседей, таких же общемировых интеллектуалов, мы отводили стыдливо глаза и жались в своем уголке; а когда подчеловеки эти переходили расправляться с нами, мы также разумеется не ждали помощи от со-седей, мы услужлииво отдавали этим образинам все, лишь бы нам не откусили голову. Да, наши умы бы-ли заняты не тем и сердца приготовлены не к этому! Мы никак не ждали еще этого жестокого низкого врага! Мы терзались извивами русской истории, а к смерти готовы были только публичной, вкрасне, на виду у целого мира и только спасая сразу все человечество. А может быть на мудрость нашу довольно было самой простой простоты. Может быть с первого шага по первой пересыльной камере мы должны были быть готовы все, кто тут есть, получить ножи между ребрами и слечь в сыром углу, на парашной слизи, в презренной потасовке с этими крысо-людьми, которым на загрызание бросили нас Голубые. И тогда-то, быть может, раньше, выше и даже с ворами этими об руку разнесли бы в щепки сталинские ла-геря? В самом деле, за что было ворам нас уважать?..
     Так вот, приехавшие в Кенгир воры уже слышали немного, уже ожидали, что дух боевой на каторге есть. И прежде чем они осмотрелись и прежде чем слизались с начальством, - пришли к паханам выдер-жанные широкоплечие хлопцы, сели поговорить о жизни и сказали им так: "Мы - представители. Какая в Особых лагерях идет рубиловка - вы слышали, а не слышали - расскажем. Ножи теперь делать мы уме-ем не хуже ваших. Вас - шестьсот человек, нас - две тысячи шестьсот. Вы - думайте и выбирайте. Если будете нас давить - мы вас перережем."
     Вот этот-то шаг и был мудр и нужен был давно! - повернуться против блатных всем острием! увидеть в них - главных врагов!
     Конечно, Голубым только и было надо, чтобы такая свалка началась. Но прикинули воры, что против осмелевшей Пятьдесят Восьмой один к четырем идти им не стоит. Покровители - все-таки за зоной, да и хрена ли в этих покровителях? Разве воры их когда-нибудь уважали? А союз, который предлагали хлопцы - был веселой небывалой авантюрой, да еще кажется открывал и дорожку - через забор в женскую зону.
     И ответили воры: "Нет, мы умнее стали. Мы будем с мужиками вместе!"
     Эта конференция не записана в историю, и имена участников ее не сохранились в протоколах. А жаль. Ребята были умные.

***

     Еще в первых же карантинных бараках здоровый контингент отметил свое новоселье тем, что из тум-бочек и вагонок развел костры на цементном полу, выпуская дым в окна. Несогласие же свое с запирани-ем бараков они выразили, забивая щепками скважины замков.
     Две недели воры вели себя как на курорте: выходили на работу, загорали, не работали. О штрафном пайке начальство, конечно, и не помышляло, но при всех светлых ожиданиях и зарплату выписывать во-рам было не из каких сумм. Однако появились у воров боны, они приходили в ларек и покупали. Обна-дежилось начальство, что здоровый элемент начинает-таки воровать. Но, плохо осведомленное, оно ошиблось: среди политических прошел сбор на выручку воров (это тоже было, наверно, частью конвен-ции, иначе ворам неинтересно), оттуда у них были и боны! Случай слишком небывалый, чтоб хозяева могли о нем догадаться!
     Вероятно, новизна и необычность игры очень занимала блатных, особенно малолеток: вдруг отно-ситься к "фашистам" вежливо, не входить без разрешения в их секции, не садиться без приглашения на вагонки.
     Париж прошлого века называл своих блатных (а у него, видимо, их хватало), сведенных в гвардию, - мобили. Очень верно схвачено! Это племя такое мобильное, что оно разрывает оболочку повседневной косной жизни, оно никак не может в ней заключаться в покое. Установлено было не воровать, неэтично было вкалывать на казенной работе - но что-то же надо было делать! Воровской молодняк развлекался тем, что срывал с надзирателей фуражки, во время вечерней проверки джигитовал по крышам бараков и через высокую стену из 3-го лагпункта во 2-й, сбивал счет, свистел, улюлюкал, ночами пугал вышки. Они бы дальше и на женский лагпункт полезли, но по пути был охраняемый хоздвор.
     Когда режимные офицеры, или воспитатели, или оперуполномоченные заходили на дружеское собе-седование в барак блатных, воришки-малолетки оскорбляли их лучшие чувства тем, что в разговоре вытаскивали из их карманов записные книжки, кошельки, или с верхних нар вдруг оборачивали куму фуражку козырьком на затылок - небывалое для ГУЛага обращение! - но и обстановка сложилась невиданная! Воры и раньше всегда считали своих гулаговских отцов - дураками, они тем больше презирали их всегда, чем те индюшачее верили в успехи перековки, они до хохота презирали их, выходя на трибуну или перед микрофон рассказать о начале новой жизни с тачкою в руках. Но до сих пор не надо было с ними ссориться. А сейчас конвенция с политическими направляла освободившиеся силы блатных как раз против хозяев.
     Так, имея низкий административный рассудок и лишенные высокого человеческого разума, гулагов-ские власти сами подготовили кенгирский взрыв: сперва бессмысленными застрелами, потом - вливом воровского горючего в этот накаленный воздух.
     События шли необратимо. Нельзя было политическим не предложить ворам войны или союза. Нельзя было ворам отказываться от союза. А установленному союзу нельзя было коснеть - он бы распался и от-крылась бы внутренняя война.
     Надо было начинать, что-нибудь, но начинать! А так как начинателей, если они из Пятьдесят Вось-мой, подвешивают потом в веревочных петлях, а если они воры - только журят на политбеседах, то воры и предложили: мы - начнем, а вы - поддержите!
     Заметим, что все кенгирское лагерное отделение представляло собой единый прямоугольник с общей внешней зоной, внутри которой, поперек длины, нарезаны были внутренние зоны: сперва 1-го лагпункта (женского), потом хоздвора (о его индустриальной мощи мы говорили), потом 2-го лагпункта, потом 3-го, а потом - тюремного, где стояли две тюрьмы - старая и новая, и куда сажали не только лагерников, но и вольных жителей поселка.
     Естественной первой целью было - взять хозяйственный двор, где располагались также и все продо-вольственные склады лагеря. Операцию начали днем в нерабочее воскресенье 16 мая 1954 года. Сперва все мобили влезли на крыши своих бараков и усеяли стену между 3-м и 2-м лагпунктами. Потом по ко-манде паханов, оставшихся на высотах, они с палками в руках спрыгивали во 2-й лагпункт, там выстрои-лись в колонну и так строем пошли по линейке. А линейка вела по оси 2-го лагпункта - к железным воротам хоздвора, в которые и упирались.
     Все эти ничуть не скрываемые действия заняли какое-то время, за которое надзор успел сорганизо-ваться и получить инструкции. И вот интересно! - надзиратели стали бегать по баракам Пятьдесят Вось-мой и к ним, тридцать пять лет давимым, как мразь, взывать: "Ребята! Смотрите! Воры идут ломать женскую зону! Они идут насиловать ваших жен и дочерей! Выходите не помощь! Отобьем их!" Но уговор был уговор, и кто рванулся, о нем не зная, того остановили. Хотя очень вероятно, что при виде котлет коты не выдерживают условий конвенции, - надзор не нашел себе помощников из Пятьдесят Восьмой.
     Уж как там защищал бы надзор от своих любимцев женскую зону - неизвестно, но прежде предстояло ему защитить склады хоздвора. И ворота хоздвора распахнулись, и навстречу наступающим вышел взвод безоружных солдат, а сзади ими руководил Бородавка-Беляев, который то ли от усердия оказался в вос-кресенье в зоне, то ли потому что дежурил. Солдаты стали отталкивать мобилей, нарушили их строй. Не применяя дрынов, воры стали отступать к своему 3-му лагпункту и карабкаться снова на стену, а со сте-ны их резерв бросал в солдат камнями и саманами, прикрывая отступление.
     Разумеется, никаких арестов среди воров не последовало. Все еще видя в этом лишь резвую шалость, начальство дало лагерному воскресенью спокойно течь к отбою. Без приключений был роздан обед, а вечером с темнотою близ столовой 2-го лагпункта стали, как в летнем кинотеатре, показывать фильм "Римский-Корсаков".
     Но отважный композитор не успел еще уволиться из консерватории, протестуя против гонений на сво-боду, как зазвенели от камней фонари на зоне: мобили били по ним из рогаток, гася освещение зоны. Уже их полно тут сновало в темноте по 2-му лагпункту, и заливчатые их разбойничьи свисты резали воз-дух. Бревном они рассадили ворота хоздвора, хлынули туда, а оттуда рельсом сделали пролом и в жен-скую зону. (Были с ними и молодые из Пятьдесят Восьмой).
     При свете боевых ракет, запускаемых с вышек, все тот же опер капитан Беляев ворвался в хоздвор из-вне, через его вахту, со взводом автоматчиков и - впервые в истории ГУЛага! - открыл огонь по социаль-но-близким! Были убитые и несколько десятков раненых. А еще - бежали сзади краснопогонники со штыками и докалывали раненых. А еще сзади, по разделению карательного труда, принятому уже в Эки-бастузе, и в Норильске, и на Воркуте, бежали надзиратели с железными ломами и этими ломами досмер-ти добивали раненых. (В ту ночь в больнице второго лагпункта засветилась операционная, и заключенный хирург испанец Фустер оперировал.)
     Хоздвор теперь был прочно занят карателями, пулеметчики там расставились. А 2-й лагпункт (мобили сыграли свою увертюру, теперь вступили политические) соорудил против хозворот барикаду. 2-й и 3-й лагпункты соединились проломом, и больше не было в них надзирателей, не было власти МВД.
     Но что случилось с тем, кто успел прорваться на женский лагпункт и теперь отрезан был там? Собы-тия перемахнули через развязное презрение, с которым блатные оценивают баб. Когда в хоздворе загре-мели выстрелы, то проломившиеся сюда, к женщинам, были уже не жадные добытчики, а - товарищи по судьбе. Женщины спрятали их. На поимку вошли безоружные солдаты, потом - и вооруженные. Женщи-ны мешали им искать и отбивались. Солдаты били женщин кулаками и прикладами, таскали и в тюрьму (в жензоне была предусмотрительно своя тюрьма), а в иных мужчин стреляли.
     Испытывая недостаток карательного состава, командование ввело в женскую зону "чернопогонников" - солдат строительного батальона, стоявшего в Кенгире. Однако солдаты стройбата отказались от не-солдатского дела! - и пришлось их увести.
     А между тем именно здесь, в женской зоне, было главное политическое оправдание, которым перед своими высшими могли защититься каратели! Они вовсе не были простаками! Прочли ли они где-нибудь такое или придумали, но в понедельник впустили в женскую зону фотографов и двух-трех своих верзил, переодетых в заключенных. Подставные морды стали терзать женщин, а фотографы фотографировать. Вот от какого произвола защищая слабых женщин, капитан Беляев вынужден был открыть огонь!
     В утренние часы понедельника напряженность сгустилась над баррикадой и проломленными ворота-ми хоздвора. В хоздворе лежали неубранные трупы. Пулеметчики лежали за пулеметами, направленными на те же все ворота.
     В освобожденных мужских зонах ломали вагонки на оружие, делали щиты из досок, из матрацев. Че-рез баррикаду кричали палачам, а те отвечали. Что-то должно было сдвинуться, положение было неус-тойчиво слишком. Зэки на баррикаде готовы были и сами идти в атаку. Несколько исхудалых сняли рубахи, поднялись на баррикаде и, показывая пулеметчикам свои костлявые груди и ребра, кричали: "Ну, стреляете, что же! Бейте по отцам! Добивайте!"
     И вдруг на хоздвор к офицеру прибежал с запиской боец. Офицер распорядился взять трупы, и вместе с ними краснопогонники покинули хоздвор.
     Минут пять на баррикаде было молчание и недоверие. Потом первые зэки осторожно заглянули в хоз-двор. Он был пуст, только валялись там и здесь лагерные черные картузики убитых с нашитыми лоску-тиками номеров.
     (Позже узнали, что очистить хоздвор приказал министр внутренних дел Казахстана, он только что прилетел из Алма-Аты. Унесенные трупы отвезли в степь и закопали, чтоб устранить экспертизу, если ее потом потребуют.)
     Покатилось "Ура-а-а!.. Ура-а-а.." - и хлынули в хоздвор и дальше в женскую тюрьму - и все соедини-лось! Все было свободно внутри главной зоны! - только 4-й тюремный лагпункт оставался тюрьмой.
     На всех вышках стало по четыре краснопогонника! - было кому в уши вбирать оскорбления! Против вышек собирались и кричали им (а женщины, конечно, больше всех): "Вы - хуже фашистов!.. Кровопий-цы!.. Убийцы!.."
     Обнаружился, конечно, в лагере священник и не один, и в морге уже служили панихидную службу по убитым и умершим от ран.
     Что за ощущения могут быть те, которые рвут грудь восьми тысячам человек, все время и давеча и только что бывших разобщенными рабами - и вот соединившихся и освободившихся, не по-настоящему хотя бы, но даже в прямоугольнике этих стен, под взглядами этих счетверенных конвоиров?! Экибастуз-ское голодное лежание в запертых бараках - и то ощущалось прикосновением к свободе! А тут - Февраль-ская революция! Столько подавленное - и вот прорвавшееся братство людей! И мы любим блатных! И блатные любят нас! (Да куда денешься, кровью скрепили! Да ведь они от своего закона отошли!) И еще больше, конечно, мы любим женщин, которые вот опять рядом с нами, как полагается в человечестве, и сестры наши по судьбе!
     В столовой прокламации: "Вооружайся, чем можешь, и нападай на войска первый!" На кусках газет (другой бумаги нет) черными или цветными буквами самые горячие уже вывели в спешке свои лозунги: "Хлопцы, бейте чекистов!" "Смерть стукачам, чекистским холуям!" В одном-другом-третьем месте лаге-ря, только успевай - митинги, ораторы! И каждый предлагает свое! Думай - тебе думать разрешено - за кого ты? Какие выставить требования? Чего мы хотим? Под суд Беляева! - это понятно! Под суд убийц! - это понятно. А дальше?.. Не запирать бараков, снять номера! - а дальше?..
     А дальше - самое страшное: для чего это начато и чего мы хотим? Мы хотим, конечно, свободы, од-ной свободы! - но кто ж нам ее даст? Те суды, которые нас осудили - в Москве. И пока мы недовольны Степлагом или Карагандой, с нами еще разговаривают. Но если мы скажем, что недовольны Москвой... нас всех в этой степи закопают.
     А тогда - чего мы хотим? Проламывать стены? Разбегаться в пустыню?..
     Часы свободы! Пуды цепей свалились с рук и плеч! Нет, все равно не жаль! - этот день стоил того!
     А в конце понедельника в бушующий лагерь приходит делегация от начальства. Делегация вполне благожелательна, они не смотрят зверьми, они без автоматов, да ведь и то сказать - они же не подручные кровавого Берии. Мы узнаем, что из Москвы прилетели генералы - гулаговский Бочков, и заместитель генерального прокурора Вавилов. (Они служили и при Берии, но зачем бередить старое?) Они считают, что наши требования вполне справедливы! (Мы сами ахаем: справедливы? Так мы не бунтовщики? Нет-нет, вполне справедливы!) "Виновные в расстреле будут привлечены к ответственности!" - "А за что женщин избили?" - "Женщин избили? - поражается делегация. - Быть этого не может". Аня Михалевич приводит им вереницу избитых женщин. Комиссия растрогана: "Разберемся, разберемся!" - "Звери!" - кричит генералу Люба Бершадская. Еще кричат: "Не запирать бараков!" - "Не будем запирать". - "Снять номера!" - "Обязательно снимем", - уверяет генерал, которого мы в глаза никогда не видели (и не уви-дим). - "Проломы между зонами - пусть остаются! - наглеем мы. - Мы должны общаться!" - "Хорошо, об-щайтесь, - согласен генерал. - Пусть проломы остаются". Так братцы, чего нам еще надо? Мы же победили!! Один день побушевали, порадовались, покипели - и победили! И хотя среди нас качают голо-вами и говорят - обман, обман! - мы верим! Мы верим нашему в общем неплохому начальству! Мы ве-рим потому, что так нам легче всего выйти из положения...
     А что остается угнетенным, если не верить? Быть обманутыми - и снова верить. И снова быть обма-нутыми - и снова верить.
     И во вторник 18 мая все кенгирские лагпункты вышли на работу, примирясь со своими мертвецами.
     И еще в это утро все могло кончиться тихо! Но высокие генералы, собравшиеся в Кенгире, считали бы такой исход своим поражением. Не могли же они серьезно признать правоту заключенных! Не могли же они серьезно наказывать военнослужащих МВД! Их низкий рассудок извлек один только урок: недоста-точно были укреплены межзонные стены! Там надо сделать огневые зоны!
     И в этот день усердное начальство впрягло в работу тех, кто отвык работать годами и десятилетиями: офицеры и надзиратели надевали фартуки: кто знал, как взяться - брал в руки мастерок; солдаты, свобод-ные от вышек, катили тачки, несли носилки; инвалиды, оставшиеся в зонах, подтаскивали и поднимали саманы. И к вечеру заложены были проломы, восстановлены разбитые фонари, вдоль внутренних стен проложены запретные полосы и на концах поставлены часовые с командой: открывать огонь!
     А когда вечером колонны заключенных, отдавших труд дневной государству, входили снова в лагерь, их спешно гнали на ужин, не давая опомниться, чтобы поскорей запереть. По генеральской диспозиции, нужно было выиграть этот первый вечер - вечер слишком явного обмана после вчерашних обещаний, - а там как-нибудь привыкнется и втянется в колею.
     Но раздались перед сумерками те же заливчатые разбойничьи свисты, что и в воскресенье - перекли-кались ими третья и вторая зоны, как на большом хулиганском гуляньи (эти свисты были еще один удач-ный вклад блатных в общее дело). И надзиратели дрогнули, не кончили своих обязанностей и убежали из зон. Один только офицер сплоховал (старший лейтенант интендантской службы Медведев), задержался по своим делам и взят был до утра в плен.
     Лагерь остался за зэками, но они были разделены. По подступившимся к внутренним стенам - вышки открывали пулеметный огонь. Нескольких уложили, нескольких ранили. Фонари опять все перебили из рогаток, но вышки светили ракетами. Вот тут второй зоне пригодился хозофицер: с одним оторванным погоном его привязали к концу стола, выдвинули к предзоннику, и он вопил своим: "Не стреляйте, я здесь! Здесь я, не стреляйте!"
     Длинными столами били по колючке, по свежим столбикам предзонника, но под огнем нельзя было ни проломить стену, ни лезть через нее - значит, надо было подкопаться. Как всегда, в зоне не было ло-пат, кроме пожарных. Пошли в ход поварские ножи, миски.
     В эту ночь, с 18 на 19 мая, прошли подкопами все стены и снова соединили все лагпункты и хоздвор. Теперь вышки перестали стрелять, а инструмента на хоздворе было вдоволь. Вся дневная работа камен-щиков с погонами пошла на смарку. Под кровом ночи ломали предзонники, пробивали стены и расширя-ли проходы, чтобы не стали они западней (в другие дни их сделали шириной метров в двадцать).
     В эту же ночь пробили стену и в 4-й лагпункт, тюремный. Надзорсостав, охранявший тюрьмы, бежал кто к вахте, кто к вышкам, им спускали лестницы. Узники громили следственные кабинеты. Тут были освобождены из тюрьмы и те, кому предстояло стать во главе восстания: бывший полковник Красной армии Капитон Кузнецов (выпускник Фрунзенской академии, уже немолодой; после войны он командо-вал полком в Германии, и кто-то у него сбежал в Западную - за это и получил он срок; а в лагерной тюрьме он сидел "за очернение лагерной действительности" в письмах, отосланных через вольняшек); бывший старший лейтенант Красной армии Глеб Слученков (он был в плену; как некоторые говорят - и власовцем).
     В "новой" тюрьме сидели жители поселка Кенгира, бытовики. Сперва они поняли так, что в стране - всеобщая революция, и с ликованием приняли неожиданную свободу. Но быстро узнав, что революция - слишком местного значения, бытовики лояльно вернулись в свой каменный мешок и безо всякой охраны честно жили там весь срок восстания - лишь за едою ходили в столовую мятежных зэков.
     Мятежных зэков! - которые уже трижды старались оттолкнуть от себя и этот мятеж и эту свободу. Как обращаться с такими дарами, они не знали, и больше боялись их, чем жаждали. Но с неуклонностью мор-ского прибоя их бросало и бросало в этот мятеж.
     Что оставалось им? Верить обещаниям? Снова обманут, это хорошо показали рабовладельцы вчера, да и раньше. Стать на колени? Но они все годы стояли так и не выслужили милости. Проситься сегодня же быть наказанными? - но наказание сегодня, как и через месяц свободной жизни, будет одинаково жесто-ко от тех, чьи суды работают машинно: если четвертаки, так уж всем вкруговую, без пропуска.
     Бежит же беглец, чтоб испытать хоть один день свободной жизни! Так и эти восемь тысяч человек не столько подняли мятеж, сколько бежали в свободу, хоть не надолго! Восемь тысяч человек вдруг из ра-бов стали свободными, и предоставилось им - жить! Привычно ожесточенные лица смягчились до доб-рых улыбок. <Это отметил недоброжелатель Макеев.> Женщины увидели мужчин, и мужчины взяли их за руки. Те, кто переписывались изощренными тайными путями и никогда не видели друг друга - теперь познакомились! Те литовки, чьи браки заключали ксендзы через стену, теперь увидели своих законных по церкви мужей - их брак спустился от Господа на землю! Сектантам и верующим впервые за их жизнь никто не мешал собираться и молиться. Рассеянные по всем зонам одинокие иностранцы теперь находи-ли друг друга и говорили на своем языке об этой странной азиатской революции. Все продовольствие лагеря оказалось в руках заключенных. Никто не гнал на развод и на одиннадцатичасовой рабочий день.
     Над бессонным взбудораженным лагерем, сорвавшим с себя собачьи номера, рассвело утро 19 мая. На проволоках свисали столбики с побитыми фонарями. По траншейным проходам и без них зэки свободно двигались из зоны в зону. Многие надевали свою вольную одежду, взятую из каптерки. Кое-кто из хлоп-цев нахлобучил папахи и кубанки. (Скоро будут и расшитые рубашки, на азиатах - цветные халаты и тюрбаны, серо-черный лагерь расцветет.)
     Ходили по баракам дневальные и звали в большую столовую на выборы Комиссии - комиссии для пе-реговоров с начальством и для самоуправления (так скромно, так боязливо она себя назвала).
     Ее избирали может быть на несколько всего часов, но суждено было ей стать сорокадневным прави-тельством кенгирского лагеря.

***

     Если б это все свершилось на два года раньше, то из одного только страха, чтоб не узнал сам, степла-говское хозяева не стали бы медлить, а отдали б известный приказ - "патронов не жалеть!", и с вышек перестреляли бы всю эту загнанную в стены толпу. И надо ли было бы при этом уложить все восемь ты-сяч или четыре - ничто бы в них не дрогнуло, потому что были они несодрогаемые.
     Но сложность обстановки 1954 года заставляла их мяться. Тот же Вавилов и тот же Бочков ощущали в Москве некоторые новые веяния. Здесь уже постреляно было немало, и сейчас изыскивалось, как при-дать сделанному законный вид. И так создалась заминка, а значит - время для мятежников начать свою независимую новую жизнь.
     В первые же часы предстояло определиться политической линии мятежа, а значит бытию его или не-бытию. Повлечься ли должен был он за теми простосердечными листовками поверх газетных механиче-ских столбцов: "Хлопцы, бейте чекистов"?
     Едва выйдя из тюрьмы - и тут же силою обстоятельств, военной ли хваткой, советами ли друзей или внутренним позывом направляясь к руководству, Капитон Иванович Кузнецов сразу, видимо, принял сторону и понимание немногочисленных и затертых в Кенгире ортодоксов: "Пресечь эту стряпню (лис-товки), пресечь антисоветский и контрреволюционный дух тех, кто хочет воспользоваться нашими со-бытиями!" (Эти выражения я цитирую по записям другого члена Комиссии А. Ф. Макеева об узком разговоре в вещкаптерке Петра Акоева. Ортодоксы кивали Кузнецову: "Да за эти листовки нам всем нач-нут мотать новые сроки".)
     В первые же часы, еще ночные, обходя все бараки и до хрипоты держа там речи, а с утра потом на собрании в столовой и еще позже не раз, полковник Кузнецов, встречая настроения крайние и озлоблен-ность жизней, настолько растоптанных, что им, кажется, уже нечего было терять, повторял и повторял, не уставая:
     - Антисоветчина - была бы наша смерть. Если мы выставим сейчас антисоветские лозунги - нас пода-вят немедленно. Они только и ждут предлога для подавления. При таких листовках они будут иметь пол-ное оправдание расстрелов. Спасение наше - в лояльности. Мы должны разговаривать с московскими представителями как подобает советским гражданам!
     И уже громче потом: "Мы не допустим такого поведения отдельных провокаторов!" (Да впрочем, пока он те речи держал, а на вагонках громко целовались. Не очень-то в речи его и вникали.)
     Это подобно тому, как если бы поезд вез вас не в ту сторону, куда вы хотите, и вы решили бы соско-чить с него - вам пришось бы соскакивать по ходу, а не против. В этом инерция истории. Далеко не все хотели бы так, но разумность такой линии была сразу понята и победила. Очень быстро по легерю были развешаны крупные лозунги, хорошо читаемые с вышек и от вахт:
     "Да здравствует Советская Конституция!"
     "Да здравствует Президиум ЦК!"
     "Да здравствует советская власть!"
     "Требуем приезда члена ЦК и пересмотра наших дел!"
     "Долой убийц-бериевцев!"
     "Жены офицеров Степлага! Вам не стыдно быть еенами убийц?"
     Хотя большинству кенгирцев было отлично ясно, что все миллионные расправы, далекие и близкие, произошли под болотным солнцем этой конституции и утверждены этим составом Политбюро, им ни-чего не оставалось, как писать - да здравствует эта конституция и это Политбюро. И теперь, перечиты-вая лозунги, мятежные арестанты нащупали законную твердость под ногами и стали успокаиваться: движение их - не безнадежно.
     А над столовой, где только прошли выборы, поднялся видный всему поселку флаг. Он висел потом долго: белое поле, черная кайма, а в середине красный санитарный крест. По международному морскому коду флаг этот значил:
     "Терпим бедствие!" На борту - женщины и дети".
     В Комиссию было избрано человек двенадцать во главе с Кузнецовым. Комиссия сразу специализиро-валась и создала отделы:
     - агитации и пропаганды (руководил им литовец Кнопкус, штрафник из Норильска после тамошнего восстания)
     - быта и хозяйства
     - питания
     - внутренней безопасности (Глеб Слученков)
     - военный и
     - технический, пожалуй самый удивительный в этом лагер ном правительстве.
     Бывшему майору Михееву были поручены контакты с начальством. В составе Комиссии был и один из воровских паханов, он тоже чем-то ведал. Были и женщины (очевидно: Шахновская, экономист, пар-тийная, уже седая; Супрун, пожилая учительница из Прикарпатья; Люба Бершадская).
     Вошли ли в эту Комиссию главные подлинные вдохновители восстания? Очевидно, нет. Центры, а особенно украинский (во всем лагере русских было не больше четверти), очевидно остались сами по се-бе. Михаил Келлер, украинский партизан, с 1941-го воевавший то против немцев, то против советских, а в Кенгире публично зарубивший стукача, являлся на заседания Комиссии молчаливым наблюдателем от того штаба.
     Комиссия открыто работала в канцелярии женского лагпункта, но военный отдел вынес свой команд-ный пункт (полевой штаб) в баню 2-го лагпункта. Отделы принялись за работу. Первые дни были осо-бенно оживленными: надо было все придумать и наладить.
     Прежде всего надо было укрепиться. (Михеев, ожидавший неизбежного войскового подавления, был против создания какой-либо обороны. На ней настояли Слученков и Кнопкус.) Много самана образова-лось от широких расчищенных проломов во внутренних стенах. Из этого самана сделали баррикады про-тив всех вахт, т.е. выходов вовне (и входов извне), которые остались во власти охранников и любой из которых в любую минуту мог открыться для пропуска карателей. В достатке нашлись на хоздворе бухты колючей проволоки. Из нее наматывали и разбрасывали на угрожаемых направлениях спирали Бруно. Не упустили кое-где выставить и дощечки: "Осторожно! Минировано!"
     А это была одна из первых затей Технического отдела. Вокруг работы отдела была создана большая таинственность. В захваченном хоздворе Техотдел завел секретные помещения, на входе в которые на-рисованы были череп, скрещенные кости и написано: "Напряжение 100 000 вольт". Туда допускались лишь несколько работающих там человек. Так даже заключенные не стали знать, чем занимается Техот-дел. Очень скоро распространен был слух, что изготовляет он секретное оружие по химической части. Так как и зэкам и хозяевам было хорошо известно, какие умники-инженеры здесь сидят, то легко распро-странилось суеверное убеждение, что они все могут, и даже изобрести такое оружие, какого еще не при-думали в Москве. А уж сделать какие-то мины несчастные, используя реактивы, бывшие на хоздворе - отчего же нет? И так дощечки "минировано" воспринимались серьезно.
     И еще придумано было оружие: ящики с толченым стеклом у входа в каждый барак (засыпать глаза автоматчикам).
     Все бригады сохранились как были, но стали называться взводами, бараки - отрядами, и назначены были командиры отрядов, подчиненные Военному отделу. Начльником всех караулов стал Михаил Кел-лер. По точному графику все угрожаемые места занимали пикеты, особенно усиленные в ночное время. Учитывая ту особенность мужской психологии, что при женщине мужчина не побежит и вообще проявит себя храбрее, пикеты составляли смешанные. А женщин в Кенгире оказалось много не только горластых, но и смелых, особенно среди украинских девушек, которых и было в женском лагпункте большинство.
     Не дожидаясь теперь доброй воли барина, сами начинали снимать оконные решетки с бараков. Пер-вые два дня, пока хозяева не догадались отключить лагерную электросеть, еще работали станки в хоздво-ре и из прутьев этих решеток сделали множество пик, заостряя и обтачивая их концы. Вообще кузня и станочники эти первые дни непрерывно делали оружие: ножи, алебарды-секиры и сабли, особенно из-любленные блатными (к эфесам цепляли бубенчики из цветной кожи). У иных появлялись в руках кисте-ни.
     Вскинув пики над плечами, пикеты шли занимать свои ночные посты. И женские взводы, направляе-мые на ночь в мужскую зону в отведенные для них секции, чтобы по тревоге высыпать навстречу насту-пающим (было наивное предположение, что палачи постесняются давить женщин), шли ощетиненные кончиками пик.
     Это все было бы невозможно, рассыпалось бы от глумления или от похоти, если бы не было овеяно суровым и чистым воздухом мятежа. Пики и сабли были для нашего века игрушечные, но не игрушечной была для этих людей тюрьма в прошлом и тюрьма в будущем. Пики были игрушечные, но хоть их посла-ла судьба! - эту первую возможность защищать свою волю. В пуританском воздухе ранней революции, когда присутствие женщины на баррикаде тоже становится оружием, - мужчины и женщины держались достойно тому и достойно несли свои пики остриями в небо.
     Если кто в эти дни и вел расчеты низменного сладострастия, то - хозяева в голубых погонах там, за зоной. Их расчет был, что предоставленные на неделю сами себе, заключенные захлебнуться в разврате. Они так и изображали это жителям поселка, что заключенные взбунтовались для разврата. (Конечно, че-го другого могло не доставать арестантам в их обеспеченной судьбе?) <После мятежа хозяева не постес-нялись провести повальный медицинский осмотр всех женщин. И обнаружив многих с девственностью, изумлялись: как? чего ж ты смотрела? столько дней вместе!..
     Они судили о событиях на своем уровне.>
     Главный же расчет начальства был, что блатные начнут насиловать женщин, политические вступятся, и пойдет резня. Но и здесь ошиблись психологи МВД! - и это стоит нашего удивления тоже. Все свиде-тельствуют, что воры вели себя как люди, но не в их традиционном значении этого слова, а в нашем. Встречно - и политические и сами женщины относились к ним подчеркнуто дружелюбно, с доверием. А что скрытей того - не относится к нам. Может быть ворам все время помнились и кровавые их жертвы в первое воскресенье.
     Если кенгирскому мятежу можно приписать в чем-то силу, то сила была - в единстве.
     Не посягали воры и на продовольственный склад, что, для знающих, удивительно не менее. Хотя на складе было продуктов на многие месяцы, Комиссия, посовещавшись, решила оставить все прежние нормы на хлеб и другие продукты. Верноподданная боязнь переесть казенный харч и потом отвечать за растрату! Как будто за столько голодных лет государство не задолжало арестантам! Наоборот (вспомина-ет Михеев) каких-то продуктов не доставало за зоной и снабженцы Управления просили отпускать им из лагеря эти продукты. Имелись фрукты из расчета более высоких норм (для вольных!) - и зэки отпускали.
     Лагерная бухгалтерия выписывала продукты в прежней норме, кухня получала, варила, но в новом революционном воздухе не воровала сама, и не являлся посланец от блатных с указанием носить для лю-дей. И не наливалось лишнего черпака придуркам. И вдруг оказалось, что из той же нормы - еды стало заметно больше!
     И если блатные продавали вещи (то есть, награбленные прежде в другом месте), то не являлись тут же по своему обыкновению отбирать их назад. "Теперь не такое время" - говорили они...
     Даже ларьки от местного ОРСа продолжали торговать в зонах. Вольной инкассаторше штаб обещал безопасность. Она без надзирателей допускалась в зону и здесь в сопровождении двух девушек обходила все ларьки и собирала у продавцов их выручку - боны. (Но боны, конечно, скоро кончились, да и новых товаров хозяева в зону не пропускали.)
     В руках у хозяев оставалось еще три вида снабжения зоны: электричество, вода, медикаменты. Возду-хом распоряжались, как известно, не они. Медикаментов не дали в зону за сорок дней ни порошка, ни капли иода. Электричество отрезали дня через два-три. Водопровод - оставили.
     Технический отдел начал борьбу за свет. Сперва придумали крючки на тонкой проволоке забрасывать с силой на внешнюю линию, идущую за лагерной стеной - и так несколько дней воровали ток, пока щу-пальцы не были обнаружены и отрезаны. За это время Техотдел успел испробовать ветряк и отказаться от него и стал на хоздворе (в укрытом месте от прозора с вышек и от низко летающих самолетов У-2) мон-тировать гидроэлектростанцию, работающую от... водопроводного крана. Мотор, бывший на хоздворе, обратили в генератор и так стали питать телефонную лагерную сеть, освещение штаба и... радиопередат-чик! А в бараках светили лучины... Уникальная эта гидростанция работала до последнего дня мятежа.
     В самом начале мятежа генералы приходили в зону как хозяева. Правда, нашелся и Кузнецов: на пер-вые переговоры он велел вынести из морга убитых и громко скомандовал: "Головные уборы - снять!" Об-нажили головы зэки - и генералам тоже пришлось снять военные картузы перед своими жертвами. Но инициатива осталась за гулаговским генералом Бочковым. Одобрив избрание Комиссии ("нельзя ж со всеми сразу разговаривать"), он потребовал, чтоб депутаты на переговорах сперва рассказали о своем следственном деле (и Кузнецов стал длинно и может быть охотно излагать свое); чтобы зэки при выступ-лениях непременно вставали. Когда кто-то сказал: "Заключенные требуют..." Бочков с чувствительно-стью возразил: "Заключенные могут только просить, а не требовать!" И установилась эта форма - "заключенные просят".
     На просьбы заключенных Бочков ответил лекцией о строительстве социализма, небывалом подъеме народного хозяйства, об успехах китайской революции. Самодовольное косое ввинчивание шурупа в мозг, отчего мы всегда слабеем и немеем... Он пришел в зону, чтобы разъяснить, почему применение оружия было правильным (скоро они заявят, что вообще никакой стрельбы по зоне не было, это ложь бандитов, и избиений тоже не было). Он просто изумился, что смеют просить его нарушить "инструкцию о раздельном содержании зэ-ка - зэ-ка". (Они так говорят о своих инструкциях, будто это довечные и до-мировые законы.)
     Вскоре прилетели на "Дугласах" еще новые и более важные генералы: Долгих (будто бы в то время - начальник ГУЛага) и Егоров (зам. министра МВД СССР). Было назначено собрание в столовой, куда со-бралось до двух тысяч заключенных. И Кузнецов скомандовал: "Внимание! Встать! Смирно!", и с поче-том пригласил генералов в президиум, а сам по субординации стоял сбоку. (Иначе вел себя Слученков. Когда из генералов кто-то обронил о врагах здесь, Слученков звонко им ответил: "А кто из вас не оказал-ся враг? Ягода - враг, Ежов - враг, Абакумов - враг, Берия - враг. Откуда мы знаем, что Круглов - луч-ше?")
     Макеев, судя по его записям, составил проект соглашения, по которому начальство обещало бы нико-го не этапировать и не репрессировать, начать расследование, а зэки за то соглашались немедленно при-ступить к работе. Однако когда он и его единомышленники стали ходить по баракам и предлагали принять проект, зэки честили их "лысыми комсомольцами", "уполномоченными по заготовкам" и "чеки-стскими холуями". Особенно враждебно встретили их на женском лагпункте и особенно неприемлемо было для зэков согласиться теперь на разделение мужских и женской зон. (Рассерженный Макеев отве-чал своим возражателям: "А ты подержался за сисю у Параси и думаешь, что кончилась советская власть? Советская власть на своем настоит, все равно!")
     Дни текли. Не спуская с зоны глаз - солдатских с вышек, надзирательских оттуда же (надзиратели, как знающие зэков в лицо, должны были опознавать и запоминать, кто что делает) и даже глаз летчиков (мо-жет быть, с фотосъемкой) - генералы с огорчением должны были заключить, что в зоне нет резни, нет погрома, нет насилий, лагерь сам собой не разваливается, и повода нет вести войска на выручку.
     Лагерь - стоял, и переговоры меняли характер. Золотопогонники в разных сочетаниях продолжали ходить в зону для убеждения и бесед. Их всех пропускали, но приходилось им для этого брать в руки бе-лые флаги, а после вахты хоздвора, главного теперь входа в лагерь, перед баррикадой, сносить обыск, когда какая-нибудь украинская дивчина в телогрейке охлопывала генеральские карманы, нет ли там пис-толета или гранат. Зато штаб мятежников гарантировал им личную безопасность!..
     Генералов проводили там, где можно (конечно, не по секретной зоне хоздвора), и давали им разгова-ривать с зэками и собирали для них большие собрания по лагпунктам. Блеща погонами, хозяева и тут рассаживались в президиумах - как раньше, как ни в чем не бывало.
     Арестанты выпускали ораторов. Но как трудно было говорить! - не только потому, что каждый писал себе этой речью будущий приговор, но и потому, что слишком разошлись знания жизни и представления об истине у серых и голубых, и почти ничем уже нельзя было пронять и просветить эти дородные благо-получные туши, эти лоснящиеся дынные головы. Кажется, очень их рассердил старый ленинградский рабочий, коммунист и участник революции. Он спрашивал их, что будет за коммунизм, если офицеры пасутся на хоздворе, из ворованного с обогатительной фабрики свинца заставляют делать себе дробь для браконьерства; если огороды им копают заключенные; если для начальника лагпункта, когда он моется в бане, расстилаются ковры и играет оркестр.
     Чтоб меньше было такого бестолкового крику, эти собеседования принимали и вид прямых перегово-ров по высокому дипломатическому образцу: в июне как-то поставили в женской зоне долгий столовский стол и по одну сторону на скамье расселись золотопогонники, а позади них стали допущенные для охра-ны автоматчики. По другую сторону стола сели члены Комиссии, и тоже была охрана - очень серьезно стояла она с саблями, пиками и рогатками. А дальше подталпливались зэки - слушать толковище, и под-крикивали. (И стол не был без угощений! - из теплиц хоздвора принесли свежие огурцы, с кухни - квас. Золотопогонники грызли огурцы, не стесняясь...)
     Требования-просьбы восставших были приняты еще в первые два дня и теперь повторялись много-кратно:
     - наказать убийцу евангелиста;
     - наказать всех виновных в убийствах с воскресенья на понедельник в хоздворе;
     - наказать тех, кто избивал женщин;
     - вернуть в лагерь тех товарищей, которые за забастовку незаконно посланы в закрытые тюрьмы;
     - не надевать больше номеров, не ставить на бараки решеток, не запирать бараков;
     - не восстанавливать внутренних стен между лагпунктами;
     - восьмичасовой рабочий день, как у вольных;
     - увеличение оплаты за труд (уж не шла речь о равенстве с вольными),
     - свободная переписка с родственниками и иногда свидания;
     - пересмотр дел.
     И хотя ни одно требование тут не сотрясало устоев и не противоречило конституции (а многие были только - просьба о возврате в старое положение), - но невозможно было хозяевам принять ни мельчайше-го из них, потому что эти подстриженные жирные затылки, эти лысины и фуражки давно отучились при-знавать свою ошибку или вину. И отвратна, и неузнаваема была для них истина, если проялялась она не в секретных инструкциях высших инстанций, а из уст черного народа.
     Но все-таки затянувшееся это сидение восьми тысяч в осаде клало пятно на репутацию генералов, могло испортить их служебное положение, и поэтому они обещали. Они обещали, что требования эти почти все можно выполнить, только вот (для правдоподобия) трудно будет оставить открытой женскую зону, это не положено (как будто в ИТЛ двадцать лет было иначе!), но можно будет обдумать, какие-нибудь устроить дни встреч. А вот начать в зоне работу следственной комиссии (по обстоятельствам расстрелов) генералы внезапно согласились. (Но Слученков разгадал и настоял, чтоб этого не было: под видом показаний будут стукачи дуть на все, что происходит в зоне.) Пересмотр дел? Что ж, и дела, ко-нечно, будут пересматривать, только надо подождать. Но что совершенно безотложно - надо выходить на работу! на работу! на работу!
     А уж это зэки знали: разделить на колонны, оружием положить на землю, арестовать зачинщиков.
     Нет, - отвечали они через стол и с трибуны. Нет! - кричали из толпы. Управление Степлага вело себя провокационно! Мы не верим руководству Степлага! Мы не верим МВД!
     - Даже МВД не верите? - поражался заместитель министра, вытирая лоб от крамолы. - Да кто внушил вам такую ненависть к МВД?
     Загадка.
     - Члена Президиума ЦК! Члена Президиум ЦК! Тогда поверим! - кричали зэки.
     - Смотрите! - угрожали генералы. - Будет хуже!
     Но тут вставал Кузнецов. Он говорил складно, легко и держался гордо.
     - Если войдете в зону с оружием, - предупреждал он, - не забывайте, что здесь половина людей - брав-ших Берлин. Овладеют и вашим оружием!
     Капитон Кузнецов! Будущий историк кенгирского мятежа рязъяснит нам этого человека. Как понимал и переживал он свою посадку? В каком состоянии представлял свое судебное дело? давно ли просил о пересмотре, если в самые дни мятеже ему пришло из Москвы освобождение (кажется, с реабилитацией)? Только ли профессионально-военной была его гордость, что в таком порядке он содержит мятежный ла-герь? Встал ли он во главе движения потому, что оно его захватило? (Я это отвергаю.) Или, зная команд-ные свои способности - для того, чтобы умерить его, ввести в берега и укрощенной волною положить под сапоги начальству? (Так думаю.) Во встречах, переговорах и через второстепенных лиц он имел возмож-ность передать карателям то, что хотел, и услышать от них. Например, в июне был случай, когда отправ-ляли за зону для переговоров ловкача Маркосяна с поручением от Комиссии. Воспользовался ли такими случаями Кузнецов? Допускаю, что и нет. Его позиция могла быть самостоятельной, гордой.
     Два телохранителя - два огромных украинских хлопца, все время сопровождали Кузнецова, с ножами на боку.
     Для защиты? Для расплаты?
     (Макеев утверждает, что в дни восстания была у Кузнецова и временная жена - тоже бендеровка.)
     Глебу Слученкову было лет тридцать. Это значит, в немецкий плен он попал лет девятнадцати. Сей-час, как и Кузнецов, он ходил в прежней своей военной форме, сохраненной в каптерке, выявляя и под-черкивая военную косточку. Он чуть прихрамывал, но это искупалось большой подвижностью.
     На переговорах он вел себя четко, резко. Придумало начальство вызывать из зоны "бывших малоле-ток" (посаженных до 18 лет, - сейчас уже было кому и 20-21 год) - для освобождения. Это, пожалуй, не был и обман, около того времени их действительно повсюду освобождали или - сбрасывали сроки. Слу-ченков ответил: "А вы спросили бывших малолеток - хотят ли они переходить из одной зоны в другую и оставить в беде товарищей?" (И перед Комиссией настаивал: "Малолетки - наша гвардия, мы их не мо-жем отдать!" В том и для генералов был частный смысл освобождения этих юношей в мятежные дни Кенгира; уж там не знаем, не рассовали бы их по карцерам за зоной?) Законопослушный Макеев начал все же сбор бывших малолеток на "суд освобождения" и свидетельствует: из четырехсот девяти, под-лежавших освбождению, удалось ему собрать на выход лишь тринадцать человек. Учитывая располо-жение Макеева к начальству и враждебность к восстанию, этому свидетельству можно изумиться: 400 молодых людей в самом расцветном возрасте и даже в массе своей не политических отказались не только от свободы - но от спасения! остались в гиблом мятеже...
     А на угрозу военного подавления Слученков отвечал генералам так: "Присылайте! Присылайте в зону побольше автоматчиков! Мы им глаза толченым стеклом засыпем, отберем автоматы! Ваш кенгирский гарнизон разнесем! Ваших кривоногих офицеров до Караганды догоним, на ваших спинах войдем в Ка-раганду! А там - наш брат!"
     Можно верить и другим свидетельствам о нем. "Кто побежит - будем бить в грудь!" - и в воздухе фин-кой взмахнул. Объявил в бараке: "Кто не выйдет на оборону - тот получит ножа!" Неизбежная логика вся-кой военной власти и военного положения...
     Новорожденное лагерное правительство, как и извечно всякое, не умело существовать без службы безопасности, и Слученко эту службу возглавил (занял в женском лагпункте кабинет опера). Так как по-беды над внешними силами быть не могло, то понимал Слученков, что его пост означал для него неми-нумую казнь. В ходе мятежа он рассказывал в лагере, что получил от хозяев тайное предложение - спровоцировать в лагере национальную резню (очень на нее золотопогонники рассчитывали) и тем дать благовидный предлог для вступления войск в лагерь. За это хозяева обещали Слученкову жизнь. Он от-верг предложение. (А кому и что предлагали еще? Те не рассказывали.) Больше того, когда по лагерю пущен был слух, что ожидается еврейский погром, Слученков предупредил, что переносчиков будет пуб-лично сечь. Слух угас.
     Ждало Слученкова неизбежное столкновение с благонамеренными. Оно и произошло. Надо сказать, что все эти годы во всех каторжных лагерях ортодоксы, даже не сговариваясь, единодушно осуждали резню стукачей и всякую борьбу арестантов за свои права. Не приписывая это низменным соображениям (немало ортодоксов были связаны службой у кума), вполне объясним это их теоретическими взглядами. Они признавали любые формы подавления и уничтожения, также и массовые, но сверху - как проявление диктатуры пролетариата. Такие же действия, к тому же порывом, разрозненные, но снизу - были для них бандитизм, да к тому ж еще в "бендеровской" форме (среди благонамеренных никогда не бывало ни од-ного, допускавшего право Украины на отделение, потому что это был бы уже буржуазный национализм). Отказ каторжан от рабской работы, возмущение решетками и расстрелами огорчило, удручило и напуга-ло покорных лагерных коммунистов.
     Так и в Кенгире все гнездо благонамеренных (Генкин, Апфельцвейг, Талалаевский, очевидно Акоев, больше фамилий у нас нет; потом еще один симулянт, который годами лежал в больнице, притворяясь, что у него "циркулирует нога" - такой интеллигентный способ борьбы они допускали; а в самой Комис-сии явно - Макеев) - все они с самого начала упрекали, что "не надо было начинать"; и когда проходы заделали - не надо было подкапываться; что все затеяла бендеровская накипь, а теперь надо поскорее ус-тупить. (Да ведь и те убитые шестнадцать были - не с их лагпункта, а уж евангелиста и вовсе смешно жалеть.) В записках Макеева выбрюзжано все их сектанстское раздражение. Все кругом - дурно, все - дурны, и опасности со всех сторон: от начальства - новый срок, от бендеровцев - нож в спину. "Хотят всех железяками запугать и заставить гибнуть." Кенгирский мятеж Макеев зло называет "кровавой иг-рой", "фальшивым козырем", "художественной самодеятельностью" бендеровцев, а то чаще - "свадьбой". Расчеты и цели главарей мятежа он видит в распутстве, уклонении от работы и оттяжке расплаты. (А са-ма ожидаемая расплата подразумевается у него как справедливая.)
     Это очень верно выражает отношение благонамернных ко всему лагерному движению свободы 50-х годов. Но Макеев был весьма осторожен, ходил даже в руководителях мятежа, - а Талалаевский эти упре-ки рассыпал вслух - и слученковская служба безопасности за агитацию, враждебную восставшим, поса-дила его в камеру кенгирской тюрьмы.
     Да, именно так. Восставшие и освободившие тюрьму арестанты теперь заводили свою. Извечная ус-мешка. Правда, всего посажено было по разным поводам (сношение с хозяевами) человека четыре, и ни один из них не был расстрелян (а наоборот, получил лучшее алиби перед Руководством).
     Вообще же тюрьму, особенно мрачную старую, построенную в 30-е годы, широко показывали: ее оди-ночки без окон, с маленьким люком наверху; топчаны без ножек, то есть попросту деревянные щиты внизу, на цементном полу, где еще холодней и сырей, чем во всей холодной камере; рядом с топчаном, то есть уже на полу, как для собаки, грубая глинянная миска.
     Туда отдел агитации устраивал экскурсии для своих - кому не привелось посидеть и может быть не придется. Туда водили и приходящих генералов (они не были очень поражены). Просили прислать сюда и экскурсию из вольных жителей поселка - ведь на объектах они все равно сейчас без заключенных не работают. И даже такую экскурсию генералы прислали - разумеется не из простых работяг, а персонал подобранный, который не нашел, чем возмутиться.
     Встречно и начальство предложило свозить экскурсию из заключенных на Рудник (1-е и 2-е лаготде-ление Степлага), где по лагерным слухам тоже вспыхнул мятеж (кстати, слова этого мятеж, или еще хуже восстание, избегали по своим соображениям и рабы и рабовладельцы, заменяя стыдливо-смягчающим словом сабантуй). Выборные поехали и убедились, что там-таки действительно все по-старому, выходят на работу.
     Много надежд связывалось с распространением таких забастовок! Теперь вернувшиеся выборные при-везли с собой уныние.
     (А свозили-то их вовремя! Рудник, конечно, был взбудоражен, от вольных слышали были и небылицы о кенгирском мятеже. В том же июне так сошлось, что многим сразу отказали в жалобах на пересмотр. И какой-то пацан полусумасшедший был ранен на запретке. И тоже началась забастовка, сбили ворота между лагпунктами, вывалили на линейку. На вышках появились пулеметы. Вывесил кто-то плакат с ан-тисоветскими лозунгами и кличем "Свобода или смерть!" Но его сняли, заменили плакатом с законными требованиями и обязательством полностью возместить убытки от простоя, как только требования будут удовлетворены. Приехали грузовики вывозить муку со склада - не дали. Что-то около недели забастовка продлилась, но нет у нас никаких точных сведений о ней, это все - из третьих уст, и вероятно - преувели-чено.)
     Вообще были недели, когда вся война перешла в войну агитационную. Внешнее радио не умолкало: через несколько громкоговорителей, обставивших лагерь, оно чередило обращение к заключенным с ин-формацией, дезинформацией и одной-двумя заезженными, надоевшими, все нервы источившими пла-стинками.

     Ходит по полю девчонка,
     Та, в чьи косы я влюблен.

     (Впрочем, чтобы заслужить даже эту невысокую честь - проигрывание пластинок, надо было восстать! Коленопреклоненным даже этой дряни не играли.) Эти же пластинки работали в духе века и как глушил-ка - для глушения передач, идущих из лагеря и рассчитанных на конвойные войска.
     По внешнему радио то чернили все движение, уверяя, что начато оно с единственной целью насило-вать женщин и грабить (в самом лагере зэки смеялись, но ведь громкоговорители доставалось слышать и вольным жителям поселка. Да ни до какого другого объяснения рабовладельцы не могли и подняться - недостижимой высотой для них было бы признать, что эта чернь способна искать справедливости!) То старались рассказать какую-нибудь гадость о членах Комиссии (даже об одном пахане: будто этапируясь на Колыму на барже, он открыл в трюме отверстие и потопил баржу и триста зэ-ка. Упор был на то, что именно бедных зэ-ка, да чуть ли все не Пятьдесят Восьмую, он потопил, а не конвой; и непонятно, как при этом спасся сам). То терзали Кузнецова, что ему пришло освобождение, но теперь отменено. И опять шли призывы: работать! работать! почему Родина должна вас содержать? не выходя на работу, вы прино-сите огромный вред государству! (Это должно было пронзить сердца, обреченные на вечную каторгу!) Простаивают целые эшелоны с углем, некому разгружать! (Пусть постоят! - смеялись зэки, - скорей усту-пите! Но даже и им не приходила мысль, чтоб золотопогонники сами разгрузили, раз уж так сердце бо-лит.)
     Однако не остался в долгу и Технический отдел. В хоздворе нашлись две кинопередвижки. Их усили-тели и были использованы для громкоговорения, конечно, более слабого по мощности. А питались уси-лители от засекреченной гидростанции! (Существование у восставших электрического тока и радио очень удивляло и тревожило хозяев. Они опасались, как бы мятежники не наладили радиопередатчик да не стали бы о своем восстании передавать заграницу. Такие слухи в лагере тоже кто-то пускал.)
     Появились в лагере свои дикторы (известна Слава Яримовская). Передавались последние известия, радиогазета (кроме того была и ежедневная стенная, с карикатурами). "Крокодиловы слезы" называлась передача, где высмеивалось, как охранники болеют о судьбе женщин, прежде сами их избив. Были пере-дачи и для конвоя. Кроме того, ночами подходили под вышки и кричали солдатам в рупоры.
     Но не хватало мощности вести передачи для тех единственных сочувствующих, кто мог найтись тут в Кенгире - для вольных жителей поселка, часто тоже ссыльных. А именно их, уже не по радио, а там где-то, недоступно для зэков, власти поселка заморочивали слухами, что в лагере верховодят кровожадные бандиты и сладострастные проститутки (такой вариант имел успех у жительниц); <Когда уже все было кончено, и повели женскую колонну по поселку на работу, собрались замужние русские бабы вдоль доро-ги и кричали им: "Проститутки! Шлюхи! Захотелось?.." и еще более выразительно. На другой день повто-рилось то же, но зэчки вышли из зоны с камнями и теперь засыпали оскорбительниц в ответ. Конвой смеялся.> что здесь истязают невинных и живьем сжигают в топках (и непонятно только, почему Руко-водство не вмешивается!..)
     Как было крикнуть им через стены, на километр, и на два, и на три: "Братья! Мы хотим только спра-ведливости! Нас убивали невинно, нас держали хуже собак! Вот наши требования..."?
     Мысль Технического отдела, не имея возможности современную науку обогнать, попятилась, напро-тив, к науке прошлых веков. Из папиросной бумаги (на хоздворе чего только не было, мы писали о нем, <Часть III, глава 22.> много лет он заменял джезказганским офицерам и столичное ателье и все виды мастерских ширпотреба) склеен был по примеру братьев Монгольфье огромный воздушный шар. К нему была привязана пачка листовок, а под него подвязана жаровня с тлеющими углями, дающая ток теплого воздуха во внутренний купол шара, снизу открытый. К огромному удовольствию собравшейся арестант-ской толпы (арестанты уж если радуются, то как дети), это чудное воздухоплавательное устройство под-нялось и полетело. Но увы! - ветер был быстрей, чем оно набирало высоту, и при перелете через забор жаровня зацепилась за проволоку, лишенный горячего тока шар опал и сгорел вместе с листовками.
     После этой неудачи стали надувать шары дымом. Эти шары при попутном ветре неплохо летели, по-казывая поселку крупные надписи:
     - Спасите женщин и стариков от избиения!
     - Мы требуем приезда члена Президиума ЦК!
     Охрана стала расстреливать эти шары.
     Тут пришли в Техотдел зэки-чеченцы и предложили делать змеев (они на змеев мастера). Этих змеев стали удачно клеить и далеко выбрасывать над поселком. На корпусе змея было ударное приспособле-ние. Когда змей занимал удобную позицию, оно рассыпало привязанную тут же пачку листовок. Запус-кающие сидели на крыше барака и смотрели, что будет дальше. Если листовки падали близко от лагеря, то собирать их бежали пешие надзиратели, если далеко, то мчались мотоциклисты и конники. Во всех случаях старались не дать свободным гражданам прочесть независимую правду. (Листовки кончались просьбою к каждому нашедшему кенгирцу - доставить ее в ЦК.)
     По змеям тоже стреляли, но они не были так уязвимы к пробоинам, как шары. Нашел скоро против-ник, что ему дешевле, чем гонять толпу надзирателей, запускать контрзмеев, ловить и перепутывать.
     Война воздушных змеев во второй половине ХХ века! - и все против слова правды...
     (Может быть, читателю будет удобно для привязки кенгирских событий по времени вспомнить, что происходило в дни кенгирского мятежа на воле? Женевская конференция заседала об Индо-Китае. Была вручена сталинская премия мира Пьеру Коту. Другой передовой француз писатель Сартр приехал в Мо-скву, для того, чтобы приобщиться к нашей передовой жизни. Громко и пышно праздновалось 300-летие воссоединения Украины и России. <Кенгирские украинцы объявили тот день траурным.> 31 мая был важный парад на Красной площади. УССР и РСФСР награждены орденами Ленина. 6 июня открыт в Москве памятник Юрию Долгорукому. С 8 июня шел съезд профсоюзов (но о Кенгире там ничего не го-ворили). 10-го выпущен заем. 20-го был день воздушного флота и красивый парад в Тушине. Еще эти месяцы 1954 года отмечены были сильным наступлением на литературном, как говорится, фронте: Сур-ков, Кочетов и Ермилов выступали с очень твердыми одергивающими статьями. Кочетов спросил даже: какие это времена? И никто не ответил ему: времена лагерных восстаний! Много неправильных пьес и книг ругали в это время. А в Гватемале достойный отпор получили империалистические Соединенные Штаты.)
     В поселке были ссыльные чечены, но вряд ли тех змеев клеили они. Чеченов не упрекнешь, чтоб они когда-нибудь служили угнетению. Смысл кенгирского мятежа они поняли прекрасно и однажды подвез-ли к зоне автомашину печеного хлеба. Разумеется, войска отогнали их.
     (Тоже вот и чечены. Тяжелы они для окружающих жителей, говорю по Казахстану, грубы, дерзки, рус-ских откровенно не любят. Но стоило кенгирцам проявить независимость, мужество - и расположение чеченов тотчас было завоевано! Когда кажется нам, что нас мало уважают, - надо проверить, так ли мы живем.)
     Тем временем готовил Техотдел и пресловутое "секретное" оружие. Это вот что такое было: алюми-ниевые угольники для коровопоилок, оставшиеся от прежнего производства, заполнялись спичечной се-рой с примесью карбида кальция (все ящики со спичками отнесли за дверь "100 000 вольт"). Когда сера поджигалась и угольники бросались, они с шипением разрывались на части.
     Но не злополучным этим остроумцам и не полевому штабу в баньке предстояло выбрать час, место и форму удара. Как-то, по прошествии недель двух от начала, в одну из темных, ничем не освещенных но-чей раздались глухие удары в лагерную стену во многих местах. Однако в этот раз не беглецы и не бун-тари долбили ее - разрушали стену сами войска конвоя! В лагере был переполох, метались с пиками и саблями, не могли понять, что делается, ожидали атаки, но войска в атаку не пошли.
     К утру оказалось, что в разных местах зоны, кроме существующих и забаррикадированных ворот, внешний противник проделал с десяток проломов. (По ту сторону проломов, чтоб зэки теперь не хлынули в них, расположились посты с пулеметами. Это конечно была подготовка к наступлению через проломы, и в лагерном муравейнике закипела оборонная работа. Штаб восставших решил: разбирать внутренние стены, разбирать саманные пристройки и ставить свою вторую обводную стену, особенно укрепленную саманными навалами против проломов - для защиты от пулеметов.
     Так все переменилось! - конвой разрушал зону, а лагерники ее восстанавливали, и воры с чистой сове-стью делали тоже, не нарушая своего закона.
     Теперь пришлось установить дополнительные посты охранения против проломов; назначить каждому взводу тот пролом, куда он строго должен бежать ночью по сигналу тревоги и занимать оборону. Удары в вагонный буфер и те же заливчатые свисты были условлены как сигналы тревоги.
     Зэки не в шутку готовились выходить с пиками против пулеметов. Кто и не был готов - подичась, привыкал.
     Лихо до дна, а там дорога одна.
     И раз была дневная атака. В один из проломов против балкона Управления Степлага, на котором тол-пились чины, крытые погонами строевыми широкими и прокурорскими узкими, с кинокамерами и фото-аппаратами в руках, - в пролом были двинуты автоматчики. Они не спешили. Они лишь настолько двинулись в пролом, чтобы подан был сигнал тревоги и прибежали бы к пролому назначенные взводы, и потрясая пиками и держа в руках камни и саманы, заняли бы баррикаду - и тогда с балкона (исключая автоматчиков из поля съемки) зажужжали кинокамеры и защелкали аппараты. И режимные офиицеры, прокуроры и политработники, и кто там еще был, все члены партии, конечно, - смеялись дикому зрелищу этих воодушевленных первобытных с пиками. Сытые, бесстыжие, высокопоставленные, они глумились с балкона над своими голодными обманутыми согражданами, и им было очень смешно. <Эти фотографии ведь где-то подклеены в карательных отчетах. И может быть не достанет у кого-то расторопности унич-тожить их перед лицом будущего...>
     А еще к проломам подкрадывались надзиратели и вполне как на диких животных или на снежного человека пытались набросить петли с крючьями и затащить к себе языка.
     Но больше они рассчитывали теперь на перебежчиков, на дрогнувших. Гремело радио: опомнитесь! переходите за зону в проломы! в этих местах - не стреляем! перешедших - не будем судить за бунт!
     По лагерному радио отозвалась Комиссия так: кто хочет спасаться - валите хоть через главную вахту, не задерживаем никого!
     Так и сделал... член самой Комиссии бывший майор Макеев, подойдя к главной вахте как бы по де-лам. (Как бы не потому, что его бы задержали, или было чем выстрелить в спину, - а почти невозможно быть предателем на глазах улюлюкающих товарищей! <Еще и спустя десяток лет это так стыдно, что в своих мемуарах, вероятно и затеянных для оправдания, он пишет, будто случайно выглянул за вахту, а там - на него накинулись и руки связали...> Три недели он притворялся - и только теперь мог дать выход своей жажде поражения и своей злости на восставших за то, что они хотят той свободы, которой он, Ма-кеев, не хочет. Теперь отрабатывая грехи перед хозяевами, он по радио призывал к сдаче и поносил всех, кто предлагал держаться дальше. Вот фразы из его собственного письменного изложения той радиоречи: "Кто-то решил, что свободы можно добиться с помощью сабель и пик... Хотят подставить под пули тех, кто не берет железок... Нам обещают пересмотр дел. Генералы терпеливо ведут с нами переговоры, а Слученков рассматривает это как их слабость. Комиссия - ширма для бандитского разгула... Ведите пере-говоры, достойные политических заключенных, а не (!!) готовьтесь к бессмысленной обороне".
     Долго зияли проломы - дольше, чем стена была во время мятежа сплошная. И за все эти недели убе-жало за зону человек лишь около дюжины.
     Почему? Неужели верили в победу? Нет. Неужели не угнетены были предстоящим наказанием? Угне-тены. Неужели людям не хотелось спастись для своих семей? Хотелось! И терзались, и эту возможность обдумывали втайне может быть тысячи. А бывших малолеток вызывали и на самом законном основании. Но поднята была на этом клочке земли общественная температура так, что если не переплавлены, то оп-лавлены были по-новому души, и слишком низкие законы, по которым "жизнь дается однажды", и бытие определяет сознание, и шкура гнет человека в трусость - не действовали в это короткое время на этом ограниченном месте. Законы бытия и разума диктовали людям сдаться вместе или бежать порознь, а они не сдавались и не бежали! Они поднялись на ту духовную ступень, откуда говорится палачам:
     - Да пропадите вы пропадом! Травите! Грызите!
     И операция так хорошо задуманная, что заключенные разбегутся через проломы как крысы и останут-ся самые упорные, которых и раздавить, - операция эта провалилась потому, что изобрели ее шкуры.
     И в стенной газете восставших рядом с рисунком - женщина показывает ребенку под стеклянным кол-паком наручники "Вот в таких держали твоего отца", появилась карикатура: "Последний перебежчик" (черный кот, убегающий в пролом).
     Но карикатуры всегда смеются, людям же в зоне было мало до смеха. Шла вторая, третья, четвертая, пятая неделя... - То, что по законам ГУЛага не могло длиться ни часа, то существовало и длилось не-правдоподобно долго, даже мучительно долго - половину мая и потом почти весь июнь. Сперва люди были хмельны от победы, свободы, встреч и затей, потом верили слухам, что поднялся Рудник - может, за ним поднимутся Чурбай-Нура, Спасск, весь Степлаг! там, смотришь, Караганда! там весь Архипелаг извергнется и рассыпется на четыреста дорог! - но Рудник, заложив руки за спину и голову опустив, все так же ходил на одиннадцать часов заражаться силикозом, и не было ему дела ни до Кенгира, ни даже до себя.
     Никто не поддержал остров Кенгир. Уже невозможно было рвануть в пустыню: прибывали войска, они жили в степи, в палатках. Весь лагерь был обведен снаружи еще двойным обводом колючей прово-локи. Одна была только розовая точка: приедет барин (ждали Маленкова) и рассудит. Приедет добрый и ахнет и всплеснет руками: да как они жили тут? да как вы их тут держали? судить убийц! расстрелять Чечева и Беляева! разжаловать остальных... Но слишком точкою была, и слишком розовой.
     Не ждать было милости. Доживать было последние свободные денечки и сдаваться на расправу Степ-лагу МВД.
     И всегда есть души, не выдерживающие напряжения. И кто-то внутри уже был подавлен и только то-мился, что натуральное подавление так долго откладывается. А кто-то тихо смекал, что он ни в чем не замешан, и если осторожненько дальше - то и не будет. А кто-то был молодожен (и даже по настоящему венчальному обряду, ведь западная украинка тоже иначе замуж не выйдет, а заботами ГУЛага были тут священники всех религий). Для этих молодоженов горечь и сладость сочетались в такой переслойке, ко-торой не знают люди в их медленной жизни. Каждый день они намечали себе как последний, и то, что расплата не шла - каждое утро было для них даром неба.
     А верующие - молились, и, переложив на Бога исход кенгирского смятения, как всегда были самые успокоенные люди. В большой столовой по графику шли богослужения всех религий. Иеговисты дали волю своим правилам и отказались брать в руки оружие, делать укрепления, стоять в караулах. Они по-долгу сидели, сдвинув головы, и молчали. (Заставили их мыть посуду.) Ходил по лагерю какой-то про-рок, искренний или поддельный, ставил кресты на вагонках и предсказывал конец света. В руку ему наступило сильное похолодание, какое в Казахстане надувает иногда даже в летние дни. Собранные им старушки, не одетые в теплое, сидели на холодной земле, дрожали и вытягивали к небу руки. Да и к кому ж еще!..
     А кто-то знал, что замешан уже необратимо и только те дни осталось жить, что до входа войск. А пока нужно думать и делать, как продержаться дольше. И эти люди не были самыми несчастными. (Самыми несчастными были те, кто не был замешан и молил о конце.)
     Но когда эти все люди собирались на собрания, чтобы решить, сдаваться им или держаться - они опять попадали в ту общественную температуру, где личные мнения их расплавлялись, переставали су-ществовать даже для них самих. Или боялись насмешки больше, чем будущей смерти.
     - Товарищи! - уверенно говорил статный Кузнецов, будто знал он много тайн и все тайны были за аре-стантов.
     - У нас есть средства огневой защиты, и пятьдесят процентов от наших потерь будут и у противника!
     И так еще он говорил:
     - Даже гибель наша не будет бесплодной!
     (В этом он был совершенно прав. И на него тоже действовала та общая температура.)
     И когда голосовали - держаться ли? - большинство голосовало за.
     Тогда Слученков многозначительно угрожал:
     - Смотрите же! С теми, кто остается в наших рядах и захочет сдаться, мы разделаемся за пять минут до сдачи!
     Однажды внешнее радио объявило "приказ по ГУЛагу": за отказ от работы, за саботаж, за... за... за... кенгирское лаготделение Степлага расформировать и отправить в Магадан. (ГУЛагу явно не хватало места на планете. А те, кто и без того посланы в Магадан - за что те?) Последний срок выхода на рабо-ту...
     Но прошел и этот последний срок, и все оставалось так же.
     Все оставалось так же, и вся фантастичность, вся сновиденность этой невозможной, небывалой, по-виснувшей в пустоте жизни восьми тысяч человек только еще более разила от аккуратной жизни лагеря: пища три раза в день; баня в срок; прачечная, смена белья; парикмахерская; швейная и сапожная мастер-ские. Даже примирительные суды для спорящих. И даже... освобождение на волю!
     Да. Внешнее радио иногда вызывало освобождающихся; это были или иностранцы одной и той же нации, чья страна заслужила собрать своих вместе, или кому подошел (или якобы подошел?..) конец сро-ка. Может быть, таким образом Управление и брало "языков" - без надзирательской веревки с крючками? Комиссия заседала, но проверить не могла и отпускала всех.
     Почему тянулось это время? Чего могли ждать хозяева? Конца продуктов? Но они знали, что протя-нется долго. Считались с мнением поселка? Можно было быстрей. (Правда, потом-то узнали, что за это время из-под Куйбышева выписали полк "особого назначения", то бишь, карательный. Ведь это не вся-кий и умеет.) Согласовывали подавление наверху? И как высоко? Нам не узнать, какого числа и какая инстанция приняла это постановление.
     Несколько раз вдруг раскрывались внешние ворота хоздвора - для того ли, чтобы проверить готов-ность защитников? Дежурный пикет объявлял тревогу, и взводы высыпали навстречу. Но в зону не шел никто.
     Вся разведка защитников лагеря была - дозорные на крышах бараков. И только то, что доступно было увидеть с крыш через забор, было основанием для предвидения.
     В середине июня в поселке появилось много тракторов. Они работали или что-нибудь перетягивали около зоны. Они стали работать даже по ночам. Эта ночная работа тракторов была непонятна. На всякий случай стали рыть против проломов еще ямы (впрочем, У-2 все их сфотографировал или зарисовал).
     Этот недобрый какой-то рев добавил мраку.
     И вдруг - посрамлены были скептики! посрамлены были отчаявшиеся! посрамлены были все, гово-рившие, что не будет пощады и не о чем просить. Только ортодоксы могли торжествовать. 22 июня внешнее радио объявило: требования лагерников приняты! В Кенгир едет член Президиума ЦК!
     Розовая точка обратилась в розовое солнце, в розовое небо! Значит, можно добиться! Значит, есть справедливость в нашей стране! Что-то уступят нам, в чем-то уступим мы. В конце концов и в номерах можно походить и решетки на окнах нам не мешают, мы ж в окна не лазим. Обманывают опять? Так ведь не требуют же, чтобы мы до этого вышли на работу!
     Как прикосновение палочки снимает заряд с электроскопа, и облегченно опадают его встревоженные листочки, так объявление внешнего радио сняло тягучее напряжение последней недели.
     И даже противные трактора, поработав с вечера 24-го июня, замолкли.
     Тихо спалось в сороковую ночь мятежа. Наверно, завтра он и приедет, может уже приехал... <А может быть и правда приехал? Может быть он-то и распорядился?..> Эти короткие июньские ночи, когда не ус-певаешь выспаться, когда на рассвете спится так крепко. Как тринадцать лет назад.
     На раннем рассвете 25 июня в пятницу в небе развернулись ракеты на парашютах, ракеты взвились и с вышек - и наблюдатели на крышах бараков не пикнули, снятые пулями снайперов. Ударили пушечные выстрелы! Самолеты полетели над лагерем бреюще, нагоняя ужас. Прославленные танки Т-34, занявшие исходные позиции под маскировочный рев тракторов, со всех сторон теперь двинулись в проломы. (Один из них все-таки попал в яму.) За собой одни танки тащили цепи колючей проволоки на козлах, чтобы сразу же разделять зону. За другими бежали штурмовики с автоматами в касках. (И автоматчики и тан-кисты получили водку перед тем. Какие б ни были спецвойска, а все же давить безоружных спящих лег-че в пьяном виде.) С наступающими цепями шли радисты с рациями. Генералы поднялись на вышки стрелков и оттуда при дневном свете ракет (а одну вышку зэки подожгли своими угольниками, она горе-ла) подавали команды: "Берите такой-то барак!.. Кузнецов находится там-то!.." Они не прятались, как обычно, на наблюдательном пункте, потому что пули им не грозили. <Они только спрятались от истории. Кто были эти расторопные полководцы? Почему не салютовала страна их славной кенгирской победе? С трудом мы разыскиваем теперь имена не главных там, но и не последних: начальник оперчекистского отдела Степлага полковник Рязанцев; начальник политотдела Степлага Семушкин!.. Помогите! Продол-жите!>
     Издалека, со строительных конструкций, на подавление смотрели вольные.
     Проснулся лагерь - весь в безумии. Одни оставались в бараках на местах, ложились на пол, думая так уцелеть и не видя смысла в сопротивлении. Другие поднимали их идти сопротивляться. Третьи выбегали вон, под стрельбу, на бой или просто ища быстрой смерти.
     Бился Третий лагппункт - тот, который и начал (он был из двадцатипятилетников, с большим переве-сом бендеровцев.) Они... швыряли камнями в автоматчиков и надзирателей, наверно и серными угольни-ками в танки... О толченом стекле никто не вспоминал. Какой-то барак два раза с "ура" ходил в контратаку...
     Танки давили всех попадавшихся по дороге (киевлянку Аллу Пресман гусеницей переехали по живо-ту). Танки наезжали на крылечки бараков, давили там (эстонок Ингрид Киви и Махлапу). <В одном из танков сидела пьяная Нагибина, лагерный врач. Не для оказания помощи, а - посмотреть, интересно.> Танки притирались к стенам бараков и давили тех, кто виснул там, спасаясь от гусениц. Семен Рак со своей девушкой в обнимку бросились под танк и кончили тем. Танки вминались в дощатые стены бара-ков и даже били внутрь бараков холостыми пушечными выстрелами. Вспоминает Фаина Эпштейн: как во сне отвалился угол барака, и наискосок по нему, по живым телам, прошел танк; женщины вскакивали, метались; за танком шел грузовик, и полуодетых женщин туда бросали.
     Пушечные выстрелы были холостые, но автоматы и штыки винтовок - боевые. Женщины прикрывали собой мужчин, чтобы сохранить их - кололи и женщин! Опер Беляев в это утро своей рукой застрелил десятка два человек. После боя видели, как он вкладывал убитым в руки ножи, а фотограф делал снимки убитых бандитов. Раненная в легкое, скончалась член Комиссии Супрун, уже бабушка. Некоторые пря-тались в уборные, их решетили очередями там. >
     Кузнецова арестовали в бане, в его КП, поставили на колени. Слученкова со скрученными руками поднимали на воздух и бросали обземь (прием блатных).
     Потом стрельба утихла. Кричали: "Выходи из бараков, стрелять не будем!" И, действительно, только били прикладами.
     По мере захвата очередной группы пленных, ее вели в степь через проломы, через внешнюю цепь кон-войных кенгирских солдат, обыскивали и клали в степи ничком, с руками протянутыми над головой. Между такими распято лежащими ходили летчики МВД и надзиратели и отбирали, опознавали, кого они хорошо раньше видели с воздуха или с вышек.
     (За этой заботой никому не был досуг развернуть "Правду" этого дня. А она была тематическая - день нашей родины: успехи металлургов, шире механизированные уборочные работы! Историку легко будет обозреть нашу Родину, какой она была в тот день.)
     Любознательные офицеры могли осмотреть теперь тайны хоздвора: откуда брался ток и какое было "секретное оружие".
     Победители-генералы спустились с вышек и пошли позавтракать. Никого из них не зная, я берусь ут-верждать, что аппетит их в то июньское утро был безупречен и они выпили. Шумок от выпитого нис-колько не нарушал идеологической стройности в их голове. А что было в груди - то навинчено было снаружи.
     Убитых и раненых было: по рассказам - около шестисот, по материалам производственно-плановой части кенгирского отделения, как познакомились с ними через несколько месяцев - более семисот. <9 января 1905 года было убитых около 100 человек. В 1912 году в знаменитых расстрелах на Ленских при-исках, потрясших всю Россию, было убитых 270 человек, раненых - 250.> Ранеными забили лагерную больницу и стали возить в гордскую. (Вольным объясняли, что войска стреляли только холостыми патро-нами, а убивали друг друга заключенные сами.)
     Рыть могилы заманчиво было заставить оставшихся в живых, но для большего неразглашения это сде-лали войска: человек триста закопали в углу зоны, остальных где-то в степи.
     Весь день 25 июня заключенные лежали ничком в степи под солнцем (все эти дни - нещадно зной-ные), а в лагере был сплошной обыск, взламывание и перетрях. Потом в поле привезли воды и хлеба. У офицеров были заготовлены списки. Вызывали по фамилиям, ставили галочку, что - жив, давали пайку и тут же разделяли людей по спискам.
     Члены Комиссии и другие подозреваемые были посажены в лагерную тюрьму, переставшую служить экскурсионным целям. Больше тысячи человек - отобраны для отправки кто в закрытые тюрьмы, кто на Колыму. (Как всегда, списки эти были составлены полуслепо: и попали туда многие ни в чем не заме-шанные.)
     Да внесет картина усмирения - спокойствие в души тех, кого коробили последние главы. Чур нас, чур! - собираться в "камеры хранения" никому не придется, и возмездия карателям не будет никогда!
     26 июня весь день заставили убирать баррикады и заделывать проломы.
     27 июня вывели на работу. Вот когда дождались железнодорожные эшелоны рабочих рук!
     Танки, давившие Кенгир, поехали самоходом на Рудник и там поелозили перед глазами зэков. Для умозаключения...
     Суд над верховодами был осенью 1955 года, разумеется закрытый и даже о нем-то мы толком ничего не знаем... Говорят, что Кузнецов держался уверенно, доказывал, что он безупречно себя вел и нельзя было придумать лучше. Приговоры нам не известны. Вероятно, Слученкова, Михаила Келлера и Кнопку-са расстреляли. То есть, расстреляли бы обязательно, но может быть 55-й год смягчил?
     А в Кенгире налаживали честную трудовую жизнь. Не преминули создать из недавних мятежников ударные бригады. Расцвел хозрасчет. Работали ларьки, показывалась кинофильмовая дрянь. Надзиратели и офицеры снова потянулись в хоздвор - делать что-нибудь для дома - спиннинг, шкатулку, починить за-мок на дамской сумочке. Мятежные сапожники и портные (литовцы и западные украинцы) шили им лег-кие обхватные сапоги и обшивали их жен. И так же велели зэкам на обогатиловке сдирать с кабеля свинцовый слой и носить в лагерь для перелива на дробь - охотиться товарищам офицерам на сайгаков.
     Тут общее смятение Архипелага докатилось до Кенгира: не ставили снова решеток на окна, и бараков не запирали. Ввели условно-досрочное "двух-третное" осовобождение и даже невиданную "актировку" Пятьдесят Восьмой - отпускали полумертвых на волю.
     На могилах бывает особенно густая зеленая травка.
     А в 1956 году и самую ту зону ликвидировали - и тогда тамошние жители из неуехавших ссыльных разведали все-таки, где похоронили тех - и приносили степные тюльпаны.

     Мятеж не может кончиться удачей.
     Когда он победит - его зовут иначе...
     (Бернс)

     Всякий раз, когда вы проходите мимо памятника Долгорукому, вспоминайте: его открыли в дни кен-гирского мятежа - и так он получился как бы памятник Кенгиру.

Конец пятой части.