Солженицын Александр Исаевич. Биография Солженицына. Произведения

Биография Солженицына

Архипелаг ГУЛАГАрхипелаг ГУЛАГ. Том 1 (Часть 1)Архипелаг ГУЛАГ. Том 1 (Часть 2)Архипелаг ГУЛАГ. Том 2 (Часть 3)Архипелаг ГУЛАГ. Том 2 (Часть 4)Архипелаг ГУЛАГ. Том 3 (Часть 5)Архипелаг ГУЛАГ. Том 3 (Часть 6)Архипелаг ГУЛАГ. Том 3 (Часть 7)

Угодило зернышко промеж двух жерновов

Раковый корпус

Двести лет вместе

Красное колесо

Россия в обвале

Другие произведения



Архипелаг ГУЛАГ. Том 1 (Часть 1)

Часть I - ТЮРЕМНАЯ ПРОМЫШЛЕННОСТЬ

Глава 1 АРЕСТ

Как попадают на этот таинственный Архипелаг? Туда ежечасно летят самолеты, плывут корабли, гремят поезда - но ни единая надпись на них не указывает места назначения. И билетные кассиры, и агенты Совтуриста и Интуриста будут изумлены, если вы спросите у них туда билетик. Ни всего Архипелага в целом, ни одного из бесчисленных его островков они не знают, не слышали.
Те, кто едут Архипелагом управлять - попадают туда через училища МВД.
Те, кто едут Архипелаг охранять - призываются через военкоматы.
  А те, кто едут туда умирать, как мы с вами, читатель, те должны пройти непременно и единственно - через арест.
  Арест!! Сказать ли, что это перелом всей вашей жизни? Что это прямой удар молнии в вас? Что это невмещаемое духовное сотрясение, с которым не каждый может освоиться и часто сползает в безумие?
  Вселенная имеет столько центров, сколько в ней живых существ. Каждый из нас - центр вселенной и мироздание раскалывается, когда вам шипят: "Вы арестованы!"
  Если уж вы арестованы - то разве еще что-нибудь устояло в этом землетрясении?
  Но затмившимся мозгом не способные охватить этих перемещений мироздания, самые изощренные и самые простоватые из нас не находятся и, в этот миг изо всего опыта жизни выдавить что-нибудь иное, кроме как:
  - Я?? За что?!? - вопрос, миллионы и миллионы раз повторенный еще до нас и никогда не получивший ответа.
  Арест - это мгновенный разительный переброс, перекид, перепласт из одного состояния в другое.
  По долгой кривой улице нашей жизни мы счастливо неслись или несчастливо брели мимо каких-то заборов, заборов, заборов - гнилых деревянных, глинобитных дувалов, кирпичных, бетонных, чугунных оград.
  Мы не задумывались - что за ними? Ни глазом, ни разумением мы не пытались за них заглянуть - а там-то и начинается страна ГУЛаг, совсем рядом, в двух метрах от нас. И еще мы не замечали в этих заборах несметного числа плотно подогнанных, хорошо замаскированных дверок, калиток. Все, все эти калитки были приготовлены для нас! - и вот распахнулась быстро роковая одна и четыре белых мужских руки, не привыкших к труду, но схватчивых, уцепляют вас за ногу, за руку, за воротник, за шапку, за ухо - вволакивают как куль, а калитку за нами, калитку в нашу прошлую жизнь, захлопывают навсегда.
Все. Вы - арестованы!
И нич-ч-чего вы не находитесь на это ответить, кроме ягнячьего блеяния:
- Я-а?? За что??..
  Вот что такое арест: это ослепляющая вспышка и удар, от которых настоящее разом сдвигается в прошедшее, а невозможное становится полноправным настоящим.
  И все. И ничего больше вы не способны усвоить ни в первый час, ни в первые даже сутки.
  Еще померцает вам в вашем отчаянии цирковая игрушечная луна: "Это ошибка! Разберутся!"
  Все же остальное, что сложилось теперь в традиционное и даже литературное представление об аресте, накопится и состроится уже не в вашей смятенной памяти, а в памяти вашей семьи и соседей по квартире.
  Это - резкий ночной звонок или грубый стук в дверь. Это - бравый вход невытираемых сапог бодрствующих оперативников. Это - за спинами их напуганный прибитый понятой. (А зачем этот понятой? - думать не смеют жертвы, не помнят оперативники, но положено так по инструкции, и надо ему всю ночь просидеть, а к утру расписаться. И для выхваченного из постели понятого это тоже мука: ночь за ночью ходить и помогать арестовывать своих соседей и знакомых).
  Традиционный арест - это еще сборы дрожащими руками для уводимого: смены белья, куска мыла, какой-то еды, и никто не знает, что надо, что можно и как лучше одеть, а оперативники торопят и обрывают: "Ничего не надо. Там накормят. Там тепло." (Все лгут. А торопят - для страху.)
  Традиционный арест - это еще потом, после увода взятого бедняги, многочасовое хозяйничанье в квартире жесткой чужой подавляющей силы. Это - взламывание, вскрывание, сброс и срыв со стен, выброс на пол из шкафов и столов, вытряхивание, рассыпание, разрывание - и нахламление горами на полу, и хруст под сапогами. И ничего святого нет во время обыска! При аресте паровозного машиниста Иношина в комнате стоял гробик с его только что умершим ребенком. Юристы выбросили ребенка из гробика, они искали и там. И вытряхивают больных из постели, и разбинтовывают повязки.
  Когда в 1937 году громили институт доктора Казакова, то сосуды слизатами, изобретенными им, "комиссия" разбивала, хотя вокруг прыгали исцеленные и исцеляемые калеки и умоляли сохранить чудодейственное лекарство. (По официальной версии лизаты считались ядами - и отчего ж было не сохранить их как вещественные доказательства?)
  И ничто во время обыска не может быть признано нелепым! У любителя старины Четверухина захватили "столько-то листов царских указов" - именно, указ об окончании войны с Наполеоном, об образовании Священного Союза и молебствия против холеры 1830 года. У нашего лучшего знатока Тибета Вострикова изъяли драгоценные тибетские древние рукописи (и ученики умершего еле вырвали их из КГБ через 30 лет!). При аресте востоковеда Невского забрали тангутские рукописи (а через 25 лет за расшифровку их покойному посмертно присуждена ленинская премия). У Каргера замели архив енисейских остяков, запретили изобретенную им письменность и букварь - и остался народец без письменности. Интеллигентным языком это долго все описывать, а народ говорит об обыске так: ищут, чего не клали.
  Отобранное увозят, а иногда заставляют нести самого арестованного - как Нина Александровна Пальчинская потащила за плечом мешок с бумагами и письмами своего вечно - деятельного покойного мужа, великого инженера России - в пасть к НИМ, навсегда, без возврата.
  А для оставшихся после ареста - долгий хвост развороченной опустошенной жизни. И попытка пойти с передачами. Но изо всех окошек лающими голосами: "Такой не числится", "Такого нет!" Да к окошку этому в худые дни Ленинграда еще надо пять суток толпиться в очереди. И только может быть через полгода-год сам арестованный аукнется или выбросят: "без права переписки". А это уже значит - навсегда. "Без права переписки" - это почти наверняка: расстрелян.0 0 66 12921 0 2 2Одним словом, "мы живем в проклятых условиях, когда человек пропадает без вести и самые близкие люди, жена и мать... годами не знают, что сталось с ним". Правильно? нет? Это написал Ленин в 1910 году в некрологе о Бабушкине. Только выразим прямо: вез Бабушкин транспорт оружия для восстания, с ним и расстреляли. Он знал, на что шел. Не скажешь этого о кроликах, нас.
Так представляем мы себе арест.
  И верно, ночной арест описанного типа у нас излюблен, потому что в нем есть важные преимущества. Все живущие в квартире ущемлены ужасом от первого же стука в дверь. Арестуемый вырван из тепла постели, он еще весь в полусонной беспомощности, рассудок его мутен. При ночном аресте оперативники имеют перевес в силах: их приезжает несколько вооруженных против одного, недостегнувшего брюк; за время сборов и обыска наверняка не соберется у подъезда толпа возможных сторонников жертвы. Неторопливая постепенность прихода в одну квартиру, потом в другую, завтра в третью и в четвертую, дает возможность правильно использовать оперативные штаты и посадить в тюрьму многократно больше жителей города, чем эти штаты составляют.
  И еще то достоинство у ночных арестов, что ни соседние дома, ни городские улицы не видят, скольких увезли за ночь. Напугав самых ближних соседей, они для дальних не событие. Их как бы и не было. По той самой асфальтной ленте, по котoрой ночью сновали воронки, - днем шагает молодое племя со знаменами и цветами и поет не омраченные песни.
  Но у берущих, чья служба и состоит из одних только арестов, для кого ужасы арестованных повторительны и докучны, у них понимание арестной операции гораздо шире. У них - большая теория, не надо думать в простоте, что ее нет. Арестознание - это важный раздел курса общего тюрьмоведения, и под него подведена основательная общественная теория. Аресты имеют классификацию по разным признакам: ночные и дневные; домашние, служебные, путевые; первичные и повторные; расчлененные и групповые. Аресты различаются по степени требуемой неожиданности, по степени ожидаемого сопротивления (но в десятках миллионов случаев сопротивления никакого не ожидалось, как и не было его). Аресты различаются по серьезности заданного обыска; И еще отдельно есть целая Наука Обыска (и мне удалось прочесть брошюру для юристов-заочников Алма-Аты). Там очень хвалят тех юристов, которые при обыске не поленились переворошить две тонны навоза, шесть кубов дров, два воза сена, очистили от снега целый приусадебный участок, вынимали кирпичи из печей, разгребали выгребные ямы, проверяли унитазы, искали в собачьих будках, курятниках, скворечниках, прокалывали матрасы, срывали с тел пластырные наклейки и даже рвали металлические зубы, чтобы найти в них микродокументы. (Студентам очень рекомендуется начав с личного обыска, им же и закончить (вдруг человек подхватил что-либо из обысканного); и еще раз потом прийти в то же место, но в новое время суток - и снова сделать обыск.) по необходимости делать или не делать опись для конфискации, опечатку комнат или квартиры; по необходимости арестовывать вслед за мужем также и жену, а детей отправлять в детдом, либо весь остаток семьи в ссылку, либо еще и стариков в ссылку.
  Нет-нет, аресты очень разнообразны по форме. Ирма Мендель, венгерка, достала как-то в Коминтерне (1926 год) два билета в Большой Театр, в первые ряды. Следователь Клегель ухаживал за ней, и она его пригласила. Очень нежно они провели весь спектакль, а после этого он повез ее... прямо на Лубянку. И если в цветущий июньский день 1927 года на Кузнецком мосту полнолицую русокосую красавицу Анну Скрипникову, только что купившую себе синей ткани на платье, какой-то молодой франт подсаживает на извозчика (а извозчик уже понимает и хмурится: Органы не заплатят ему) - то знайте, что это не любовное свидание, а тоже арест: они завернут сейчас на Лубянку и въедут в черную пасть ворот. И если (22 весны спустя) кавторанг Борис Бурковский в белом кителе, с запахом дорогого одеколона, покупает торт для девушки - не клянитесь, что этот торт достанется девушке, а не будет иссечен ножами обыскивающих и внесен кавторангом в его первую камеру. Нет, никогда у нас не был в пренебрежении и арест дневной, и арест в пути, и арест в кипящем многолюдьи. Однако, он исполняется чисто и - вот удивительно! - сами жертвы в согласии с оперативниками ведут себя как можно благороднее, чтобы не дать живущим заметить гибель обреченного.
  Не всякого можно арестовать дома с предварительным стуком в дверь (а если уж стучит, то - управдом, почтальон ), не всякого следует арестовывать и на работе. Если арестуемый злоумен, его удобно брать в отрыве от привычной обстановки - от своих семейных, от сослуживцев, от единомышленников, от тайников: он не должен успеть ничего уничтожить, спрятать, передать. Крупным чинам, военным или партийным, порой давали сперва новое назначение, подавали им салон-вагон, а в пути арестовывали. Какой же нибудь безвестный смертный, замерший от повальных арестов и уже неделю угнетенный исподлобными взглядами начальства, - вдруг вызван в местком, где ему, сияя, преподносят путевку в сочинский санаторий. Кролик прочувствовался - значит, его страхи были напрасны. Он благодарит, он, ликуя, спешит домой собирать чемодан. До поезда два часа, он ругает неповоротливую жену. Вот и вокзал! Еще есть время. В пассажирском зале или у стойки с пивом его окликает симпатичнейший молодой человек:"Вы не узнаете меня, Петр Иваныч?" Петр Иваныч в затруднении: "Как будто нет, хотя..." Молодой изливается таким дружелюбным расположением: "Ну, как же, как же, я вам напомню..." и почтительно кланяется жене Петра Иваныча:"Вы простите, Ваш супруг через одну минутку..." Супруга разрешает, незнакомец уводит Петра Иваныч доверительно под руку - навсегда или на десять лет!
  А вокзал снует вокруг - и ничего не замечает... Граждане, любящие путешествовать! Не забывайте, что на каждом вокзале есть отделение ГПУ и несколько тюремных камер.
  Эта назойливость мнимых знакомых так резка, что человеку без лагерной волчьей подготовки от нее как-то не отвязаться. Не думайте, что если вы - сотрудник американского посольства по имени, например, Александр Д., то вас не могут арестовать среди бела дня на улице Горького близ Центрального телеграфа. Ваш незнакомый друг кинется к вам через людскую гущу, распахнув грабастые руки: "Са-ша! - не таится, а просто кричит. - Кирюха ! Сколько лет, сколько зим?!.. Ну, отойдем в сторонку, чтобы людям не мешать". А в сторонке-то, у края тротуара, как раз "Победа" подъехала... (Через несколько дней ТАСС будет с гневом заявлять во всех газетах, что компетентным кругам ничего не известно об исчезновении Александра Д.). Да что тут мудрого? Наши молодцы такие аресты делали в Брюсселе (так взят Жора Бледнов), не то что в Москве.
  Надо воздать Органам заслуженное: в век, когда речи ораторов, театральные пьесы и дамские фасоны кажутся вышедшими с конвейера, - аресты могут показаться разнообразными. Вас отводят в сторону на заводской проходной, после того как вы себя удостоверили пропуском - и вы взяты; вас берут из военного госпиталя с температурой 39О (Акс Бернштейн), и врач не возражает против вашего ареста (попробовал бы он возразить!); вас берут прямо с операционного стола, с операции язвы желудка (Н.М.Воробьев, инспектор крайнаробраза, 1936 г.) - и еле живого, в крови, привозят в камеру (вспоминает Карпунич); вы (Надя Левитская) добиваетесь свидания с осужденной матерью, вам дают его! - а это оказывается очная ставка и арест! Вас в "Гастрономе" приглашают в отдел заказов и арестовывают там; вас арестовывает странник, остановившийся у вас на ночь Христа ради; вас арестовывает монтер, пришедший снять показания счетчика; вас арестовывает велосипедист, столкнувшийся с вами на улице; железнодорожный кондуктор, шофер такси, служащий сберегательной кассы и киноадминистратор - все они арестовывают вас, и с опозданием вы видите глубоко запрятанное бордовое удостоверениие.
  Иногда аресты кажутся даже игрой - столько положено на них избыточной выдумки, сытой энергии, а ведь жертва не сопротивлялась бы и без этого. Хотят ли оперативники так оправдать свою службу и свою многочисленность? Ведь кажется достаточно разослать всем намеченным кроликам повестки - и они сами в назначенный час и минуту покорно явятся с узелком к черным железным воротам госбезопасности, чтобы занять участок пола в намеченной для них камере. (Да колхозников так и берут, неужели еще ехать к его хате ночью по бездорожью? Его вызывают в сельсовет, там и берут. Чернорабочего вызывают в контору.)
  Конечно, у всякой машины свой заглот, больше которого она не может. В натужные налитые 1945-46 годы, когда шли и шли из Европы эшелоны, и их надо было все сразу поглотить и отправить в ГУЛаг, - уже не было этой избыточной игры, сама теория сильно полиняла, облетели ритуальные перья, и выглядел арест десятков тысяч как убогая перекличка: стояли со списками, из одного эшелона выкликали, в другой сажали, и вот это был весь арест.
  Политические аресты нескольких десятилетий отличались у нас именно тем, что схватывались люди ни в чем не виновные, а потому и не подготовленные ни к какому сопротивлению. Создавалось общее чувство обреченности, представление (при паспортной нашей системе довольно, впрочем, верное), что от ГПУ-НКВД убежать невозможно. И даже в разгар арестных эпидемий, когда люди, уходя на работу, всякий день прощались с семьей, ибо не могли быть уверены, что вернутся вечером, - даже тогда они почти не бежали (а в редких случаях кончали с собой). Что и требовалось. Смирная овца волку по зубам.
  Это происходило еще от непонимания механики арестных эпидемий. Органы чаще всего не имели глубоких оснований для выбора - какого человека арестовать, какого не трогать, а лишь достигали контрольной цифры. Заполнение цифры могло быть закономерно, могло же носить и совершенно случайный характер. В 1937 году в приемную Новочеркасского НКВД пришла женщина спросить: как быть с некормленным сосунком-ребенком ее арестованной соседки. "Посидите, - сказали ей, - выясним". Она посидела часа два - ее взяли из приемной и отвели в камеру: надо было спешно заполнять число, и не хватало сотрудников рассылать по городу, а эта уже была здесь! Наоборот, к латышу Андрею Павлу под Оршей пришло НКВД его арестовать; он же, не открывая двери, выскочил в окно, успел убежать и прямиком уехал в Сибирь. И хотя жил он там под своей же фамилией, и ясно было по документам, что он - из Орши, он НИКОГДА не был посажен, не был вызван в Органы, ни подвергнут какому-либо подозрению. Ведь существует три вида розыска: всесоюзный, республиканский и областной, и почти по половине арестованных в те эпидемии не стали бы объявлять розыска выше областного. Намеченный к аресту по случайным обстоятельствам, вроде доноса соседа, человек легко заменялся другим соседом. Подобно А.Павлу и люди, случайно попавшие под облаву или на квартиру с засадой и имевшие смелость в те же часы бежать, еще до первого допроса - никогда не ловились и не привлекались; а те, кто оставался дожидаться справедливости - получал срок. И почти все, подавляюще, держались именно так: малодушно, беспомощно, обреченно.

  Правда и то, что НКВД при отсутствии нужного ему лица, брало подписку о невыезде с родственников и ничего, конечно, не составляло оформить оставшихся вместо бежавшего.
  Всеобщая невиновность порождает и всеобщее бездействие. Может, тебя еще и не возьмут? Может, обойдется? А.И.Ладыженский был ведущим преподавателем в школе захолустного Кологрива. В 37 году на базаре к нему подошел мужик и от кого-то передал: "Александр Иваныч, уезжай, ты в списках!" Но он остался: ведь на мне же вся школа держится и их собственные дети у меня учатся - как же они могут меня взять?.. (Через несколько дней арестован.) Не каждому дано, как Ване Левитскому, уже в 14 лет понимать: "Каждый честный человек должен попасть в тюрьму. Сейчас сидит папа, а вырасту я - и меня посадят." (Его посадили двадцати трех лет.) Большинство коснеет в мерцающей надежде. Раз ты не виновен - то за что же могут тебя брать? ЭТО ОШИБКА! Тебя уже волокут за шиворот, а ты все заклинаешь про себя: "Это ошибка! Разберутся - выпустят!" Других сажают повально, это тоже нелепо, но там еще в каждом случае остаются потемки: "а может быть этот как раз...?" А уж ты! - ты-то наверняка невиновен! Ты еще рассматриваешь Органы как учреждение человечески-логичное: разберутся - выпустят.
  И зачем тогда тебе бежать?.. И как же можно тогда тебе сопротивляться?.. Ведь ты только ухудшишь свое положение, ты помешаешь разобраться в ошибке. Не то, что сопротивляться - ты и по лестнице спускаешься на цыпочках, как велено, чтоб соседи не слышали.0 0 0 4081 0 2 2Как потом в лагерях жгло: а что, если бы каждый оперативник, идя ночью арестовывать, не был бы уверен, вернется ли он живым, и прощался бы со своей семьей? Если бы во времена массовых п о с а д о к, например в Ленинграде, когда сажали четверть города, люди бы не сидели по своим норкам, млея от ужаса при каждом хлопке парадной дверии шагах на улице,- а поняли бы, что терять им уже дальше нечего, и в своих передних бодро бы делали засады по несколько человек с топорами, молотками, кочергами, с чем придется? Ведь заранее известно, что эти ночные картузы не с добрыми намерениями идут - так не ошибешься, хрястнув по душегубцу. Или тот воронок с одиноким шофером, оставшийся на улице - угнать его либо скаты проколоть.Оганы быстро бы не досчитались сотрудников и подвижного состава, и несмотря на всю жажду Сталина - остановилась бы проклятая машина!
  Если бы... Если бы... Не хватало нам свободолюбия. А еще прежде того - осознания истинного положения. Мы истратились в одной безудержной вспышке семнадцатого года, а потом СПЕШИЛИ покориться, С УДОВОЛЬСТВИЕМ покорялись. (Артур Рэнсом описывает один рабочий митинг в Ярославле в 21 году. Из Москвы от ЦК к рабочим приехали советоваться по существу спора о профсоюзах. Представитель оппозиции Ю.Ларин разъяснял рабочим, что их профсоюз должен быть защитой от администрации, что у них есть завоеванные права, на которые никто не имеет права посягнуть. Рабочие отнеслись совершенно равнодушно, просто НЕ ПОНИМАЯ, от кого еще нужна им защита и зачем еще нужны им права. Когда же выступил представитель генеральной линии и клял рабочих за их разболтанность и лень, и требовал жертв, сверхурочной бесплатной работы, ограничений в пище, армейского подчинения заводской администрации - это вызывало восторг минтинга и аплодисменты). Мы просто ЗАСЛУЖИЛИ все дальнейшее.
  И потом - чему именно сопротивляться? Отобранию ли у тебя ремня? Или приказанию отойти в угол? Или переступить через порожек дома? Арест состоит из мелких околичностей, многочисленных пустяков - и ни из-за какого в отдельности как будто нет смысла спорить (когда мысли арестованного вьются вокруг великого вопроса: "За что?!") - а все-то вместе эти околичности неминуемо и складываются в арест.
  Да мало ли что бывает на душе у свеже-арестованного! - ведь это одно стоит книги. Там могут быть чувства, которые мы и не заподозрим. Когда арестовали в 1921 году 19-летнюю Евгению Дояренко, и три молодых чекиста рылись в ее постели, в ее комоде с бельем, она оставалась спокойна: ничего нет, ничего и не найдут. И вдруг они коснулись ее интимного дневника, которого она даже и матери не могла бы показать - и это чтение ее строк враждебными чужими парнями поразило ее сильней, чем вся Лубянка с ее решетками и подвалами. - И у многих эти личные чувства и привязанности, поражаемые арестом, могут быть куда сильней страха тюрьмы или политических мыслей. Человек, внутренне не подготовленный к насилию, всегда слабее насильника.
  Редкие умницы и смельчаки соображают мгновенно. Директор геологического института Академии Наук Григорьев, когда пришли его арестовывать в 1948 году, забаррикадировался и два часа жег бумаги.
  Иногда главное чувство арестованного - облегчение и даже... РАДОСТЬ, но бывало это во времена арестных эпидемий: когда вокруг берут и берут таких, как ты, а за тобой все что-то не идут, все что-то медлят - ведь это изнеможение, это страдание хуже всякого ареста и не только для слабой души. Василий Власов, бесстрашный коммунист, которого мы еще помянем не раз, отказавшийся от бегства, предложенного ему беспартийными его помошниками, изнемогал от того, что все руководство Кадыйского района арестовали (1937 г), а его все не брали, все не брали. Он мог принять удар только лбом - принял его и успокоился, и первые дни ареста чувствовал себя великолепно. - Священник отец Ираклий в 1934 году поехал в Алма-Ату навестить ссыльных верующих, а тем временем на его московскую квартиру трижды приходили его арестовывать. Когда он возвращался, прихожанки встретили его на вокзале и не допустили его домой, восемь лет перепрятывали с квартиры на квартиру. От этой загнанной жизни священник так измучился, что когда его в 1942-м все-таки арестовали - он радостно пел Богу хвалу.
  В этой главе мы все говорим о массе, о кроликах, посаженных неведомо за что. Но придется нам в книге еще коснуться и тех, кто и в новое время оставался подлинно политическим. Вера Рыбакова, студентка-социал-демократка, на воле мечтала о суздальском изоляторе: только там она рассчитывала встретиться со старшими товарищами (на воле их уже не оставалось) и там выработать свое мировоззрение. Эсерка Екатерина Олицкая в 1924 году даже считала себя недостойной быть посаженной в тюрьму: ведь ее прошли лучшие люди России, а она еще молода и еще ничего для России не сделала. Но и воля уже изгоняла ее из себя. Так обе они шли в тюрьму - с гордостью и радостью.
  "Сопротивление! Где же было ваше сопротивление?" - бранят теперь страдавших те, кто остался благополучен.Да, начинаться ему было отсюда, от самого ареста. Не началось.
  И вот - вас ведут. При дневном аресте обязательно есть этот короткий неповторимый момент, когда вас - неявно, по трусливому уговору, или совершенно явно, с обнаженными пистолетами - ведут сквозь толпу между сотнями таких же невиновных и обреченных. И рот ваш не заткнут. И вам можно и непременно надо бы КРИЧАТЬ! Кричать, что вы арестованы! что переодетые злодеи ловят людей! что хватают по ложным доносам! что идет глухая расправа над миллионами! И слыша такие выкрики много раз на день и во всех частях города, может быть сограждане наши ощетинились бы? может аресты не стали бы так легки!?
  В 1927-ом году, когда покорность еще не настолько размягчила наши мозги, на Серпуховской площади днем два чекиста пытались арестовать женщину. Она схватила фонарный столб, стала кричать, не даваться. Собралась толпа. (Нужна была такая женщина, но нужна ж была и такая толпа! Прохожие не все потупили глаза, не все поспешили шмыгнуть мимо!) Расторопные эти ребята сразу смутились. Они не могут работать при свете общества. Они сели в автомобиль и бежали. (И тут бы женщине сразу на вокзал и уехать! А она пошла ночевать домой. И ночью отвезли ее на Лубянку.)
  Но с ваших пересохших губ не срывается ни единого звука, и минующая толпа беспечно принимает вас и ваших палачей за прогуливающихся приятелей. Сам я много раз имел возможность кричать.

  На одиннадцатый день после моего ареста три смершевца-дармоеда, обремененные четырьмя чемоданами трофеев больше, чем мною (на меня за долгую дорогу они уже положились), привезли меня на Белорусский вокзал Москвы. Назывались они спецконвой, на самом деле автоматы только мешали им тащить четыре тяжелейших чемодана - добро, награбленное в Германии ими самими и их начальниками из контр-разведки СМЕРШ 2-го Белорусского фронта, и теперь под предлогом конвоирования меня отвозимое семьям в Отечество. Пятый чемодан безо всякой охоты тащил я, в нем везлись мои дневники и творения - улики на меня.

  Они все трое не знали города, и я должен был выбирать кратчайшую дорогу к тюрьме, я сам должен был привести их на Лубянку, на которой они никогда не были (а я ее путал с министерством иностранных дел).

  После суток армейской контр-разведки; после трех суток в контр-разведке фронтовой, где однокамерники меня уже образовали (в следовательских обманах, угрозах, битье; в том, что однажды арестованного никогда не выпускают назад; в неотклонимости десятки) - я чудом вырвался вдруг и вот уже четыре дня еду как вольный, и среди вольных, хотя бока мои уже лежали на гнилой соломе у параши,

  хотя глаза мои уже видели избитых и бессонных, уши слышали истину, рот отведал баланды - почему ж я молчу? почему ж я не просвещаю обманутую толпу в мою последнюю гласную минуту?

  Я молчал в польском городе Бродницы - но, может быть, там не понимают по-русски? Я ни слова не крикнул на улицах Белостока - но, может быть, поляков это все не касается? Я ни звука не

проронил на станции Волковыск - но она была малолюдна. Я как ни в чем не

бывало шагал с этими разбойниками по минскому перрону - но вокзал еще

разорен. А теперь я ввожу за собой смершевцев в белокупольный круглый

верхний вестибюль метро Белорусского-Радиального, он залит электричеством,

и снизу вверх навстречу нам двумя параллельными эскалаторами поднимаются

густо-уставленные москвичи. Они, кажется, все смотрят на меня! они

бесконечной лентой оттуда, из глубины незнания - тянутся, тянутся, под

сияющий купол ко мне хоть за словечком истины - так что ж я молчу??!..

  А у каждого всегда дюжина гладеньких причин, почему он прав, что не жертвует собой.

  Одни еще надеются на благополучный исход и криком своим боятся его нарушить (ведь к нам не поступают вести из потустороннего мира, мы же не знаем, что с самого мига взятия наша судьба уже решена почти по худшему варианту, и ухудшить ее нельзя). Другие еще не дозрели до тех понятий, которые слагаются в крик к толпе. Ведь это только у революционера его лозунги на губах и сами рвуться наружу, а откуда они у смирного, ни в чем не замешанного обывателя? он просто НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ему кричать. И наконец, еще есть разряд людей, у которых грудь слишком переполнена, глаза слишком много видели, чтобы можно было выплеснуть это озеро в нескольких бессвязных выкриках.

  А я - я молчу еще по одной причине: потому, что этих москвичей, уставивших ступеньки двух эскалаторов, мне все равно мало - мало ! Тут мой вопль услышат двести, дважды двести человек - а как же с двумястами миллионами?.. Смутно чудится мне, что когда-нибудь закричу я двумстам миллионам...

  А пока, не раскрывшего рот, эскалатор неудержимо сволакивает меня в преисподнюю.

И еще я в Охотном ряду смолчу.

Не крикну около "Метрополя".

Не взмахну руками на Голгофской Лубянской площади...

* * *

  У меня был, наверно, самый легкий вид ареста, какой только можно себе представить. Он не вырвал меня из объятий близких, не оторвал от дорогой нам домашней жизни. Дряблым европейским февралем он выхватил меня из нашей узкой стрелки к Балтийскому морю, где окружили не то мы немцев, не то они нас - и лишил только привычного дивизиона да картины трех последних месяцев войны.

  Комбриг вызвал меня на КП, спросил зачем-то мой пистолет, я отдал, не подозревая никакого лукавства, - и вдруг из напряженной неподвижной в углу офицерской свиты выбежало двое контр-разведчиков, в несколько прыжков пересекло комнату и четырмя руками одновременно хватаясь за звездочку на шапке, за погоны, за ремень, за полевую сумку, драматически закричали:

- Вы - арестованы!!

  И обожженный и проколотый от головы к пяткам, я не нашелся ничего умней, как:

- Я? За что?!..

  Хотя на этот вопрос не бывает ответа, но вот удивительно - я его получил! Это стоит упомянуть потому, что уж слишком непохоже на наш обычай. Едва смершевцы кончили меня потрошить, вместе с сумкой отобрали мои политические письменные размышления, и, угнетаемые дрожанием стекол от немецких разрывов, подталкивали меня скорей к выходу, - раздалось вдруг твердое обращение ко мне - да! через этот глухой обруб между оставшимися и мною, обруб от тяжело упавшего слова "арестован", через эту чумную черту, через которую уже ни звука не смело просочиться, - перешли немыслимые, сказочные слова комбрига!

- Солженицын. Вернитесь.

  И я крутым поворотом выбился из рук смершевцев и шагнул к комбригу назад. Я его мало знал, он никогда не снисходил до простых разговоров со мной. Его лицо всегда выражало для меня приказ, команду, гнев. А сейчас оно задумчиво осветилось - стыдом ли за свое подневольное участие в грязном деле? порывом стать выше всежизненного жалкого подчинения? Десять дней назад из мешка, где оставался его огневой дивизион, 12 тяжелых орудий, я вывел почти что целой свою развед-батарею - и вот теперь он должен был отречься от меня перед клочком бумаги с печатью?

- У вас... - веско спросил он, - есть друг на Первом Украинском фронте?

  - Нельзя!.. Вы не имеете права! - закричали на полковника капитан и майор контр-разведки. Испуганно сжалась свита штабных в углу, как бы боясь разделить неслыханную опрометчивость комбрига (а политотдельцы - и готовясь дать на комбрига материал). Но с меня уже было довольно: я сразу понял, что я арестован за переписку с моим школьным другом, и понял по каким линиям ждать мне опасности.

  И хоть на этом мог бы остановиться Захар Георгиевич Травкин! Но нет! Продолжая очищаться и распрямляться перед самим собою, он поднялся из-за стола (он никогда не вставал навстречу мне в той прежней жизни!), через чумную черту протяну мне руку (вольному, он никогда ее мне не протягивал!) и, в рукопожатии, при немом ужасе свиты, с отепленностью всегда сурового лица сказал бесстрашно, раздельно:

- Желаю вам - счастья - капитан!

  Я не только не был уже капитаном, но я был разоблаченный враг народа (ибо у нас всякий арестованный уже с момента ареста и полностью разоблачен). Так он желал счастья - врагу?..

  Дрожали стекла. Немецкие разрывы терзали землю метрах в двухстах, напоминая, что этого не могло бы случиться там глубже на нашей земле, под колпаком устоявшегося бытия, а только под дыханием близкой и ко всем равной смерти.0 0 0 1361 0И вот удивительно: человеком все-таки МОЖНО быть! - Травкин не пострадал. Недавно мы с ним радушно встретились и познакомились впервые. Он - генерал отставке и ревизор в союзе охотников.

  Эта книга не будет воспоминаниями об собственной жизни. Поэтому я не буду рассказывать о забавнейших подробностях моего ни на что не похожего ареста. В ту ночь смершевцы совсем отчаялись разобраться в карте (они никогда в ней и не разбирались), и с любезностями вручили ее мне и просили говорить шоферу, как ехать в армейскую контр-разведку. Себя и их я сам привез в эту тюрьму и в благодарность был тут же посажен не просто в камеру, а в карцер. Но вот об этой кладовочке немецкого крестьянского дома, служившей временным карцером, нельзя упустить.

  Она имела длину человеческого роста, а ширину - троим лежать тесно, а четверым - впритиску. Я как раз был четвертым, втолкнут уже после полуночи, трое лежавших поморщились на меня со сна при свете керосиновой коптилки и подвинулись. Так на истолченной соломке пола стало нас восемь сапог к двери и четыре шинели. Они спали, я пылал. Чем самоуверенней я был капитаном полдня назад, тем больней было защемиться на дне этой каморки. Раз-другой ребята просыпались от затеклости бока, и мы разом переворачивались.

  К утру они отоспаслись, зевнули, крякнули, подобрали ноги, рассунулись в разные углы, и началось знакомство.

- А ты за что?

  Но смутный ветерок настороженности уже опахнул меня под отравленной кровлею СМЕРШа, и я простосердечно удивился:

- Понятия не имею. Рази ж говорят, гады?

Однако сокамерники мои - танкисты в черных мягких шлемах, не скрывали.

Это были три честных, три немудрящих солдатских сердца - род людей, к которым я привязался за годы войны, будучи сам и сложнее и хуже. Все трое они были офицерами. Погоны их тоже были сорваны с озлоблением, кое-где торчало и нитяное мясо. На замызганных гимнастерках светлые пятна были следы свинченных орденов, темные и красные рубцы на лицах и руках - память ранений и ожогов. Их дивизион на беду пришел ремонтироваться сюда, в ту же деревню, где стояла контрразведка СМЕРШ 48-й Армии. Отволгнув от боя, который был позавчера, они вчера выпили и на задворках деревни вломились в баню, куда, как они заметили, пошли мыться две забористые девки. От их плохопослушных пьяных ног девушки успели, полуодевшись, ускакать. Но оказалась одна из них не чья-нибудь, а - начальника контрразведки Армии.

  Да! Три недели уже война шла в Германии, и все мы хорошо знали: окажись девушки немки - их можно было изнасиловать, следом расстрелять, и это было бы почти боевое отличие; окажись они польки или наши угнанные русачки - их можно было бы во всяком случае гонять голыми по огороду и хлопать по ляжкам

- забавная шутка, не больше. Но поскольку эта была "походно-полевая жена" начальника контрразведки - с трех боевых офицеров какой-то тыловой сержант сейчас же злобно сорвал погоны, утвержденные им приказом по фронту, снял ордена, выданные Президиумом Верховного Совета - и теперь этих вояк, прошедших всю войну и смявших, может быть, не одну линию вражеских траншей, ждал суд военного трибунала, который без их танка еще б и не добрался до этой деревни.

  Коптилку мы погасили, и так уж она сожгла все, чем нам тут дышать. В двери был прорезан волчок величиной с почтовую открытку, и оттуда падал непрямой свет коридора. Будто беспокоясь, что с наступлением дня нам вкарцере станет слишком просторно, к нам тут же подкинули пятого. Он вшагнул в новенькой красноармейской шинели, шапке тоже новой, и, когда стал против волчка, явил нам курносое свежее лицо с румянцем во щеку.

- Откуда, брат? Кто такой?

- С той стороны, - бойко ответил он. - Шпиен.

  - Шутишь? - обомлели мы. (Чтобы шпион и сам об этом говорил - так никогда не писали Шейнин и братья Тур!)

  - Какие могут быть шутки в военное время! - рассудительно вздохнул паренек. - А как из плена домой вернуться! - ну, научите.

  Он едва успел начать нам рассказ, как его сутки назад немцы перевели через фронт, чтоб он тут шпионил и рвал мосты, а он тотчас же пошел в ближайший батальон сдаваться, и бессонный измотанный комбат никак ему не верил, что он шпион, и посылал к сестре выпить таблеток, - вдруг новые впечатления ворвались к нам:

  - На оправку! Руки назад! - звал через распахнувшуюся дверь старшина-лоб, вполне бы годный перетягивать хобот 122-х миллиметровой пушки.

  По всему крестьянскому двору уже расставлено было оцепление автоматчиков, охранявшее указанную нам тропку в обход сарая. Я взрывался от негодования, что какой-то невежа-старшина смел командовать нам, офицерам, "руки назад", но танкисты взяли руки назад, и я пошел вослед.

  За сараем был маленьких квадратный загон с еще нестаявшим утоптанным снегом - и весь он был загажен кучками человеческого кала, так беспорядочно и густо по всей площади, что нелегка была задача - найти где бы поставить две ноги и присесть. Все же мы разобрались и в разных местах присели все пятеро. Два автоматчика угрюмо выставили против нас, низко присевших, автоматы, а старшина, не прошло минуты, резко понукал:

- Ну, поторапливайся! У нас быстро оправляются!

  Невдалеке от меня сидел один из танкистов, ростовчанин, рослый хмурый старший лейтенант. Лицо его было зачернено налетом металлической пыли или дыма, но большой красный шрам через щеку хорошо на нем заметен.

  - Где это у вас? - тихо спросил он, не выказывая намерения торопиться в карцер, пропахший керосином.

  - В контрразведке СМЕРШ! - гордо и звончей, чем требовалось, отрубил старшина. (Контрразведчики очень любили это бесвкусно-сляпанное - из "смерть шпионам!" - слово. Они находили его пугающим.)

  - А у нас - медленно, - раздумчиво ответил старший лейтенант. Его шлем сбился назад, обнажая на голове еще не состриженные волосы. Его одубелая фронтовая задница была подставлена приятному холодному ветерку.

Где это - у вас? - громче, чем нужно, гавкнул старшина.

  - В Красной Армии, - очень спокойно ответил старший лейтенант с корточек, меряя взглядом несостоявшегося хоботного.

Таковы были первые глотки моего тюремного дыхания.

Глава 2 ИСТОРИЯ НАШЕЙ КАНАЛИЗАЦИИ

Когда теперь бранят произвол культа, то упираются все снова и снова в настрявшие 37-й - 38-й годы. И так это начинает запоминаться, как будто ни ДО не сажали, ни ПОСЛЕ, а только в 37-м - 38-м.
  Не имея в руках никакой статистики, не боюсь, однако, ошибиться, сказав: поток 37-го - 38-го ни единственным не был, ни даже главным, а только может быть - одним из трех самых больших потоков, распиравших мрачные вонючие трубы нашей тюремной канализации.

  ДО него был поток 29-го - 30-го годов, с добрую Обь, протолкнувший в тундру и тайгу миллиончиков пятнадцать мужиков (а как бы не поболе). Но мужики - народ бессловесный, бесписьменный, ни жалоб не писали, ни мемуаров. С ними и следователи по ночам не корпели, на них и протоколов не тратили - довольно и сельсоветского постановления. Пролился этот поток, всосался в вечную мерзлоту, даже самые горячие умы о нем почти не вспоминают. Как если бы русскую совесть он даже и не поранил. Между тем не было у Сталина (и у нас с вами) преступления тяжелей.

  И ПОСЛЕ был поток 44-го - 46-го годов, с добрый Енисей: гнали по сточным трубам целые нации и еще миллионы и миллионы - побывавших (из-за нас же!) в плену, увезенных в Германию и вернувшихся потом. ( Это Сталин прижигал раны, чтоб они поскорей заструпились и не стало бы надо всему народному телу отдохнуть, раздышаться, подправиться.) Но и в этом потоке народ был больше простой и мемуаров не написал.

  А поток 37-го года прихватил и понес на Архипелаг также и людей с положением, людей с партийным прошлым, людей с образованием, да вокруг них много пораненных осталось в городах, и сколькие с пером! - и все теперь вместе пишут, говорят, вспоминают: тридцать седьмой! Волга народного горя!

  А скажи крымскому татарину, калмыку или чечену - "тридцать седьмой" - он только плечами пожмет. А Ленинграду что тридцать седьмой, когда прежде был тридцать пятый? А повторникам или прибалтам не тяжче был 48-й - 49-й? И если попрекнут меня ревнители стиля и географии, что еще упустил я в России реки, так и потоки еще не названы, дайте страниц! Из потоков и остальные сольются.

Известно, что всякий орган без управления отмирает.

  Итак, если мы знаем, что Органы (этим гадким словом они назвали себя сами), воспетые и приподнятые надо всем живущим, не отмирали ни единым щупальцем, но напротив наращивали их и крепли мускулатурой,- легко догадаться,что они упражнялись ПОСТОЯННО.

  По трубам была пульсация - напор то выше проектного, то ниже, но никогда не оставались пустыми тюремные каналы. Кровь, пот и моча - в которые были выжаты мы - хлестали по ним постоянно. История этой канализации есть история непрерывного заглота и течения, только половодья сменялись меженями и опять половодьями, потоки сливались то большие, то меньшие, еще со всех сторон текли ручейки, ручеечки, стоки по желобкам и просто отдельные захваченные капельки.

  Приводимый дальше повременной перечень, где равно упоминаются и потоки, состоявшие из миллионов арестованых и ручейки из простых неприметных десятков - очень еще не полон, убог, ограничен моей способностью проникнуть в прошлое.Тут потребуется много дополнений от людей знающих и оставшихся в живых.

* * *

  В этом перечне труднее всего НАЧАТЬ. И потому, что чем глубже в десятилетия, тем меньше осталось свидетелей, молва погасла и затемнилась, а летописей нет или под замком. И потому что не совсем справедливо рассматривать здесь в едином ряду и годы особого ожесточения (гражданская война) и первые мирные годы, когда ожидалось бы милосердие.

  Но еще и до всякой гражданской войны увиделось, что Россия в таком составе населения, как она есть, ни в какой социализм, конечно, не годится, что она вся загажена. Один из первых ударов диктатуры пришелся по кадетам (при царе - крайняя зараза революции, при власти пролетариата - крайняя зараза реакции). В конце ноября 17 года, в первый несостоявшийся срок созыва Учредительного Собрания, партия кадетов была объявлена вне закона, и начались аресты их. Около того же времени проведены посадки "Союза Учредительного Собрания", системы "солдатских университетов".

  По смыслу и духу революции легко догадаться, что в эти месяцы наполнялись Кресты, Бутырки и многие родственные им провинциальные тюрьмы - крупными богачами; видными общественными деятелями, генералами и офицерами; да чиновниками министерств и всего государственного аппарата, не выполняющими распоряжения новой власти. Одна из первых операций ЧК - арест стачечного комитета Всероссийского союза служащих. Один из первых циркуляров НКВД, декабрь 1917 года: "ввиду саботажа чиновников... проявить максимум самодеятельности на местах, НЕ ОТКАЗЫВАЯСЬ от конфискации, принуждения и арестов". "Вестник НКВД", 1917,No 1, стр.4.

   И хотя В.И.Ленин в конце 1917 года для установления "строго революционного порядка" требовал "беспощадно подавлять попытки анархии со стороны пьяниц, хулиганов, контр-революционеров и других лиц", Ленин, собр.соч.,5 изд., т.35, стр.68.

    т.е. главную опасность Октябрьской революции он ожидал от пьяниц, а контр-революционеры толпились где-то там в третьем ряду, - однако он же ставил задачу и шире. В статье "Как организовать соревнование" (7 и 10 января <metricconverter productid="1918 г" w:st="on">1918 г</metricconverter>.) В.И.Ленин провозгласил общую единую цель "очистки земли российской от всяких вредных насекомых". там же, стр.204.

    И под насекомыми он понимал не только всех классово-чуждых, но также и "рабочих, отлынивающих от работы", например наборщиков питерских партийных типографий. (Вот что делает даль времени. Нам сейчас и понять трудно, как это рабочие, едва став диктаторами, тут же склонились отлынивать от работы на себя самих). А еще: "...в каком квартале большого города, на какой фабрике, в какой деревне... нет ... саботажников, называющих себя интеллигентами?" там же стр.204.

    Правда, формы очистки от насекомых Ленин в этой статье предвидел разнообразные: где посадят, где поставят чистить сортиры, где "по отбытии карцера, выдадут желтые билеты", где расстреляют тунеядца; тут на выбортюрьма "или наказание на принудительных работах тягчайшего вида". там же, стр.203.

Хотя усматривая и подсказывая основные направления кары, Владимир

Ильич предлагал нахождение лучших мер очистки сделать объектом соревнования

"коммун и общин".

  Кто попадал под это широкое определение насекомых, нам сейчас не исследовать в полноте: слишком неединообразно было российское население, и встречались среди него обособленные, совсем не нужные, а теперь и забытые малые группы. Насекомыми были, конечно, земцы. Насекомыми были кооператоры. Все домовладельцы. Немало насекомых было среди гимназических преподавателей. Сплошь насекомые обседали церковные приходские советы, насекомые пели в церковных хорах. Насекомые были все священники, а тем более - все монахи и монахини. Но и те толстовцы, которые, поступая на советскую службу или , скажем, на железную дорогу, не давали обязательной письменной присяги защищать советскую власть с оружием в руках - также выявляли себя как насекомые (и мы еще увидим случаи суда над ними). К слову пришлись железные дороги - так вот очень много насекомых скрывалось под железнодорожной формой, и их необходимо было выдергивать, а кого и шлепать. А телеграфисты, те почему-то в массе своей заядлые насекомые, несочувственные к Советам. Не скажешь доброго и о ВИКЖЕЛе, и о других профсоюзах, часто переполненных насекомыми, враждебными рабочему классу.

  Даже те группы, что мы перечислили, вырастают уже в огромное число- на несколько лет очистительной работы.

  А сколько всяких окаянных интеллигентов, неприкаянных студентов, разных чудаков, правдоискателей и юродивых, от которых еще Петр I тщился очистить Русь и которые всегда мешают стройному строгому Режиму?

   И невозможно было бы эту санитарную очистку произвести, да еще в условиях войны, если бы пользовались устарелыми процессуальными формами и юридическими нормами.Но форму приняли совсем новую: внесудебную расправу, и неблагодарную эту работу самоотверженно взвалило на себя ВЧК - Часовой Революции, единственный в человеческой истории карательный орган, совместивший в одних руках: слежку, арест, следствие, прокуратуру, суд и исполнение решения.

  В 1918 году, чтобы ускорить также и культурную победу революции, начали потрошить и вытряхивать мощи святых угодников и отбирать церковную утварь. В защиту разоряемых церквей и монастырей вспыхивали народные волнения. Там и сям колоколили набаты, и православные бежали , кто и с палками. Естественно приходилось кого расходовать на месте, а кого арестовывать.

  Размышляя теперь над 1918-м - 20-м годами, затрудняемся мы: относить ли к тюремным потокам всех тех, кого расшлепали не доведя до тюремной камеры? И в какую графу всех тех, кого комбеды убирали за крылечком сельсовета или на дворовых задах? Успевали ли стать хоть ногою на землю Архипелага участники заговоров, раскрывавшихся гроздьями, каждая губерния свой (два рязанских, костромской, вышневолоцкий, велижский, несколько киевских, несколько московских, саратовский, черниговский, астраханский, селигерский, смоленский, бобруйский, тамбовский кавалерийский, чембарский, великолукский, мстиславльский и другие) или не успевали и потому не относятся к предмету нашего исследования. Минуя подавление знаменитых мятежей (Ярославский, Муромский, Рыбинский, Арзамасский), мы некоторые события знаем только по одному названию - например Колпинский расстрел в июне 1918 года - что это? кого это.. И куда записывать?

  Немалая трудность и решить: сюда ли, в тюремные потоки, или в балланс Гражданской войны отнести десятки тысяч заложников, этих ни в чем лично не обвиненных и даже карандашом по фамилиям не переписанных мирных жителей, взятых на уничтожение во страх и в месть военному врагу или восставшей массе? После 30.8.18 НКВД дал указание на места "немедленно арестовать всех правых эсеров, а из буржуазии и офицерства взять значительное количество заложников". "Вестник НКВД", 1918, #21-22, стр.1.

    Ну, как если бы например после покушения группы Александра Ульянова была бы арестована не она только, но и все студенты в России и значительное количество земцев. Постановлением Совета Обороны от 15.2.19 - очевидно, под председательством Ленина? - предложено ЧК и НКВД брать заложниками крестьян тех местностей, где расчистка снега железнодорожных путей "производится не вполне удовлетворительно" - с тем, "что если расчистка снега не будет произведена, они будут расстреляны". Декреты советской власти, т.4, М. 1968, стр.627.

    Постановлением СНК конца 1920 года разрешено брать заложниками и социал-демократов.

  Но даже узко следя лишь за обычными арестами, мы должны отметить, что уже с весны 1918 года полился многолетниий непрерываемый поток изменников-социалистов. Все эти партии - эсеров, меньшевиков, анархистов, народных социалистов, они десятилетиями только притворялись революционерами, только носили личины - и на каторгу для этого шли, все притворялись. И лишь в порывистом ходе революции сразу обнаружилась буржуазная сущность этих социал-предателей. Естественно же было приступить к их арестам! Вскоре за кадетами, за разгоном Учредительного Собрания, обезоружением Преображенского и других полков, стали брать помалу, сперва потихоньку, и эсеров с меньшевиками. С 14 июня 1918 года, дня исключения изо всех советов, эти аресты пошли гуще и дружней. С 6 июля - туда же погнали и левых эсеров, коварнее и дольше притворявшихся союзниками единственной последовательной партии пролетариата. С тех пор достаточно было на любом заводе или в любом городке рабочего волнения, недовольства, забастовки (их много было уже летом 1918-го, а в марте 1921-го они потрясли Петроград, Москву, потом Кронштадт и вынудили НЭП), чтоб одновременно с успокоением, уступками, удовлетворением справедливых требований рабочих - ЧК неслышно бы выхватывало ночами меньшевиков и эсеров как истинных виновников этих волнений. Летом 1918, в апреле и октябре 1919-го густо сажали анархистов. В 1919-м году была посажена вся досягаемая часть эсеровского ЦК - и досидела в Бутырках до своего процесса в 1922-м. В том же 1919 году видный чекист Лацис писал о меньшевиках:"Такие люди нам больше, чем мешают. Вот почему мы убираем их с дороги, чтобы не путались под ногами... Мы их сажаем в укромное местечко, в Бутырки и заставляем отсиживаться, пока не кончится борьба труда с капиталом". М.Я.Лацис - "Два года борьбы на внутреннем фронте". Популярный обзор деятельности ЧК. - Гиз.

М.1920, стр.61.

    В том же 1919-м посадили также делегатов беспартийного рабочего съезда (из-за чего он и не состоялся). там же, стр.60.

   Уже в 1919 году была понята и вся подозрительность наших русских, возвращающихся из заграницы (зачем? с каким заданием?) - и так сажались приезжавшие офицеры экспедиционного (во Франции) русского корпуса.

  В 19-м году широким заметом вокруг истинных и псевдо-заговоров ("Национальный Центр", Военный Заговор) в Москве, Петрограде и других городах расстреливали по спискам (т.е. брали вольных сразу для расстрела), и просто гребли в тюрьму интеллигенцию, так называемую околокадетскую. А что значит "околокадетская"? Не монархическая и не социалистическая, т.е.: все научные круги, все университетские, все художественные, литературные да вся инженерия. Кроме крайних писателей, кроме богословов и теоретиков социализма, вся остальная интеллигенция, 80% ее, и была "околокадетской". Сюда по мнению Ленина относился например Короленко - "жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками", Ленин, 5 изд.,т.51, стр.47-48.

"таким "талантам" не грех посидеть недельки в тюрьме". там же, стр.48.

Об отдельных арестованных группах мы узнаем из протестов Горького.

15.9.19 Ильич отвечает ему: "...для нас ясно, что и тут ошибки были", но

"Какое бедствие, подумаешь! Какая несправедливость!" и советует Горькому не

"тратить себя на хныканье сгнивших интеллигентов". там же,стр.49.

С января 1919 года введена продразверстка, и для сбора ее

составляются продотряды. Они встретили повсюдное сопротивление деревни - то

упрямо-уклончивое, то бурное. Подавление этого противодействия то же дало

(не считая расстрелянных на месте) обильный поток арестованных в течение

двух лет.

  Мы сознательно обходим здесь всю ту большую часть помола ЧК, Особотделов и Ревтрибуналов, которая связана была с продвижением линии фронта, с занятием городов и областей. Та же директива НКВД от 30.8.18 направляла усилия "к безусловному расстрелу всех замешанных в белогвардейской работе". Но иногда теряешься: как правильно разграничивать? Если с лета 1920 года, когда Гражданская война еще не вся и не всюду кончена, но на Дону уже кончена, оттуда, из Ростова и Новочеркасска, во множестве отправляют офицеров в Архангельск, а дальше баржами на Соловки (и, говорят, несколько барж потоплено в Белом море) как впрочем, и в Каспийском море - то относить ли это все еще к Гражданской войне или к началу мирного строительства? Если в том же году в Новочеркасске расстреливают беременную офицерскую жену за укрытие мужа, то по какому разряду ее списывать?

  В мае 1920 года известно постановление ЦК "о подрывной деятельности в тылу". Из опыта мы знаем, что всякое такое постановление есть импульс к новому всеместному потоку арестантов, есть внешний знак потока.

  Особой трудностью (но и особым достоинством!) в организации этих всех потоков было до 1922 года отсутствие Уголовного Кодекса, какой-либо системы уголовных законов. Одно лишь революционное правосознание (но всегда безошибочное!) руководило изымателями и канализаторами: кого брать и что с ними делать.

  В этом обзоре не будут прослеживаться потоки уголовников и бытовиков и поэтому только напомним, что всеобщее бедствие и недостача при перестройке администрации, учреждений и всех законов лишь могли сильно увеличить число краж, разбойных нападений, насилий, взяток и перепродаж (спекуляции). Хотя и не столь опасное существанию Республики, эти уголовные преступления тоже частично преследовались, и своими арестантскими потоками увеличивали потоки контр-революционеров. А была спекуляция и совершенно политического характера, как указывал декрет Совнаркома за подписью Ленина от 22.7.18: "виновные в сбыте, скупке или хранения для сбыта в виде промысла продуктов питания, монополизированных Республикой (крестьянин хранит хлеб - для сбыта в виде H 56 660 669 5 0 660 0  99Hпромысла, а какой же его промысел?? -

А.С.)... лишение свободы на срок не менее 10 лет, соединенное с тягчайшими принудительными работами и конфискацией всего имущества".

  С того лета черезсильно напрягшаяся деревня год за годом отдавала урожай безвозмездно. Это вызвало крестьянские восстания "Самая трудолюбивая часть народа положительно искоренялась" (Короленко, письмо Горькому от 10.8.21).

   , а стало быть подавление их и новые аресты. В 1920 году мы знаем (не знаем...) процесс "Сибирского Крестьянского Союза", в конце же 20-го происходит и предварительный разгром тамбовского крестьянского восстания. (Тут судебного процесса не было).

  Но главная доля людских изъятий из тамбовских деревень приходится на июнь 1921 года. По Тамбовской губернии раскинуты были концентрационные лагеря для семей крестьян, участвующих в восстании. Куски открытого поля обтягивались столбами с колючей проволокой, и три недели там держали каждую семью, заподозренную в том, что мужчина из нее - в восстании. Если за три недели тот не являлся, чтобы своей головой выкупить семью, - семью ссылали. Журнал "Война и революция" - 1926 года, # 7/8. Тухачевский - "Борьба с контр-революционными восстаниями".

   Еще ранее, в марте 1921-го, на острова Архипелага через Трубецкой бастион Петропавловской крепости, отправлены были за вычетом расстрелянных, матросы восставшего Кронштадта.

  Тот 1921 год начался с приказа ВЧК # 10 (от 8.1.21): "в отношении буржуазии репрессии усилить!" Теперь, когда кончилась гражданская война, не ослабить репресии, но усилить! Как это выглядело в Крыму, сохранил нам Волошин в некоторых стихах.

  Летом 1921 года был арестован Общественный Комитет Содействия Голодающим (Кускова, Прокопович, Кишкин и др.), пытавшиеся остановить надвижение небывалого голода на Россию. Дело в том, что эти кормящие руки были не те руки, которым можно было разрешить кормить голодных. Пощаженный председатель этого Комитета умирающий Короленко назвал разгром Комитета - "худшим из политиканств, правительственным политиканством" (письмо Горькому

14.9.21) (И Короленко же напоминает нам важную особенность тюрьмы 1921 года

Короленко писал Горькому (29.6.21): "История когда-нибудь отметит, что с искренними революционерами и социалистами большевистская революция расправлялась теми же средствами, как и царский режим."

  - "она вся пропитана тифом". Так подтверждает Скрипникова и другие, сидевшие тогда.)

  В том, 1921-м году уже практиковались и аресты студентов (например, Тимирязевская Академия, группа Е.Дояренко) за "критику порядков" (не публичную, но в разговорах между собой). Таких случаев было еще, видимо, немного, потому что указанную группу допрашивали сами Менжинский и Ягода.

  В том же, 1921-м, расширились и унаправились аресты инопартийцев. Уже, собственно, поконали все политические партии России, кроме победившей. ( О, не рой другому яму!) А чтобы распад партий был необратим- надо было еще, чтобы распались и сами члены этих партий, тела этих членов.

  Ни один гражданин российского государства, когда-либо вступивший в иную партию, не в большевики, уже судьбы своей не избежал, он был обречен (если не успевал, как Майский или Вышинский, по доскам крушения перебежать в коммунисты.) Он мог быть арестован не в первую очередь, он мог дожить (по степени своей опасности) до 1922-го, до 32-го или даже до 37-го года, но списки хранились, очередь шла, очередь доходила, его арестовывали или только любезно приглашали и задавали единственный вопрос: состоял ли он... от... до...? (Бывали вопросы и о его враждебной деятельности, но первый вопрос решал все, как это ясно нам теперь через десятилетия.) Дальше разная могла быть судьба. Иные попадали сразу в один из знаменитых царских централов (счастливым образом централы все хорошо сохранились, и некоторые социалисты попадали даже в те самые камеры и к тем же надзирателям, которых знали уже). Иным предлагали проехать в ссылку - о, ненадолго, годика на два

- на три. А то еще мягче: только получить минус (столько-то городов), выбрать самому себе место жительства, но уж дальше, будьте ласковы, жить в этом месте прикрепленно и ждать воли ГПУ.

  Операция эта растянулась на многие годы, потому что главным условием ее была тишина и незамечаемость. Важно было неукоснительно очищать Москву, Петроград, порты, промышленные центры, а потом просто уезды от всех иных видов социалистов. Это был грандиозный беззвучный пасьянс, правила которого были совершенно непонятны современникам, очертания которого мы можем оценить только теперь. Чей-то дальновидный ум это спланировал, чьи-то аккуратные руки, не пропуская ни мига, подхватывали карточку, отбывшую три года в одной кучке и мягко перекладывали ее в другую кучку. Тот, кто сидел в централе - переводился в ссылку (и куда-нибудь подальше), кто отбыл "минус" - в ссылку же (но за пределами видимости от "минуса"), из ссылки - в ссылку, потом снова в централ (уже другой), терпение и терпение господствовало у раскладывающих пасьянс. И без шума, без вопля постепенно затеривались инопартийные, роняли всякие связи с местами и людьми, где прежде знали их и их революционную деятельность - и так незаметно и неуклонно подготовлялось уничтожение тех, кто когда-то бушевал на студенческих митингах, кто гордо позванивал царскими кандалами.

  В этой операции Большой Пасьянс было уничтожено большинство старых политкаторжан, ибо именно эсеры и анархисты, а не социал-демократы, получали от царских судов самые суровые приговоры, именно они и составляли население старой каторги.

  Очередность уничтожения была, однако, справедлива: в 20-е годы им предлагалось подписать письменные отречения от своих партий и партийной идеологии. Некоторые отказывались - и так естественно попадали в первую очередь уничтожения, другие давали такие отречения - и тем прибавляли себе несколько лет жизни. Но неумолимо натекала и их очередь, и неумолимо сваливалась с плеч и их голова. Иногда прочтешь в газете статейку и дивишься ей до головотрясения. "Известия" 24.5.59 : через год после прихода Гитлера к власти Максимилиан Хоаке арестован за принадлежность к ... не к какой-нибудь партии, а к коммунистической. Его уничтожили? Нет, осудили на два года. После этого, конечно, новый срок? Нет, выпустили на волю. Вот и понимай, как знаешь! Он тихо жил потом, создавал подполье, в связи с чем и статья о его бесстрашии.

   Весной 1922 года Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контр-революцией и спекуляцией, только что переназванная в ГПУ, решила вмешаться в церковные дела. Надо было произвести еще и "церковную революцию" - сменить руководство и поставить такое, которое лишь одно ухо наставляло бы к небу, а другое к Лубянке. Такими обещали стать живоцерковники, но без внешней помощи они не могли овладеть церковным аппаратом. Для этого арестован был патриарх Тихон и проведены два громких процесса с расстрелами: в Москве - распространителей патриаршего воззвания, в Петрограде - митрополита Вениамина, мешавшего переходу церковной власти к живоцерковникам. В губерниях и уездах там и здесь арестованы были митрополиты и архиереи, а уж за крупной рыбой, как всегда, шли косяки мелкой - протоиереи, монахи и дьяконы, о которых в газетах не сообщалось. Сажали тех, кто не присягал живоцерковному обновленческому напору.

  Священнослужители текли обязательной частью каждодневного улова, серебряные седины их мелькали в каждом соловецком этапе.

  Попадали с ранних 20-х годов и группы теософов, мистиков, спиритов (группа графа Палена вела протоколы разговоров с духами), религиозные общества, философы бердяевского кружка. Мимоходом были разгромлены и пересажены "восточные католики" (последователи Владимира Соловьева), группа Абрикосовой А.И. Как-то уж сами собой садились и простые католики - польские ксендзы.

  Однако коренное уничтожениие религии в этой стране, все 20-е и 30-е годы бывшее одной из важных целей ГПУ-НКВД, могло быть достигнуто только массовыми посадками самих верующих православных. Интенсивно изымались, сажались и ссылались монахи и монашенки, так зачернявшие прежнюю русскую жизнь. Арестовывали и судили церковные активы. Круги все расширялись - и вот уже гребли просто верующих мирян, старых людей, особенно женщин, которые верили упорней и которых теперь на пересылках и в лагерях на долгие годы тоже прозвали монашками.

  Правда, считалось, что арестовывают и судят их будто бы не за самую веру, но за высказывания своих убеждений вслух и за воспитание в этом духе детей. Как написала Таня Хоткевич:

"Молиться можешь ты свободно,

Но...так, чтоб слышал Бог один."

  (за это стихотворение она получила 10 лет). Человек, верующий, что он обладает духовной истиной, должен скрывать ее от... своих детей!! Религиозное H 59 696 705 1 0 696 0  63Hвоспитание детей стало в 20-е годы квалифицироваться как 58-10, т.е. контр-революционная агитация! Правда, на суде еще давали возможность отречься от религии. Нечасто, но бывало так, что отец отрекался и оставался растить детей, а мать семейства шла на Соловки (все эти десятилетия Женщины проявляли в вере большую стойкость). Всем религиозным давали десятку, высший тогда срок.

  (Очищая крупные города для наступающего чистого общества, в те же годы, особенно в 1927-м , в перемежку с "монашками" слали на Соловки и проституток. Любительницам грешной земной жизни, им давали легкую статью и по три года. Обстановка этапов, пересылок, самих Соловков не мешала им зарабатывать своим веселым промыслом и у начальства, и у конвойных солдат и с тяжелыми чемоданами через три года возвращаться в исходную точку. Религиозным же закрыта было когда-нибудь вернуться к детям и на родину.)

  Уже в ранние 20-е годы появились и потоки чисто национальные - пока еще небольшие для своих окраин, а уж тем более по русским меркам: муссаватистов из Азербайджана, дашнаков из Армении, грузинских меньшевиков и туркменов-"басмачей", сопротивлявшихся установлению в Средней Азии советской власти (первые среднеазиатские совдепы были с большим перевесом русских и истолковывались как русская власть). В 1926 году было полностью пересажено сионистское общество "Гехалуц", не сумевшее подняться до всеувлекающего порыва интернационализма.

  Среди многих последующих поколений утвердилось представление о двадцатых годах как о некоем разгуле ничем не стесненной свободы. В этой книге мы еще встретимся с людьми, кто воспринимал 20-е годы иначе. Беспартийное студенчество в это время билось за "автономию высшей школы", за право сходок, за освобождение программы от изобилия политграмоты. Ответом были аресты. Они усилялись к праздникам (например , к 1 мая 1924 года). В 1925 году ленинградские студенты (числом около сотни) все получили по три года политизолятора за чтение "Социалистического вестника" и штудирование Плеханова (сам Плеханов во времена своей юности за выступление против правительства у Казанского собора отделался много дешевле). В 25-м году уже начали сажать и самых первых (молоденьких) троцкистов. (Два наивных красноармейца, вспомнив русскую традицию, стали собирать средства на арестованных троцкистов - получили тоже политизолятор.)

Уж разумеется, не были обойдены ударом и эксплуататорские классы. Все

20-е годы продолжалось выматывание еще уцелевших бывших офицеров: и белых

(но не заслуживших расстрела в гражданскую войну), и бело-красных,

повоевавших там и здесь, и царско-красных, но которые не все время служили

в Красной Армии или имели перерывы, не удостоверенные бумагами. Выматывали

потому, что сроки им давали не сразу, а проходили они - тоже пасьянс! -

бесконечные проверки, их ограничивали в работе, в жительстве, задерживали,

отпускали, снова задерживали - лишь постепенно они уходили в лагеря, чтобы

больше оттуда не вернуться.

  Однако, отправкой на Архипелаг офицеров решение проблемы не заканчивалось, а только начиналось: ведь оставались матери офицеров, жены и дети. Пользуясь непогрешимым социальным анализом, легко было представить, что у них за настроение после ареста глав семей. Тем самым они просто вынуждали сажать и их! И льется еще этот поток.

  В 20-е годы была амнистия казакам, участникам гражданской войны. С острова Лемноса многие вернулись на Кубань, получили землю. Позже были все посажены.

  Затаились и подлежали вылавливанию также и все прежние государственные чиновники. Они умело маскировались, пользовались тем, что ни паспортной системы, ни единых трудовых книжек еще не было в Республике - и пролезали в советские учреждения. Тут помогали обмолвки, случайные узнавания, соседские доносы... то бишь, боевые донесения. (Иногда - и чистый случай. Некто Мова из простой любви к порядку хранил у себя список всех бывших губернских юридических работников. В 1925 году случайно это у него обнаружили - всех взяли - и всех расстреляли.)

  Так лились потоки "за сокрытие соц.происхождения", за "бывшее соц.положение". Это понималось широко. Брали дворян по сословному признаку. Брали дворянские семьи. Наконец, не очень разобравшись брали и личных дворян, т.е. попросту - окончивших когда-то университет. А уж взят - пути назад нет, сделанного не воротишь. Часовой Революции не ошибается.

  (Нет, все-таки есть пути назад! - это тонкие тощие противопотоки - но иногда они пробиваются. И первые из них упомянем здесь. Среди дворянских и офицерских жен и дочерей не в редкость были женщины выдающихся личных качеств и привлекательной наружности. Некоторые из них сумели пробиться небольшим обратным потоком - встречным! Это были те, кто помнил, что жизнь дается один только раз и ничего нет дороже нашей жизни. Они предложили себя ЧК-ГПУ как осведомительницы, как сотрудницы, как кто угодно - и те, кто понравились, были приняты. Это были плодотворнейшие из осведомителей! Они много помогли ГПУ, им очень верили "бывшие". Здесь называют последнюю княгиню Вяземскую, виднейшую послереволюционную стукачку (стукачом был и сын ее на Соловках); Конкордию Николаевну Иоссе - женщину, видимо, блестящих качеств: мужа ее, офицера, при ней расстреляли, самою сослали в Соловки, но она сумела выпроситься назад и вблизи Большой Лубянки вести салон, который любили посещать крупные деятели этого Дома. Вновь посажена она была только в 1937, со своими ягодинскими клиентами.)

  Смешно сказать, но по нелепой традиции сохранялся от старой России Политический Красный Крест. Три отделения было: Московское (Е.Пешкова, Винавер), Харьковское (Сандомирская) и Петроградское. Московское вело себя прилично - и до 37-го не было разогнано. Петроградское же (старый народник Шевцов, хромой Гартман, Кочеровский) держалось несносно, нагло, ввязывалось в политические дела, искало поддержки старых шлиссельбуржцев (Новорусский, одноделец Александра Ульянова) и помогало не только социалистам, но и каэрам - контр-революционерам. В 1926 году оно было закрыто и деятели его отправлены в ссылку.

  Годы идут, и неосвежаемое все стирается из нашей памяти. В обернутой дали 1927 год воспринимается нами как беспечный сытый год еще не обрубленного НЭПа. А был он - напряженный, содрогался от газетных взрывов и воспринимался у нас, внушался у нас как канун войны за мировую революцию. Убийству советского полпреда в Варшаве, залившему целые полосы июньских газет, Маяковский посвятил четыре громовых стихотворения.

  Но вот незадача: Польша приносит извинения, единичный убийца Войкова0 0 0 12921 0 2 2Видимо, этот монархист мстил Войкову персонально: уральский облкомпрод П.Л.Войков в июле 1918 года руководил уничтожением следов расстрела царской семьи (разрубой и распилкой трупов, сожжением и сбросом пепла).

арестован там, - как же и над кем же выполнить призыв поэта:

"Спайкой,

стройкой,

выдержкой

и рассправой

Спущенной своре

шею сверни!"

  С кем же расправиться? кому свернуть шею? Вот тут-то и начинается Войковский набор. Как всегда, при всяких волнениях и напряжениях, сажают бывших, сажают анархистов, эсеров, меньшевиков, а и просто так интеллигенцию. В самом деле - кого же сажать в городах? Не рабочий же класс! Но интеллигенцию "околокадетскую" и без того хорошо перетрясли еще с 1919-го года. Так не пришла ли пора потрясти интеллигенцию, которая изображает себя передовой? Перелистать студенчество. Тут и Маяковский опять под руку:

"Думай

о комсомоле

дни и недели!

Ряды свои

         оглядывай зорче. Все ли

комсомольцы

                   на самом деле Или

только

комсомольца корчат?"

  Удобное мировоззрение рождает и удобный юридический термин: социальная профилактика. Он введен, он принят, он сразу понятен. (Один из начальников Беломорстроя Лазарь Коган так и будет скоро говорить: " Я верю, что лично вы ни в чем не виноваты. Но, образованный человек, вы же должны понимать, что проводилась широкая социальная профилактика!") В самом деле, ненадежных попутчиков, всю эту интеллигентскую шать и гниль - когда же сажать, если не в канун войны за мировую революцию? Когда большая война начнется - уже будет поздно.

  И в Москве начинается планомерная проскребка квартала за кварталом. Повсюду кто-то должен быть взят. Лозунг: "Мы так трахнем кулаком по столу, что мир содрогнется от ужаса!" К Лубянке, к Бутыркам устремляются даже днем воронки, легковые автомобили, крытые грузовики, открытые извозчики. Затор в воротах, затор во дворе. Арестованных не успевают выгружать и регистрировать. (Это - и в других городах. В Ростове на Дону, в подвале Тридцать Третьего Дома, в эти дни уже такая теснота на полу, что новоприбывшей Бойко еле находится место сесть.)

  Типичный пример из этого потока: несколько десятков молодых людей сходятся на какие-то музыкальные вечера, не согласованные с ГПУ. Они слушают музыку, а потом пьют чай. Деньги на этот чай по сколько-то копеек они самовольно собирают в складчину. Совершенно ясно, что музыка - прикрытие их контр-революционных настроений, а деньги собираются вовсе не на чай, а на помощь погибающей мировой буржуазии. И их арестовывают ВСЕХ, дают от трех до десяти лет (Анне Скрипниковой - 5), а несознавшихся зачинщиков (Иван Николаевич Варенцо и другие) - РАССТРЕЛИВАЮТ!

  Или, в том же году, где-то в Париже собираются лицеисты-эмигранты отметить традиционный "пушкинский" лицейский праздник. Об этом напечатано в газетах. Ясно, что это - затея смертельно раненного империализма. И вот арестовываются ВСЕ лицеисты, еще оставшиеся в СССР, а заодно - и "правоведы" (другое такое же привилегированное училище).

  Только размерами СЛОНа - Соловецкого Лагеря Особого Назначения, еще пока умеряется объем Войковского набора. Но уже начал свою злокачественную жизнь Архипелаг ГУЛаг и скоро разошлет метастазы по всему телу страны.

  Отведан новый вкус, и возник новый аппетит. Давно приходит пора сокрушить интеллигенцию техническую, слишком считающую себя незаменимой и не привыкшую подхватывать приказания на лету.

  То есть, мы никогда инженерам и не доверяли - этих лакеев и прислужников бывших капиталистических хозяев - мы с первых же лет Революции взяли под здоровое рабочее недоверие и контроль. Однако в восстановительный период мы все же допускали их работать в нашей промышленности, всю силу классового удара направляя на интеллигенцию прочую. Но чем больше зрело наше хозяйственное руководство, ВСНХ и Госплан, и увеличивалось число планов, и планы эти сталкивались и вышибали друг друга - тем ясней становилась вредительская сущность старого инженерства, его неискренность, хитрость и продажность. Часовой Революции прищурился зорче - и куда только он направлял свой прищур, там сейчас же и обнаруживалось гнездо вредительства.

  Эта оздоровительная работа полным ходом пошла с 1927-го года и сразу въявь показала пролетариату все причины наших хозяйственных неудач и недостач. НКПС (железные дороги) - вредительство (вот и трудно на поезд попасть, вот и перебои в доставке). МОГЭС - вредительство (перебои со светом). Нефтяная промышленность - вредительство (керосина не достанешь). Текстильная - вредительство (не во что одеться рабочему человеку). Угольная

- колоссальное вредительство (вот почему мерзнем!). Металлическая, военная, машиностроительная, судостроительная, химическая, горно-рудная, золото-платинная, ирригация- всюду гнойные нарывы вредительства! со всех сторон- враги с логарифмическими линейками! ГПУ запыхалось хватать и таскать вредителей. В столицах и в провинции, работали коллегии ОГПУ и пролетарские суды, проворачивая эту тягучую нечисть, и об их новых мерзостных делишках каждый день, ахая, узнавали (а то и не узнавали) из газет трудящиеся. Узнавали о Пальчинском, фон-Мекке, Величко,

А.Ф.Величко, военный инженер, бывший профессор военной академии генштаба, генерал-лейтенант, в царском военном министерстве руководил Управлением военных сообщений. Расстрелян. Ох, как пригодился бы в 1941-м!

  а сколько было безымянных. Каждая отрасль, каждая фабрика кустарная артель должны были искать у себя вредительство, и едва начинали - тут же и находили (с помощью ГПУ). Если какой инженер дореволюционного выпуска и не был еще разоблаченным предателем, то наверняка можно было его в этом подозревать.

  И какие же изощренные злодеи были эти старые инженеры. Как же по разному сатанински умели они вредить! Николай Карлович фон-Мекк в Наркомпути притворялся очень преданным строительству новой экономики, мог подолгу с оживлением говорить об экономических проблемах строительства социализма и любил давать советы. Один такой самый вредный его совет был: увеличить товарные составы, не бояться тяжелогруженных. Посредством ГПУ фон-Мекк был разоблачен (и расстрелян): он хотел добиться износа путей, вагонов и паровозов и оставить Республику на случай интервенции без железных дорог! Когда же, малое время спустя, новый нарком путей т.Каганович распорядился пускать именно тяжелогруженные составы и даже вдвое и втрое сверхтяжелые (и за это открытие он и другие руководители получили ордена Ленина) - то злостные инженеры выступили теперь в виде предельщиков - они вопили, что это слишком, что это губительно изнашивает подвижной состав, и были справедливо расстреляны за неверие в возможности социалистического транспорта.

  Этих предельщиков бьют несколько лет, они во всех отраслях трясут своими расчетными формулами, и не хотят понять, как мостам и станкам помогает энтузиазм персонала. (Это годы изворота всей народной психологии: высмеивается оглядчивая народная мудрость, что быстро хорошо не бывает и выворачивается старинная пословица насчет "тише едешь..."). Что только задерживает иногда арест старых инженеров - это неготовность смены. Николай Иванович Ладыженский, главный инженер ижевских военных заводов, сперва арестовывается за "предельные теории", за "слепую веру в запас прочности" (исходя из каковой, считал недостаточными суммы, подписанные Орджоникидзе для расширения заводов). А Орджоникидзе, рассказывают, разговаривал со старыми инженерами так: клал на письменный стол по пистолету справа и слева.

  Но затем его переводят под домашний арест - и велят работать на прежнем месте (дело без него разваливается). Он налаживает. Но суммы как были недостаточны, так и остались - и вот теперь-то его снова в тюрьму "за неправильное использование сумм": потому и не хватило их, что главный инженер плохо ими распоряжался! В один год Ладыженский умирает на лесоповале.

  Так в несколько лет сломали хребет старой русской инженерии, составлявшей славу нашей страны, излюбленным героям Гарина-Михайловского и Замятина.

  Само собой, что и в этот поток, как во всякий, прихватываются и другие люди, близкие и связанные с обреченными, например и... не хотелось бы запятнать светло-бронзовый лик Часового, но приходится... и несостоявшиеся осведомители. Этот вовсе секретный, никак публично не проявленный, поток мы просили бы читателя все время удерживать в памяти - особенно для первого послереволюционного десятилетия: тогда люди еще бывали горды, у многих еще не было понятия, что нравственность - относительна, имеет лишь узко-классовый смысл - и люди смели отказываться от предлагаемой службы, и всех их карали без пощады. Как-то раз вот за кругом инженеров предложили следить молоденькой Магдалине Эджубовой, а она не только отказалась, но рассказала своему опекуну (за ним же надо было и следить): однако тот все равно был вскоре взят и на следствии во всем признался. Беременную Эджубову "за разглашение оперативной тайны" арестовали и приговорили к расстрелу. (Впрочем, она отделалась 25-летней цепью нескольких сроков.) В те же годы (1927) хоть в совсем другом кругу - среди видных харьковских коммунистов, так же отказалась следить и доносить на членов украинского правительства Надежда Витальевна Суровец - за то была схвачена в ГПУ и только через четверть столетия, еле живою, выбарахталась на Колыме. A кто не всплыл - о тех мы и не знаем.

(В 30-е годы этот поток непокорных сходит к нулю: раз требуют

осведомлять, значит, надо - куда ж денешься? "Плетью обуха не перешибешь".

"Не я - так другой! "Лучше буду сексотом я, хороший, чем другой, плохой".

Впрочем, тут уже добровольцы прут в сексоты, не отобьешься: и выгодно, и доблестно.)

  В 1928 году в Москве слушается громкое Шахтинское Дело - громкое по публичности, которое ему придают, по ошеломляющим признаниям и самобичеванию подсудимых (еще пока не всех). Через два года в сентябре 1930-го с треском судятся организаторы голода (они! они! вот они!) - 48 вредителей в пищевой промышленности. В конце 1930-го, проводится еще громче и уже безукоризненно отрепетированный процесс Промпартии: тут уже все подсудимые до единого взваливают на себя любую омерзительную чушь - и вот перед глазами трудящихся, как монумент, освобожденный от покрывала, восстает грандиозное хитроумное сплетение всех отдельных доныне разоблаченных вредительств в единый дьявольский узел с Милюковым, Рябушинским, Детердингом и Пуанкаре.

  Уже начиная вникать в нашу судебную практику, мы понимаем, что общевидные судебные процессы - это только наружные кротовые кучи, а все главное копанье идет под поверхностью. На эти процессы выводится лишь небольшая доля посаженных, лишь те, кто соглашается противоестественно оговаривать себя и других в надежде на послабление. Большинство же инженеров, кто имел мужество и разум отвергнуть следовательскую несуразицу - те судятся неслышно, но лепятся и им - несознавшимся - те же десятки от коллегии ГПУ.

  Потоки льются под землею, по трубам, они канализируют поверхностную цветущую жизнь.

  Именно с этого момента предпринят важный шаг ко всенародному участию в канализации, ко всенародному распределению ответственности за нее: те, кто своими телами еще не грохнулись в канализационные люки, кого еще не понесли трубы на Архипелаг - те должны ходить поверху со знаменами, славить суды и

  радоваться судебным расправам. (Это предусмотрительно! - пройдут десятилетия,история очнется - но следователи, судьи и прокуроры не окажутся более виноваты, чем мы с вами, сограждане! Потому-то мы и убелены благопристойными сединами, что в свое время благопристойно голосовали ЗА.)

  Первую такую пробу Сталин провел по поводу организаторов голода - и еще бы пробе не удаться, когда все оголодали на обильной Руси, когда все только и озираются: куда ж наш хлебушка запропастился? И вот по заводам и учреждениям, опережая решения суда, рабочие и служащие гневно голосуют за смертную казнь негодяям подсудимым. А уж к Промпартии - это всеобщие митинги, это демонстрации (с прихватом и школьников), это печатный шаг миллионов и рев за стеклами судебного здания: "Смерти! Смерти! Смерти!"

  На этом изломе нашей истории раздавались одинокие голоса протеста или воздержания - очень много мужества надо было в том хоре и реве, чтобы сказать, "нет!" - несравнимо с сегодняшнею легкостью! (А и сегодня не очень-то возражают). И сколько знаем мы - все это были голоса тех самых бесхребетных и хлипких интеллигентов. На собрании ленинградского Политехнического института профессор Дмитрий Апполинарьевич Рожанский ВОЗДЕРЖАЛСЯ (он, видите ли, вообще противник смертной казни, это, видите ли, на языке науки необратимый процесс) - и тут же посажен! Студент Дима Олицкий - воздержался - и тут же посажен! И все эти протесты заглохли при самом начале.

  Сколько знаем мы, седоусый рабочий класс одобрял эти казни. Сколько знаем мы, от пылающих комсомольцев и до партийных вождей и до легендарных командармов весь авангард единодушествовал в одобрении этих казней. Знаменитые революционеры, теоретики и провидцы, за семь лет до своей бесславной гибели приветствовали тот рев толпы, не догадываясь, что при пороге их время, что скоро и их имена поволокут в этом реве - "нечистью" и "мразью".

  А для инженеров как раз тут разгром и кончался. В начале 1931-го года вымолвил Иосиф Виссарионович "Шесть условий" строительства, и угодно было ЕГО Единодержавию пятым условием указать: от политики разгрома старой технической интеллигенции - к политике привлечения и заботы о ней.

  И заботы о ней! И куда испарился наш справедливый гнев? И куда отмелись все наши грозные обвинения? Проходил тут как раз процесс вредителей фарфоровой промышленности (и там нашкодили!) - и тут уже дружно все подсудимые поносили себя и во всем сознавались - и вдруг также дружно воскликнули: невиновны!! И их освободили!

  (Даже наметился в том же году маленький антипоток: уже засуженных или заследованных инженеров возвращали к жизни. Так вернулся и Д.А.Рожанский. Не сказать ли, что он выдержал поединок со Сталиным? Что граждански-мужественный народ не дал бы повода писать ни этой главы, ни всей этой книги?)

  Давно опрокинутых навзничь меньшевиков еще покопытил в том году Сталин (публичный процесс "Союзного Бюро меньшевиков", Громан-Суханов. Тот самый Суханов, на квартире которого в Петрограде на р.Карповке с его ведома (экскурсоводы лгут сейчас, что - б е з) 10 октября 1917 года собрался большевистский ЦК и принял решение о вооруженном восстании.

  Якубович, в марте 1931-го года - и потом сколько-то рассеянных, маленьких взятых негласно) - и вдруг задумался.

  Беломорцы так говорят о приливе - вода задумалась: это перед тем, как пойти на спад. Ну, негоже сравнивать мутную душу Сталина с водою Белого моря. Да может быть, он нисколько и не задумался. Да и спада никакого не было. Но еще одно чудо в том году произошло. Вслед за процессом Промышленной Партии готовился в 1931 году грандиозный процесс Трудовой Крестьянской Партии - якобы (никогда не!) существовавшей огромной подпольно организованной силы из сельской интеллигенции, из деятелей потребительской сельскохозяйственной кооперации и развитой верхушки крестьянства, готовившей свержение диктатуры пролетариата. На процессе Промпартии эту ТКП уже поминали как прихваченную, как хорошо известную. Следственный аппарат ГПУ работал безотказно: уже ТЫСЯЧИ обвиняемых полностью сознались в принадлежности к ТКП и в своих преступных целях. А всего было обещано "членов" - ДВЕСТИ ТЫСЯЧ. "Во главе" партии значились экономист-аграрник Ал-др Вас. Чаянов; будущий "премьер-министр" Н.Д.Кондратьев; Л.Н.Юровский, Макаров; Алексей Дояренко, профессор из Тимирязевки (будущий "министр сельского хозяйства". А может быть и получше бы тех, кто эту должность потом 40 лет занимал. - И вот человеческий жребий! Дояренко был принципиально всегда вне политики! Когда дочь его приводила в дом студентов, высказывающих как бы эсеровские мысли - он их из дому выгонял!

  И вдруг в одну прекрасную ночь Сталин ПЕРЕДУМАЛ - почему, мы этого может быть никогда не узнаем. Захотел он душеньку отмаливать? - так рано. Пробило чувство юмора - что уж больно однообразно, оскомина - так никто не посмеет попрекнуть, что у Сталина было чувство юмора! А вот что скорей: прикинул он, что скоро вся деревня и так будет от голода вымирать, и не двести тысяч, так нечего и трудиться. И вот была отменена вся ТКП, всем "сознавшимся" предложили отказаться от сделанных признаний (можно себе вообразить их радость!) и вместо этого выволокли судить небольшую группу Кондратьева-Чаянова.0 0 45 10541 0 2 2Присужденный к тюремному изолятору, Кондратьев заболел там психически и умер. Умер и Яровский. Чаянов после 5 лет изолятора был выслан в Алма-Ату, в 1948 году посажен вновь.

  (А в 1941 году измученного Вавилова обвинят, что ТКП - была, и он-то, Вавилов, тайно ее и возглавлял.)

  Теснятся абзацы, теснятся года - и никак нам не выговорить всего по порядку, что было (а ГПУ отлично справлялось! а ГПУ ничего не упускало!). Но будем все время помнить:

  - что верующих сажают непрерывно, само собою. (Тут выплывают какие-то даты и пики. То "ночь борьбы с религией" в рождественский сочельник 1929 года в Ленинграде, когда посадили много религиозной интеллигенции, и не утра, не в виде рождественской сказки. То там же в феврале 1932 года закрытие многих сразу церквей и одновременно густые аресты духовенства. А еще больше дат и мест - никем до нас не донесено.);

  - что не упускают громить и секты, даже сочувственные коммунизму. (Так в 1929 году посадили всех сплошь членов коммуны между Сочи и Хостой. Все у них было по-коммунистически - и производство и распределение, и все так честно, как страна не достигнет и за сто лет, но, увы, слишком они были грамотны, начитаны в религиозной литературе, и не безбожие было их философией, а смесь баптизма, толстовства и иеговства. Стало быть такая КОММУНА была преступна и не могла принести народу счастья.)

  В 20-е годы значительная группа толстовцев была сослана в предгорья Алтая, там они создали поселки-коммуны совместно с баптистами. Когда началось строительство Кузнецкого комбината, они снабжали его продуктами. Затем начали арестовывать- сперва учителей (учили не по государственным программам), дети с криками бежали за машинами, затем - руководителей общин.

- что Большой Пасьянс социалистов перекладывается непрерывно, само собой;

  - что в 1929 году сажают не сосланных вовремя за границу историков (Платонов, Тарле, Любавский, Готье, Лихачев, Измайлов), выдающегося литературоведа М.М.Бахтина;

- что текут и национальности то с одной окраины, то с другой.

  Сажают якутов после восстания 1928 года. Сажают бурят-монголов после восстания 1929 года. (Расстреляно, как говорят, около 35 тысяч. Проверить нам не дано.) Сажают казахов после героического подавления конницей Буденного в 1930-31 годах. Судят в начале 1930 года Союз Вызволенья Украины (проф. Ефремов, Чеховский, Никовский и др.), а зная наши пропорции объявляемого и тайного - сколько там еще за их спинами? сколько там негласно?..

  И подходит, медленно, но подходит очередь садиться в тюрьму членам правящей партии! Пока (1927-1929 гг) это - "рабочая оппозиция" или троцкисты, избравшие себе неудачного лидера. Их пока - сотни, скоро будут - тысячи. Но лиха беда начало! Как эти троцкисты спокойно смотрели на посадки инопартийных, так сейчас остальная партия одобрительно взирает на посадку троцкистов. Всем свой черед. Дальше потечет несуществующая "правая" оппозиция. Членик за члеником прожевав с хвоста, доберется пасть и до собственной головы.

С 1928-го же года приходит пора рассчитываться с буржуазными последышами

- нэпманами. Чаще всего им приносят все возрастающие и уже непосильные налоги, с какого-то раза они отказываются платить, и тут их сажают за несостоятельность и конфискуют имущество. (Мелких кустарей - парикмахеров, портных да тех, кто чинит примусы, только лишают патента.)

  В развитии нэпмановского потока есть свой экономический интерес. Государству нужно имущество, нужно золото, а Колымы еще нет никакой. С конца 1929 года начинается знаменитая золотая лихорадка, только лихорадит не тех, кто золото ищет, а тех, из кого его трясут. Особенность нового "золотого" потока в том, что этих своих кроликов ГПУ, собственно, ни в чем не винит и готово не посылать их в страну ГУЛаг, а только хочет отнять у них золото по праву сильного. Поэтому забиты тюрьмы, изнемогают следователи, и пересылки, этапы и лагеря получают непропорционально меньшее пополнение.

  Кого сажают в "золотом" потоке? Всех, кто когда-то, 15 лет назад, имел "дело", торговал, зарабатывал ремеслом и мог бы, по соображениям ГПУ, сохранить золото. Но как раз у них очень часто золота и не оказывалось: держали имущество в движимости, в недвижимости, все это сгинуло, отобрано в революцию, не осталось ничего. С большой надеждой сажаются, конечно, техники, ювелиры, часовщики. О золоте в самых неожиданных руках можно узнать по доносу: стопроцентный "рабочий от станка" откуда-то взял и хранит 60 николаевских золотых пятерок; известный сибирский партизан Муравьев приехал в Одессу и привез с собой мешочек с золотом; у петербургских татар-ломовых извозчиков у всех спрятано золото. Так это или не так - разобраться можно только в застенках. Уж ничем - ни пролетарской сущностью, ни революционными заслугами, не может защищаться тот, на кого пала тень золотого доноса. Все они арестуются, все напихиваются в камеры ГПУ в количествах, которые до сих пор не представлялись возможными - но тем лучше, скорей отдадут! Доходит до конфузного, что женщины и мужчины сидят в одних камерах и друг при друге ходят на парашу - кому до этих мелочей, отдайте золото, гады! Следователи не пишут протоколов, потому что бумажка эта никому не нужна, и будет ли потом намотан срок или не будет, это мало кого интересует, важно одно: отдай золото, гад! Государству нужно золото, а тебе зачем? У следователей уже не хватает ни горла, ни сил на угрозы и пытки, но есть общий прием: кормить камеры одним соленым, а воды не давать. Кто золото сдаст - тот выпьет воды! Червонец за кружку чистой воды!

Люди гибнут за металл...

  От потоков предшествующих, от потоков последующих этот отличается тем, что хоть не у половины, но у части этого потока своя судьба трепыхается в собственных руках. Если у тебя на самом деле золота нет - твое положение безвыходно, тебя будут бить, жечь, пытать и выпаривать до смерти или пока уж действительно не поверят. Но если у тебя золото есть, то ты сам определяешь меру пытки, меру выдержки и свою будущую судьбу. Психологически это, впрочем, не легче, это тяжелей, потому что ошибешься и навсегда будешь виноват перед собой. Конечно, тот, кто уже усвоил нравы сего учреждения, уступит и отдаст, это легче. Но и слишком легко отдавать нельзя: не поверят, что отдал сполна, будут еще держать. Но и слишком поздно отдать нельзя: душеньку выпустишь или со зла влепят срок. Один из тех татар-извозчиков выдержал все пытки: золота нет! Посадили и дочь - не выдержал татарин, сдал сто тысяч рублей. Тогда семью выпустили, а ему врезали срок. - Самые аляповатые детективы и оперы о разбойниках серьезно осуществились в объеме великого государства.

  Введение паспортной системы на пороге 30-х годов тоже дало изрядное пополнение лагерям. Как Петр I упрощал строение народа, прометая все желобки и пазы между сословиями, так действовала и наша социалистическая паспортная система: она выметала именно промежуточных насекомых, она настигала хитрую, бездомную и ни к чему не приставленную часть населения. Да поперву и ошибались люди много с теми паспортами, - и непрописанные, и не выписанные подгребались на Архипелаг, хоть на годок.

  Так пузырились и хлестали потоки - но черезо всех перекатился и хлынул в 1929 - 30 годах многомиллионный поток раскулаченных. Он был непомерно велик, и не вместила б его даже развитая сеть следственных тюрем (к тому ж забитая "золотым" потоком), но он миновал ее, он сразу ушел на пересылки, в этапы, в страну ГУЛаг. Своей единовременной набухлостью этот поток (этот океан!) выпирал за пределы всего, что может позволить себе тюремно-судебная система даже огромного государства. Он не имел ничего сравнимого с собой во всей истории России. Это было народное переселение, этническая катастрофа. Но как умно были разработаны каналы ГПУ-ГУЛага, что города ничего б и не заметили! - если б не потрясший их трехлетний странный голод - голод без засухи и без войны.

  Поток этот отличался от всех предыдущих еще и тем, что здесь не цацкались брать сперва главу семьи, а там посмотреть, как быть с остальной семьей. Напротив, здесь сразу выжигали только гнездами, брали только семьями и даже ревниво следили, чтобы никто из детей 14, 10 или 6 лет не отбился бы в сторону: все наподскреб должны были идти в одно место, на одно общее уничтожение. (Это был ПЕРВЫЙ такой опыт, во всяком случае в Новой истории. Его потом повторит Гитлер с евреями и опять же Сталин с неверными или подозреваемыми нациями.)

  Поток этот ничтожно мало содержал в себе тех кулаков, по которым назван был для отвода глаз. Кулаком называется по-русски прижимистый бесчестный сельский переторговщик, который богатеет не своим трудом, а чужим, через ростовщичество и посредничество в торговле. Таких в каждой местности и до революции-то были единицы, а революция вовсе лишила их почвы для деятельности. - Затем, уже после 17-го года, по переносу значения кулаками стали называть (в официальной агитационной литературе, отсюда вошло в устный обиход) тех, кто вообще использует труд наемных рабочих, хотя бы по временным недостаткам своей семьи. Но не упустим из виду, что после революции за всякий такой труд невозможно было не уплатить справедливо - на страже батраков стояли комбед и сельсовет, попробовал бы кто-нибудь обидеть батрака! Справедливый же наем труда допускается в нашей стране и сейчас.

  Но раздувание хлесткого термина кулак шло неудержимо, и к 1930-му году так звали уже ВООБЩЕ ВСЕХ КРЕПКИХ КРЕСТЬЯН - крепких в хозяйстве, крепких в труде и даже просто в своих убеждениях. Кличку кулак использовали для того, чтобы размозжить в крестьянстве КРЕПОСТЬ. Вспомним, очнемся: лишь 12 лет прошло с великого Декрета о Земле - того самого, без которого крестьянство не пошло бы за большевиками, и Октябрьская революция бы не победила. Земля была роздана по срокам, РАВНО. Всего лишь 10 лет, как мужиики вернулись из Красной армии и накинулись на свою завоеванную землю. И вдруг - кулаки, бедняки. Откуда это? Иногда - от счастливого или не счастливого состава семьи. Но не больше ли всего от трудолюбия и упорства? И вот теперь-то этих мужиков, чей хлеб Россия и ела в 1928 году, бросились искоренять свои местные неудачники и приезжие городские люди. Как озверев, потеряв всякое представление о "человечестве", потеряв людские понятия, набранные за тысячелетия, - лучших хлеборобов стали схватывать вместе с семьями и безо всякого имущества, голыми, выбрасывать в северное безлюдье, в тундру и в тайгу.

  Такое массовое движение не могло не осложниться. Надо было освободить деревню также и от тех крестьян, кто просто проявлял неохоту идти в колхоз, несклонность к коллективной жизни, которой они не видели в глаза и о которой подозревали (мы теперь знаем, как основательно), что это будет руководство бездельников, принудиловка и голодаловка. Нужно было освободиться и от тех крестьян (иногда совсем небогатых), кто за свою удаль, физическую силу, решимость, звонкость на сходках, любовь к справедливости были любимы односельчанами, а по своей независимости - опасны для колхозного руководства.0 0 0 2381 0 2 2Этот крестьянский тип и судьба его бессмертно представлены Степаном Чаусовым в повести С.Залыгина.

    И еще в каждой деревне были такие, кто ЛИЧНО стал поперек дороги здешним активистам. По ревности, по зависти, по обиде был теперь самый удобный случай с ними рассчитаться. Для всех этих жертв требовалось новое слово - и оно родилось. В нем уже не было ничего "социального", экономического, но оно звучало великолепно: подкулачник. То есть, я считаю, что ты - пособник врага. И хватит того! Самого оборванного батрака вполне можно зачислить в подкулачники! Хорошо помню, что в юности нам это слово казалось вполне логичным, ничего неясного.

  Так охвачены были двумя словами все те, кто составлял суть деревни, ее энергию, ее смекалку и трудолюбие, ее сопротивление и совесть. Их вывезли - и коллективизация была проведена.

Но и из деревни коллективизированной полились новые потоки:

  - поток вредителей сельского хозяйства. Повсюду стали раскрываться агрономы-вредители, до этого года всю жизнь работавшие честно, а теперь умышленно засоряющие русские поля сорняками (разумеется по указаниям московского института, полностью теперь разоблаченного. Да это же и есть те самые непосаженные двестии тысяч членов ТКП!) Одни агрономы не выполняют глубокоумных директив Лысенко (в таком потоке в 1931 году отправлен в Казахстан "король" картофеля Лорх). Другие выполняют их слишком точно и тем обнажают их глупость (в 1934 году псковские агрономы посеяли лен по снегу - точно, как велел Лысенко. Семена набухли, заплесневели и погибли. Обширные поля пропустовали год. Лысенко не мог сказать, что снег - кулак, или что сам дурак. Он обвинил, что агрономы - кулаки и извратили его технологию. И потянулись агрономы в Сибирь). А еще почти во всех МТС обнаружено вредительство в ремонте тракторов (вот чем объяснялись неудачи первых колхозных лет!)

  - поток "за потери урожая" (а "потери" сравнительно с произвольной цифрой, выставленной весною "комиссией по определению урожая")

  - "за невыполнение государственных обязательств по хлебосдаче" (райком обязался, а колхоз не выполнил - садись!)

  - поток стригущих колоски. Ночная ручная стрижка колосков в поле!- совершенно новый вид сельского занятия и новый вид уборки урожая! Это был немалый поток, это были многие десятки тысяч крестьян, часто даже не взрослые мужики и бабы, а парни и девки, мальчишки и девчонки, которых старшие посылали ночами стричь, потому что не надеялись получить из колхоза за свою дневную работу. За это горькое и малоприбыльное занятие (в крепостное время крестьяне не доходили до такой нужды!) суды отвешивали сполна: десять лет за опаснейшее хищение социалистической собственности по знаменитому закону от 7 августа 1932 года (в арестантском просторечии закон семь восьмых ).

  Этот закон от "седьмого-восьмого" дал еще отдельный большой поток со строек первой и второй пятилетки, с транспорта, из торговли, с заводов. Крупными хищениями велено было заниматься НКВД. Этот поток следует иметь в виду дальше как постоянно текущий, особенно обильный в военные годы - и так пятнадцать лет (до 1947-го , когда он будет расширен и осуровлен).

  Но наконец-то мы можем и передохнуть! Наконец-то сейчас и прекратятся все массовые потоки! - товарищ Молотов сказал 17 мая 1933 года:"мы видим нашу задачу не в массовых репрессиях". Фу-у-ф, да и пора бы. Прочь ночные страхи! Но что за лай собак? Ату! Ату!

  Во-ка! Это начался Кировский поток из Ленинграда, где напряженность признана настолько великой, что штабы НКВД созданы при каждом райисполкоме города, а судопроизводство введено "ускоренное" (оно и раньше не поражало медлительностью) и без права обжалования (оно и раньше не обжаловалось). Считается, что четверть Ленинграда была расчищена в 1934-35-м. Эту оценку пусть опровергнет тот, кто владеет точной цифрой и даст ее. (Впрочем поток этот был не только ленинградский, он достаточно отозвался по всей стране в форме привычной, хотя и бессвязной: в увольнении из аппарата все еще застрявших где-то там детей священников, бывших дворянок, да имеющих родственников за границей.)

  В таких захлестывающих потоках всегда терялись скромные неизменные ручейки, которые не заявляли о себе громко, но лились и лились:

  - то шуцбундовцы, проигравшие классовые бои в Вене и приехавшие спасаться в отечество мирового пролетариата;

  - то эсперантисты (эту вредную публику Сталин выжигал в те же годы, что и Гитлер);

  - то - недобитые осколки Вольного Филосовского Общества, нелегальные философские кружки;

  - то - учителя, несогласные с передовым бригадно-лабораторным методом обучения (в 1933 году Наталья Ивановна Бугаенко посажена в ростовское ГПУ, но на третьем месяце следствия узналось из постановления, что тот метод - порочен. И ее освободили.);

  - то - сотрудники Политического Красного Креста, который стараниями Екатерины Пешковой все еще отстаивал свое существование;

  - то - горцы Северного Кавказа за восстание (1935 год); национальности текут и текут. (На Волгоканале национальные газеты выходят на четырех языках - татарском, тюркском, узбекском и казахском. Так есть кому их читать!);

  - и опять - верующие, теперь не желающие идти на работу по воскресеньям (вводили пятидневку, шестидневку); колхозники, саботирующие в церковные праздники, как привыкли в индивидуальную эру;

  - и всегда - отказавшиеся стать осведомителями НКВД. (Тут попадали и священники, хранившие тайну исповеди - ОРГАНЫ быстро сообразили, как им полезно знать содержание исповеди, единственная польза от религии.);

- а сектантов берут все шире;

- а Большой Пасьянс социалистов все перекладывается.

  И наконец, еще ни разу не названый, но все время текущий поток Десятого Пункта, он же КРА (Контр-Революционная Агитация), он же АСА (АнтиСоветская Агитация). Поток Десятого Пункта - пожалуй, самый устойчивый из всех - не пресекался вообще никогда, а во времена других великих потоков, как 37-го, 45-го или 49-го годов, набухал особенно полноводно.0 0 0 8501 0 2 2Уж этот-то безотказный поток подхватывал кого угодно и в любую назначенную минуту. Но для видных интеллигентов в 30-е годы иногда считали более изящным подстряпать какую-нибудь постыдную статейку (вроде мужеложества; или будто бы проф. Плетнев, оставаясь с пациенткой наедине, кусал ей грудь. Пишет центральная газета - пойди опровергни!)

* * *

  Парадоксально: всей многолетней деятельности всепроникающих и вечно бодрствующих Органов дала силу всего навсего ОДНА статья из 148 статей не-общего раздела Уголовного Кодекса 1926 года. Но в похвалу этой статье можно найти еще больше эпитетов, чем когда-то Тургенев подобрал для русского языка или Некрасов для Матушки-Руси: великая, могучая, обильная, разветвленная, разнообразная, всеподметающая Пятьдесят Восьмая, исчерпывающая мир не так даже в формулировках своих пунктов, сколько в их диалектическом и широчайшем истолковании.

  Кто из нас не изведал на себе ее всеохватывающих объятий? Воистину, нет такого проступка, помысла, действия или бездействия под небесами, которые не могли бы быть покараны дланью Пятьдесят Восьмой статьи.

  Сформулировать ее так широко было невозможно, но оказалось возможно так широко ее истолковать.

  58-я статья не составила в кодексе главы о политических преступлениях, и нигде не написано, что она "политическая". Нет, вместе с преступлениями против порядка управления и бандитизмом она сведена в главу "преступлений государственных". Так Уголовный Кодекс открывается с того, что отказывается признать кого-либо на своей территории преступником политическим - а только уголовным.

58-я статья состояла из 14 пунктов.

  Из первого пункта мы узнаем, что контр-революционным признается всякое действие (по ст.6-й УК - и бездействия), направленное... на ослабление власти...

  В истолковании оказалось: отказ в лагере пойти на работу, когда ты голоден и изнеможен - есть ослабление власти. И влечет за собой - расстрел. (Расстрелы отказчиков во время войны.)

  С 1934 года, когда нам возвращен был термин Родина, были и сюда вставлены подпункты измены Родине - 1-а, 1-б, 1-в, 1-г. По этим пунктам действия, совершенные в ущерб военной мощи СССР, караются расстрелом (1-б) и лишь в смягчающих обстоятельствах и только для гражданских лиц (1-а) - дясятью годами.

  Широко читая: когда нашим солдатам за сдачу в плен (ущерб военной мощи!) давалось всего лишь 10 лет, это было гуманно до противозаконности. Согласно сталинскому кодексу они по мере возврата на Родину должны были быть все расстреливаемы.

  (Или вот еще образец широкого чтения. Хорошо помню одну встречу в Бутырках летом 1946 года. Некий поляк родился в Лемберге, когда тот был в составе Австро-Венгерской империи. До второй мировой войны жил в своем родном городе в Польше, потом переехал в Австрию, там служил, там в 1945 году и арестован нашими. Он получил десятку по статье 54-1-а украинского кодекса, т.е. за измену своей родине Украине! - так как ведь город Лемберг стал к тому времени украинским Львовом! И бедняга не мог доказать на следствии, что уехал в Вену не с целью изменить Украине! Так он иссобачился стать предателем).

  Еще важным расширением пункта об измене было применение его "через статью 19-ю УК" - "через намерения". То есть, никакой измены не было, но следователь усматривал намерения изменить - и этого было достаточно, чтобы дать полный срок, как и за фактическую измену. Правда, статья 19-я предлагает карать не за намерение, а за подготовку, но при диалектическом чтении можно и намерение понять как подготовку. А "приготовление наказуемо так же (т.е. равным наказанием), как и само преступление" (УК). В общем мы не отличаем намерения от самого преступления и в этом превосходство советского законодательства перед буржуазным! "От тюрем к воспитательным учреждениям" - Сборник Института Уголовной Политики. - под ред. Вышинского, из-во "Советское законодательство", М., 1934, стр.36.

  Пункт второй говорит о вооруженном восстании, захвате власти в центре и на местах и в частности для того, чтобы насильственно отторгнуть какую-либо часть Союза республик. За это - вплоть до расстрела (как и в КАЖДОМ следующем пункте).

  Расширительно (как нельзя было бы написать в статье, но как подсказывает революционное правосознание): сюда относится всякая попытка осуществить право любой республики на выход из Союза. Ведь "насильственно" - не сказано, по отношению к кому. Даже если все население республики захотело бы отделиться, а в Москве этого бы не хотели, отделение уже будет насильственное. Итак, все эстонские, латышские, литовские, украинские и туркестанские национальности легко получали по этому пункту свои десять и двадцать пять.

  Третий пункт - "способствование каким бы то ни было способом иностранному государству, находящемуся с СССР в состоянии войны".

  Этот пункт давал возможность осудить ЛЮБОГО гражданина, бывшего под оккупацией, прибил ли он каблук немецкому военнослужащему, продал ли пучок редиски, или гражданку, повысившую боевой дух оккупанта тем, что танцевала с ним и провела ночь. Не всякий БЫЛ осужден по этому пункту (из-за обилия оккупированных), но МОГ быть осужден всякий.

  Четвертый пункт говорил о (фантастической) помощи, оказываемой международной буржуазии.

  Казалось бы: кто может сюда относиться? Но, широко читая с помощью революционной совести, легко нашли разряд: все эмигранты, покинувшие страну до 1920-го года, то есть за несколько лет до написания самого этого кодекса, и настигнутые нашими войсками в Европе через четверть столетия (1944-45 гг), получали 58-4: 10 лет или расстрел. Ибо что ж делали они за границей, как не способствовали мировой буржуазии? (На примере музыкального общества мы уже видели, что способствовать можно было и изнутри СССР.) Ей же способствовали все эсеры, все меньшевики (для них и статья задумана), а потом инженеры Госплана и ВСНХ.

Пятый пункт: склонение иностранного госудаства к объявлению войны СССР.

  Упущенный случай: распространить этот пункт на Сталина и его дипломатическое и военное окружение в 1940-41 годах. Их слепота и безумие к тому и вели. Кто ж, как не они, ввергли Россию в позорные невиданные поражения, несравненные с поражениями царской России в 1904 или 1915 году? поражения, каких Россия не знала с 18 века?

  Шестой пункт - шпионаж, был прочтен настолько широко, что если бы подсчитать всех осужденных по нему, то можно было бы заключить, что ни земледелием, ни промышленностью, ничем-либо другим не поддерживал жизнь наш народ в сталинское время, а только иностранным шпионажем и жил на деньги разведок. Шпионаж - это было нечто очень удобное по своей простоте, понятное и не развитому преступнику и ученому юристу и газетчику, и общественному мнению. Пожалуй, шпиономания не была только узколобым пристрастием Сталина. Она сразу пришлась удобной всем, вступающим в привилегии. Она стала естественным оправданием уже назревшей всеобщей секретности, запрета информации, закрытых дверей, системы пропусков, огороженных дач и тайных распределителей. Через броневую защиту шпиономании народ не мог проникнуть и посмотреть, как бюрократия сговаривается, бездельничает, ошибается, как она ест и как развлекается.

  Широта прочтения еще была здесь в том, что осуждали не прямо за шпионаж, а за ПШ - подозрение в шпионаже (или - НШ - недоказанный шпионаж, и за него всю катушку!) и даже за СВПШ - связи, ведущие (!) к подозрению в шпионаже.

  То есть, например, знакомая знакомой вашей жены шила платье у той же портнихи (конечно, сотрудницы НКВД), что и жена иностранного дипломата.

  И эти 58-6, ПШ и СВПШ были прилипчивые пункты, они требовали строгого содержания, неусыпного наблюдения (ведь разведка может протянуть щупальцы к своему любимцу и в лагерь) и запрещали расконвоирование. Вообще всякие литерные статьи, то есть не статьи вовсе, а вот эти пугающие сочетания больших букв (мы в этой главе еще встретим другие), постоянно носили на себе налет загадочности, всегда было непонятно, отростки ли они 58-й статьи или что-то самостоятельное и очень опасное. Заключенные с литерными статьями во многих лагерях были притеснены даже по сравнению с 58-й.

  Седьмой пункт: подрыв промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения и кооперации.

  В 30-е годы этот пункт сильно пошел в ход и захватил массы под упрощенной и всем понятной кличкой вредительство. Действительно, все перечисленное в пункте Седьмом с каждым днем наглядно и явно подрывалось - и должны же были быть тому виновники?.. Столетиями народ строил, создавал и всегда честно, даже на бар. Ни о каком вредительстве не слыхано было от самых Рюриков. А вот когда впервые достояние стало народным, - сотни тысяч лучших сынов народа необъяснимо кинулись вредить. (Вредительство пунктом не предусматривалось, но так как без него нельзя было разумно объяснить, почему поля зарастают сорняками, урожаи падают, машины ломаются, то диалектическое чутье ввело и его.)

  Восьмой пункт - террор (не тот террор, который "обосновать и узаконить" должен был советский уголовный кодекс Ленин, 5 изд. т. 45,

стр. 190., а террор снизу).

  Террор понимался очень и очень расширительно: не то считалось террором, чтобы подкладывать бомбы под кареты губернаторов, но например набить морду своему личному врагу, если он был партийным, комсомольским или милицейским активистом, уже значило террор. Тем более убийство активиста никогда не приравнивалось к убийству рядового человека, (как это было, впрочем, еще в кодексе Хаммурапи в 18 столетии до н.э.). Если муж убил любовника жены, и тот оказался беспартийным - это было счастьем мужа, он получал 136-ю статью, был бытовик, социально-близкий и мог быть бесконвойным. Если же любовник оказывался партийным - муж становился врагом народа с 58-8.

  Еще более важное расширение понятия достигалось применением восьмого пункта через ту же статью 19-ю, то есть через подготовку в смысле намерения. Не только прямая угроза около пивной "ну, погоди!", обращенная к активисту, но и замечание запальчивой базарной бабы "ах, чтоб ему повылазило!" квалифицировалось как ТН - террористические намерения, и давало основания на применение всей строгости статьи. Это звучит перебором, фарсом - но не мы сочиняли этот фарс, мы с этими людьми - сидели.

  Девятый пункт - разрушение или повреждение... взрывом или поджогом (и непременно с контр-революционной целью), сокращенно именуемое как диверсия.

  Расширение было в том, что контр-революционная цель приписывалась (следователь лучше знал, что делалось в сознании преступника!), а всякая человеческая оплошность, ошибка, неудача в работе, в производстве - не прощались, рассматривались как диверсия.

  Но никакой пункт 58-й статьи не толковался так расширительно и с таким горением революционной совести, как Десятый. Звучание его было: "Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти... а равно и распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания". И оговаривал этот пункт в МИРНОЕ время только нижний предел наказания (не ниже! не слишком мягко!), верхний же НЕ ОГРАНИЧИВАЛСЯ!

Таково было бесстрашие великой Державы перед СЛОВОМ подданного.

Знаменитые расширения этого знаменитого пункта были:

  - под "агитацией, содержащей призыв", могла пониматься дружеская (или даже супружеская) беседа с глазу на глаз, или частное письмо; а призывом мог быть личный совет. (Мы заключаем "могла, мог быть" из того, что ТАК ОНО И БЫВАЛО.)

  - "подрывом и ослаблением" власти была всякая мысль, не совпадающая или не поднимающаяся по накалу до мыслей сегодняшней газеты. Ведь ослабляет все то, что не усиляет! Ведь подрывает все то, что полностью не совпадает!

"И тот, кто сегодня поет не с нами, -

Тот против

нас!"

(Маяковский)

  - под "изготовлением литературы" понималось всякое написание в единственном экземпляре письма, записи, интимного дневника.

  Расширенный так счастливо - какую МЫСЛЬ, задуманную, произнесенную или записанную, не охватывал Десятый Пункт?

  Пункт одиннадцатый был особого рода: он не имеет самостоятельного содержания, а был отягощающим довеском к любому из предыдущих, если деяние готовилось организационно или преступники вступали в организацию.

  На самом деле пункт расширялся так, что никакой организации не требовалось. Это изящное применение пункта я испытал на себе. Нас было двое, тайно обменивавшихся мыслями - то есть зачатки организации, то есть организация!

  Пункт двенадцатый наиболее касался совести граждан: это был пункт о недонесении в любом из перечисленных деяний. И за тяжкий грех недонесения НАКАЗАНИЕ НЕ ИМЕЛО ВЕРХНЕЙ ГРАНИЦЫ!!

  Этот пункт уже был столь неохватным расширением, что дальнейшего расширения не требовал. ЗНАЛ и НЕ СКАЗАЛ - все равно, что сделал сам!

  Пункт тринадцатый, по видимости давно исчерпанный, был: служба в царской охранке. Есть психологические основания подозревать и Сталина в подсудности так же и по этому пункту 58-й статьи. Далеко не все документы относительно этого рода службы пережили февраль 1917 года и стали широко известны. Умиравший на Колыме В.Ф.Джунковский, бывший директор Департамента полиции, уверял, что поспешный поджог полицейских архивов в первые дни Февральской революции был дружным порывом некоторых заинтересованных революционеров.

  (Аналогичная более поздняя служба, напротив, считалась патриотической доблестью.)

  Пункт четырнадцатый карал "сознательное неисполнение определенных обязанностей или умышленно небрежное их исполнение" - карал, разумеется, вплоть до расстрела. Кратко это называлось "саботаж" или "экономическая контр-революция".

  А отделить умышленное от неумышленного мог только следователь, опираясь на свое революционное правосознание. Этот пункт применялся к крестьянам, не сдающим поставок. Этот пункт применялся к колхозникам, не набравшим нужного числа трудодней. К лагерникам, не вырабатывающим норму. И рикошетом стали после войны давать этот пункт блатарям за побег из лагеря, то есть расширительно усматривая в побеге блатного не порыв к сладкой воле, а подрыв системы лагерей.

  Такова была последняя из костяшек веера 58-й статьи - веера, покрывшего собой все человеческое существование.

  Сделав этот обзор великой СТАТЬИ, мы дальше уже будем меньше удивляться. Где закон - там и преступление.

* * *

  Булатная сталь 58-й статьи, опробованная в 1927 году, сразу после отковки, омоченная во всех потоках следующего десятилетия, - с полным свистом и размахом была применена в атаке Закона на Народ в 1937-38 годах.

  Надо сказать, что операция 1937 года не была стихийной, а планировалась, что в первой половине этого года во многих тюрьмах Союза произошло переоборудование - из камер выносились койки, строились сплошные нары, одноэтажные, двухэтажные. Как не случайно и Большой Дом в Ленинграде был закончен в 1934 году, как раз к убийству Кирова.

    Вспоминают старые арестанты, что будто бы и первый удар был массированным, чуть ли не в какую-то августовскую ночь по всей стране (но зная нашу неповоротливость, я не очень этому верю). А осенью, когда к 20-летию Октября ожидалась с верою всеобщая великая амнистия, шутник Сталин добавил в уголовный кодекс невиданные новые сроки - 15 и 20 лет. 25-летний же срок появился к 30-летию Октября - в 1947 году.

  Нет нужды повторять здесь о 37-м годе то, что уже широко написано и еще будет многократно повторено: что был нанесен крушаший удар по верхам партии, советского управления, военного командования и верхам самого ГПУ-НКВД. Теперь, видя китайскую культурную революцию (тоже на 17-м году после окончательной победы), мы можем с большой вероятностью заподозрить тут иисторическую закономерность. И даже сам Сталин начинает казаться лишь слепой и поверхностной исполнительной силой.

  Вряд ли в какой области сохранился первый секретарь обкома или председатель облисполкома - Сталин подбирал себе более удобных.

  Ольга Чавчавадзе рассказывает, как было в Тбилиси: в 38 году арестовали председателя горисполкома, его заместителя, всех (11) начальников отделов, их помощников, всех главных бухгалтеров, всех главных экономистов. Назначили новых. Прошло два месяца. И вот опять сажают: председателя, заместителя, всех (11) начальников отделов, всех главных бухгалтеров, всех главных экономистов. На свободе остались: рядовые бухгалтеры, машинистки, уборщицы, курьеры...

  В посадке же рядовых членов партии был видимо секретный, нигде прямо в протоколах и приговорах не названный мотив: преимущественно арестовывать членов партии со стажем д о 1924 года. Это особенно решительно проводилось в Ленинграде, потому что именно все те подписывали "платформу" Новой оппозиции. (А как бы они могли не подписывать? как могли "не доверять" своему ленинградскому губкому?)

  И вот как бывало, картинка тех лет. Идет (в Московской области) районная партийная конференция. Ее ведет новый секретарь райкома вместо недавно посаженного. В конце конференции принимается обращение преданности товарищу Сталину. Разумеется, все встают (как и по ходу конференции все вскакивали при каждом упоминании его имени). В маленьком зале хлещут "бурные аплодисменты, переходящие в овацию". Три минуты, четыре минуты, пять минут они все еще бурные и все еще переходящие в овацию. Но уже болят ладони. Но уже затекли поднятые руки. Но уже задыхаются пожилые люди. Но уже это становится нестерпимо глупо даже для тех, кто искренно обожает Сталина. Однако: кто же первый осмелится прекратить? Это мог бы сделать секретарь райкома, стоящий на трибуне и только что зачитавший это самое обращение. Но он - недавний, он - вместо посаженного, он сам боится! Ведь здесь, в зале, стоят и аплодируют энкаведисты, они-то следят, кто покинет первый!.. И аплодисменты в безвестном маленьком зале, безвестно для вождя продолжаются шесть минут! семь минут! восемь минут!.. Они погибли! Они пропали! Они уже не могут остановиться, пока не падут с разорвавшимся сердцем! Еще в глуби зала, в тесноте, можно хоть чуть сжульничать, бить реже, не так сильно, не так яростно, - но в президиуме, на виду?! Директор местной бумажной фабрики, независимый сильный человек, стоит в президиуме и понимая всю ложность, всю безвыходность положения, аплодирует! - девятую минуту! десятую! Он смотрит с тоской на секретаря райкома, но тот не смеет бросить. Безумие! Повальное! Озираясь друг на друга со слабой надежной, но изображая на лицах восторг, руководители района будут аплодировать, пока не упадут, пока их не станут выносить на носилках! И даже тогда оставшиеся не дрогнут!.. И директор бумажной фабрики на одиннадцатой минуте принимает деловой вид и опускается на свое место в президиуме. И - о, чудо! - куда делся всеобщие несдержанный неописуемый энтузиазм? Все разом на том же хлопке прекращают и тоже садятся. Они спасены! Белка догадалась выскoчить из колеса!..

  Однако, вот так-то и узнают независимых людей. Вот так-то их и изымают. В ту же ночь директор фабрики арестован. Ему легко мотают совсем по другому поводу 10 лет. Но после подписания 206-й (заключительного следственного протокола) следователь напоминает ему:

- И никогда не бросайте аплодировать первый!

(А как же быть? А как же нам остановиться?..) Рассказано Н.Г - ко.

И вот это и есть отбор по Дарвину. Вот это и есть изматывание глупостью.

  Но сегодня создается новый миф. Всякий печатный рассказ, всякое печатное упоминание о 37-м годе - это непременно рассказ о трагедии коммунистов - руководителей. И вот уже нас уверили, и мы невольно поддаемся, что 37-й - 38-й тюремный год состоял в посадке именно крупных коммунистов - и как будто больше H 57 672 681 2 0 672 0  87Hникого. Но от миллионов , взятых тогда, никак не могли составить видные партийные и государственные чины более 10 процентов. Даже в Ленинградских тюремных очередях с передачами больше всего стояло женщин простых, вроде молочниц.

  Состав захваченных в том мощном потоке и отнесенных полумертвыми на Архипелаг, так пестр, причудлив, что долго бы ломал голову, кто захотел бы научно выделить закономерности. (Тем более современникам они не были понятны.)

  А истинный посадочный закон тех лет был - заданность цифры, разнарядки, разверстки. Каждый город, район, каждая воинская часть получали контрольную цифру и должны были выполнить ее в срок. Все остальное - от сноровки оперативников.

  Бывший чекист Александр Калганов вспоминает, как в Ташкент пришла телеграмма: "Шлите двести!" А они только что выгребли и как будто "некого" брать. Ну, правда подвезли из районов с полсотни. Идея! Взятых милицией бытовиков - переквалифицировать в 58-ю! Сказано - сделано. Но контрольной цифры все равно нет! Доносит милиция: что делать? на одной из городских площадей цыгане нахально разбили табор. Идея! Окружили - и всех мужчин от 17 до 60 загребли как Пятьдесят Восьмую! И - выполнили план!

  А бывало и так: чекистам Осетии (рассказывает начальник милиции Заболовский) дана была разверстка расстрелять по республике 500 человек, они просили добавить, им разрешили еще 230.

  Эти телеграммы, слегка зашифрованные, передавались обычной связью. В Темрюке телеграфистка в святой простоте передала на коммутатор НКВД: чтобы завтра отправили в Краснодар 240 ящиков мыла. Наутро она узнала о больших арестах и отправке - и догадалась! и сказала подруге, какая была телеграмма. Тут же ее и посадили.

  (Совсем ли случайно зашифровали человека как ящик мыла? Или - зная мыловарение?..)

Конечно, какие-то частные закономерности осмыслить можно. Садятся:

  - Наши за границей истинные шпионы. (Это часто - искреннейшие коминтерновцы или чекисты, много - привлекательных женщин. Их вызывают на родину, на границе арестовывают, затем дают очную ставку с их бывшим начальником из Коминтерна, например Мировым-Короной. Тот подтверждает, что сам работал на какую-нибудь из разведок - и, значит, его подчиненные - автоматически, и тем вреднее, чем честнее!);

  - ка-вэ-же-динцы. (Все поголовно советские служащие КВЖД оказываются сплошь, включая жен, детей и бабушек, японскими шпионами. Но надо признать, что их брали уже и несколькими годами раньше);

  - корейцы с Дальнего Востока (ссылка в Казахстан) - первый опыт взятия по крови;

  - ленинградские эстонцы (все берутся по одной лишь фамилии, как белоэстонские шпионы);

  - все латышские стрелки и латыши-чекисты - да, латыши, акушеры Революции, составлявшие совсем недавно костяк и гордость ЧК! И даже те коммунисты буржуазной Латвии, которых выменяли в 1921 году, освободив их от ужасных латвийских сроков в 2 и в 3 года. (Закрываются в Ленинграде: латышское отделение института Герцена; дом культуты латышей; эстонский клуб; латышский техникум; латышская и эстонская газеты.)

  Под общий шум заканчивается и перекладка Большого Пасьянса, гребут еще недовзятых. Уже незачем скрываться, уже пора эту игру обрывать. Теперь социалистов забирают в тюрьму целыми ссылками (например, Уфа, Саратов), судят всех вместе, гонят на бойни Архипелага - стадами.

  Нигде особо не объявлено, что надо стараться побольше сажать интеллигенцию, но ее и не забывали никогда в предыдущих потоках, не забывают и теперь. Достаточно студенческого доноса (сочетание этих слов давно не звучит странно), что их вузовский лектор цитирует все больше Ленина и Маркса, а Сталина не цитирует - и лектор уже не приходит на очередную лекцию. А если он вообще не цитирует?.. - садятся все Ленинградские востоковеды среднего и младшего поколения. Садится весь состав Института Севера (кроме сексотов) - Не брезгуют и преподавателями школ. В Свердловске создано дело30 преподавателей средних школ во главе с их Завоблоно Перелем, одно из ужасных обвинений: устраивали в школах елки для того, чтобы жечь школы!

  Из них пятеро замучены на следствии, умерли до суда. 24 умерло в лагерях. 30-й - Иван Аристоулович Пунич, вернулся, реабилитирован. (Умри и он, мы пропустили бы здесь всех этих 30, как и пропускаем миллионы.) Многочисленные "свидетели" по их делу - сейчас в Свердловске и благоденствуют: номенклатурные работники, персональные пенсионеры. Дарвиновский отбор.

  А по лбу инженеров (уже советского поколения, уже не "буржуазных") дубина опускется с равномерностью маятника. У маркшейдера Микова Николая Меркурьевича из-за какого-то нарушения в пластах не сошлись два встречных забоя. 58-7, 20 лет! Шесть геологов (группа Катовича) "за намеренное сокрытие запасов олова в недрах(!- то есть за неоткрытие их!) на случай прихода немцев" (донос) - 58-7, по 10 лет.

  В догонку главным потокам - еще спец-поток: жены , Че-эСы (члены семьи)! Жены крупных партийцев, а местами (Ленинград) - и всех, кто получил "десять лет без права переписки", кого уже нет. Чеэсам, как правило, всем по восьмерке. (Все же мягче, чем раскулаченным, и дети - на материке.)

Груды жертв! Холмы жертв! Фронтальное наступление НКВД на город: у

С.П.Матвеевой в одну и ту же волну, но по РАЗНЫМ "делам", арестовали мужа и трех братьев (и трое из четверых никогда не вернутся).

  - у техника-электрика оборвался на его участке провод высокого напряжения. 58-7, 20 лет.

- пермский рабочий Новиков обвинен в подготовке взрыва Камского моста;

  - Южакова (в Перми же) арестовали днем, за женой пришли ночью. Ей предъявили список лиц и потребовали подписать, что все они собирались в их доме на меньшевистко-эсеровские собрания (разумеется, их не было). За это ее обещали выпустить к оставшимся трем детям. Она подписала, погубила всех, да и сама, конечно, осталась сидеть;

  - Надежда Юденич арестована за свою фамилию. Правда, через девять месяцев установили, что она не родственница генерала и выпустили (ну, там ерунда: за это время мать умерла от волнений);

  - в Старой Руссе смотрели кинофильм "Ленин в Октябре". Кто-то обратил внимание на фразу: "Это должен знать Пальчинский!" - а Пальчинский-то защищает Зимний дворец. Позвольте, а у нас медсестра работает - Пальчинская! Взять ее! И взяли. И оказалось, действительно - жена, после расстрела мужа скрывшаяся в захолустье.

  - братья Борушко (Павел, Иван и Степан) приехали в 1930 году из Польши еще МАЛЬЧИКАМИ, к своим родным. Теперь юношами они получают ПШ (подозрение в шпионаже), 10 лет;

  - водительница краснодарского трамвая поздно ночью возвращалась из депо пешком, и на окраине на свою беду, прошла мимо застрявшего грузовика, близ которого суетились. Он оказался полон трупов - руки и ноги торчали из-под брезента. Ее фамилию записали, на другой день арестовали. Спросил следователь: что она видела? Она призналась честно (дарвиновский отбор). Антисоветская агитация, 10 лет.

  - водопроводчик выключал в своей комнате репродуктор всякий раз, как передавались бесконечные письма Сталину. Кто помнит их?! Часами, ежедневно, оглупляюще одинаковые! Вероятно, диктор Левитан хорошо их помнит: он их читал с раскатами, с большиим чувством.

  Сосед донес (о, где теперь этот сосед?), СОЭ (социально-опасный элемент), 8 лет;

  - полуграмотный печник любил в свободное время расписываться - это возвышало его перед самим собой. Бумаги чистой не было, он расписывался на газетах. Его газету с росчерками по лику Отца и Учителя соседи обнаружили в мешочке в коммунальной уборной. АСА, 10 лет.

  Сталин и его приближенные любили свои портреты, испещрялии ими газеты, размножали их в миллионых количествах. Мухи мало считались с их святостью, да и газеты жалко было не использовать - и сколько же несчастных получило на этом срок!

  Аресты катились по улицам и домам эпидемией. Как люди передают друг другу эпидемическую заразу, о том не зная - рукопожатием, дыханием, передачей вещи, так рукопожатием, дыханием, встречей на улице они передавали друг другу заразу неминуемого ареста. Ибо если завтра тебе суждено признаться, что ты сколачивал подпольную группу для отравления городского водопровода, а сегодня я пожал тебе руку на улице - значит, я обречен тоже.

  Семь лет перед тем город смотрел, как избивали деревню и находил это естественным. Теперь деревня могла бы посмотреть, как избивают город - но она была слишком темна для того, да и саму то ее добивали;

  - землемер (!) Саунин получил 17 лет за... падеж скота (!) в районе и плохие урожаи (!) (а головка района вся расстреляна за то же);

  - приехал на поле секретарь райкома подгонять с пахотой, и спросил его старый мужик, знает ли секретарь, что за семь лет колхозники не получили на трудодни ни грамма зерна, только соломы, и то немного. За вопрос этот получил старик АСА, 10 лет;

  - а другая была судьба у мужика с шестью детьми. Из-за этих шести ртов он не жалел себя на колхозной работе, все надеялся что-то выколотить. И впрямь, вышел ему - орден. Вручали на собрании, речи говорили. В ответном слове мужик расчувствовался и сказал: "Эх, мне бы вместо этого ордена - да пудик муки! Нельзя ли так-то?" Волчьим смехом расхохоталось собрание, и со всеми шестью своими ртами пошел новый орденоносец в ссылку.

  Объединить ли все теперь и объяснить, что сажали безвинных? Но мы упустили сказать, что само понятие вины отменено еще пролетарской революцией, а в начале 30-х годов объявлено правым оппортунизмом! Сборник "От тюрем...", стр.63.

    Так что мы уже не можем спекулировать на этих отсталых понятиях: вина и невиновность.

  Обратный выпуск 1939 года - случай в истории Органов невероятный, пятно на их истории! Но впрочем этот антипоток был невелик, около одного - двух процентов взятых перед тем - еще не осужденных, еще не отправленных далеко и не умерших. Невелик, а использован умело. Это была сдача копейки с рубля, это нужно было, чтобы все свалить на грязного Ежова, укрепить вступающего Берию и чтобы ярче воссиял Вождь. Этой копейкой ловко вбили оставшийся рубль в землю. Ведь если "разобрались и выпустили" (даже газеты бестрепетно писали об отдельных оклеветанных) - значит остальные-то посаженные - наверняка мерзавцы! А вернувшиеся - молчали. Они дали подписку. Они онемели от страха. И мало кто мало что узнал из тайн Архипелага. Разделение было прежнее: воронки - ночью, демонстрации - днем.

  Да, впрочем, копейку эту быстро добрали назад - в тех же годах, по тем же пунктам необъятной Статьи. Ну, кто заметил в 40-м году поток жен за неотказ от мужей? Ну, кто там помнит и в самом Тамбове, что в этом мирном году посадили целый джаз, игравший в кино "Модерн", так как все они оказались врагами народа? А кто заметил 30 тысяч чехов, ушедших в 1939 году из оккупированной Чехословакии в родную славянскую страну СССР? Нельзя было поручиться, что кто-нибудь из них не шпион. Их отправили всех в северные лагеря (и вот откуда во время войны выплывает "чехословацкий корпус"). Да позвольте, да не в 39 ли году мы протянули руку помощи западным украинцам, западным белоруссам, а затем в 40-м и Прибалтике, и молдаванам? Наши братья совсем таки оказались нечищенные и потекли оттуда потоки социальной профилактики. Брали слишком состоятельных, влиятельных, заодно и слишком самостоятельных, слишком умных, слишком заметных; в бывших польских областях - особенно густо поляков (тогда то была навербована злополучная Катынь, тогда то в северных лагерях заложили силос под будущую армию Сикорского-Андреса). Всюду брали - офицеров. И так население встряхивалось, смолкало, оставалось без возможных руководителей сопротивления. Так внушалось благоразумие, отсыхали прежние связи, прежние знакомства.

  Финляндия оставила нам перешеек без населения, зато по Карелии и по Ленинграду в 40-м году прошло изъятие и переселение лиц с финской кровью. Мы этого ручейка не заметили: у нас кровь не финская.

  В финскую же войну был первый опыт: судить наших сдавшихся пленников как изменников Родине. Первый опыт в человеческой истории! - а ведь вот поди ж ты, мы не заметили!

  Отрепетировали - и как раз грянула война, а с нею - грандиозное отступление. Из западных республик, оставляемых врагу, надо было спешить в несколько дней выбрать еще кого можно. В Литве были с поспешностью оставлены целые воинские части, полки, зенитные и артиллерийские дивизионы,

- но управились вывезти несколько тысяч семей неблагонадежных литовцев (4 тысячи из них отдали потом в красноярском лагере на разграб уркам.) С 28 июня спешили арестовывать в Латвии, в Эстонии. Но жгло, и отступать пришлось еще быстрей. Забыли вывезти целые крепости, как Брестскую, но не забывали расстреливать политзаключенных в камерах и дворах Львовской, Ровенской, Таллинской и многих других западных тюрем. В Тартусской тюрьме расстреляли 192 человека, трупы бросали в колодезь.

  Как это вообразить? - ты ничего не знаешь, открывается дверь камеры, и в тебя стреляют. Ты предсмертно кричишь и никто, кроме тюремных камней не услышит и не расскажет. Говорят, впрочем, были и недострелянные. Может быть еще прочтем об этом книгу?

  В тылу первый же военный поток был - распространители слухов и сеятели паники по специальному внекодексному Указу, изданному в первые дни войны. Мне едва не пришлось испытать этот Указ на себе: я встал в очередь к хлебному магазину, милиционер вызвал меня и повел для счету. Начинать бы было мне сразу ГУЛаг вместо войны, если б не счастливое заступничество.

  Это было пробное кровопускание, чтобы поддержать общую подтянутость. Давали всем по 10 лет, но не считалось 58-й статьей (и те немногие, кто пережил лагеря военных лет, были в 1945 году амнистированы).

  Затем был поток не сдавших радиоприемники или радиодетали. За одну найденную (по доносу) радиолампу давали 10 лет.

  Тут же был и поток немцев - немцев с Поволжья, колонистов с Украины и Северного Кавказа, и всех вообще немцев, где-либо в Советском Союзе живших. Определяющим признаком была кровь, и даже герои Гражданской войны и старые члены партии, но немцы - шли в эту ссылку. А о крови судили по фамилии, и инженер-конструктор Василий Окороков, находя неудобным так подписываться не проектах и переназвавшийся в 30-е годы, когда еще было можно в Роберта Штеккера - красиво! и графическую роспись разработал - теперь ничего не успевал доказать, и взят был как немец. - "Это ваше истинное имя? Какие задания получили от фашистской разведки?.." - А тот тамбовец Каверзнев, еще в 1918 году сменивший свою неблагозвучную фамилию на Кольбе, - когда он разделил судьбу Окорокова?..

  По своей сути ссылка немцев была то же раскулачивание, только мягче,потому что больше вещей разрешалии взять с собой и не слали в такие гиблые смертные места. Юридической же формы, как и раскулачивания, у нее не было. Уголовный кодекс был сам по себе, а ссылка сотен тысяч человек - сама по себе. Это было личное распоряжение монарха. Кроме того, это был его первый национальный эксперимент подобного рода, это было ему интересно теоретически.

  С конца 1941 года, а еще больше осенью хлынул поток окруженцев. Это были защитники Отечества, те самые, кого несколько месяцев назад наши города провожали с оркестрами и цветами, кому после этого досталось встретить тяжелейшие танковые удары немцев и, в общем хаосе и не по своей совсем вине побывать не в плену, нет! - а боевыми разрознеными группами сколько-то времени провести в немецком окружении, и выйти оттуда. И вместо того, чтобы братски обнять их на возврате (как сделала бы всякая армия мира), дать отдохнуть, съездить к семье, а потом вернуться в строй - их везли в подозрении, под сомнением, бесправными обезоруженными командами - на пункты проверки и сортировки, где офицеры Особых Отделов начинали с полного недоверия к каждому их слову и даже - те ли они, за кого себя выдают. А метод проверки был - перекрестные допросы, очные ставки, показания друг на друга. После проверки часть окруженцев восстанавливалась в своих именах, в званиях и доверии и шла на воинские формирования. Другая часть, пока меньшая, составила первый поток изменников родине. Они получали 58-1-б, но сперва, до выработки стандарта, меньше десяти лет.

Так очищалась армия Действующая. Но еще была огромная армия

Бездействующая на Дальнем Востоке и в Монголии. Не дать заржаветь этой армии - была благородная задача Особых Отделов. У героев Халхин-Гола и Хасана при бездействии начинали развязываться языки, тем более, что им теперь дали изучать до сих пор засекреченные от собственных солдат дегтяревские автоматы и полковые минометы. Держа в руках такое оружие, им трудно было понять, почему мы на Западе отступаем. Через Сибирь и Урал им никак было не различить, что отступая по <metricconverter productid="120 километров" w:st="on">120 километров</metricconverter> в день, мы просто повторяем кутузовский заманивающий маневр. Облегчить это понимание мог только поток из Восточной армии. И уста стянулись, и вера стала железной.

  Само собою в высоких сферах тоже лился поток виновников отступления (не Великий же Стратег был в нем повинен!). Это был небольшой, на полсотни человек, генеральский поток, сидевший в московских тюрьмах летом 1941 года, а октябре 41-го увезенный на этап. Среди генералов больше всего было авиационных - командующий воздушными силами Смушкевич, генерал Е.С.Птухин (он говорил: "если б я знал - я бы сперва по Отцу Родному отбомбился, а потом бы сел!") и другие.

  Победа под Москвой породила новый поток: виновных москвичей. Теперь при спокойном рассмотрении оказалось, что те москвичи, кто не бежал и не эвакуировался, а бесстрашно оставался в угрожаемой и покинутой властью столице, уже тем самым подозреваются: либо в подрыве авторитета власти (58-10); либо в ожидании немцев (58-1-а через 19-ю, этот поток до самого 1945 года кормил следователей Москвы и Ленинграда).

  Разумеется, 58-10, АСА, никогда не прерывалась, и всю войну довлела тылу и фронту. Ее получали эвакуированные, если рассказывали об ужасах отступления (по газетам же ясно было, что отступление идет планомерно); ее получали на фронте клеветавшие, что у немцев сильная техника; в 1942 году ее получали повсюду и те, кто клеветал, будто в блокированном Ленинграде люди умирали с голоду.

  В том же году после неудач под Керчью (120 тысяч пленных), под Харьковом (еще больше), в ходе крупного южного отступления на Кавказ и к Волге, - прокачан был еще очень важный поток офицеров и солдат, не желавших стоять насмерть и отступавших без разрешения - тех самых, кому, по словам бессмертного сталинского приказа N 227, Родина не может простить своего позора. Этот поток не достиг, однако, ГУЛага: ускоренно обработанный трибуналами дивизий, он весь гнался в штрафные роты и бесследно рассосался в красном песке передовой. Это был цемент фундамента сталинградской победы, но в общероссийскую историю не попал, а остается в частной истории канализации.

(Впрочем, и мы здесь пытаемся уследить лишь те потоки, которые шли в

ГУЛаг извне. Непрерывная же в ГУЛаге внутренняя перекачка из резервуара в резервуар, так называемые лагерные судимости, особенно свирепствовавшие в годы войны, не рассматриваются в этой главе.)

  Добросовестность требует напомнить и об антипотоках военного времени: уже упомянутые чехи; поляки; отпускаемые из лагеря на фронт уголовники.

  С 1943 года, когда война переломилась в нашу пользу, начался и с каждым годом до 1946-го все обильней, многомиллионный поток с оккупированных территорий и из Европы. Две главные его части были:

  - граждане, побывавшие под немцами или у немцев (им заворачивали десятку с буквой "а": 58-1-а);

  - военнослужащие, побывавшие в плену (им заворачивали десятку с буквой "б": 58-1-б).

  Каждый оставшийся под оккупацией хотел все-таки жить и поэтому действовал, и поэтому теоретически мог вместе с ежедневным пропитанием заработать себе и будущий состав преступления: если уж, не измену родине, то хотя бы пособничество врагу. Однако практически достаточно было отметить подоккупационность в сериях паспортов, арестовывать же всех было хозяйственно неразумно - обезлюживать столь обширные пространства. Достаточно было для повышения общего сознания посадить лишь некий процент - виноватых, полувиноватых, четвертьвиноватых и тех, кто на одном плетне сушил с ними онучи.

  А ведь даже один только процент от одного только миллиона составляет дюжину полнокровных лагпунктов.

  И не следует думать, что честное участие в подполье противонемецкой организации наверняка избавляло от участи попасть в этот поток. Не единый был случай, как с тем киевским комсомольцем, которого подпольная организация послала для своего осведомления служить в киевскую полицию. Парень честно обо всем осведомлял комсомольцев, но с приходом наших получил свою десятку, ибо не мог же он, служа в полиции, не набраться враждебного духа и вовсе не выполнять враждебных поручений.

  Горше и круче судили тех, кто побывал в Европе, хотя бы ost-овским рабом, потому что он видел кусочек европейской жизни и мог рассказывать о ней, рассказы эти, и всегда нам неприятные (кроме, разумеется, путевых заметок благоразумных писателей), были зело неприятны в годы послевоенные, разоренные, неустроенные. Рассказывать же, что в Европе вовсе плохо, совсем жить нельзя - не каждый умел.

  По этой-то причине, а вовсе не за простую сдачу в плен, и судили большинство военнопленных - особенно тех из них, кто повидал на Западе чуть больше смертного немецкого лагеря. Это не сразу так ясно обозначилось, и еще в 1943 году были какие-то отбившиеся ни на кого не похожие потоки вроде "африканцев", долго так и называвшиеся в воркутский строевках. Это были русские военнопленные, взятые американцами из армии Роммеля в Африке ("hiwi") и в 1948 году отправленные на студебеккерах через Египет-Ирак-Иран на родину. В пустынной бухте Каспийского моря их сразу же располoжили за колючей проволокой, содрали с них воинские различия освободили их от дареных американских вещей (разумеется, в пользу сотрудников, а не государства) и отправили на Воркуту до особого распоряжения, не дав еще по неопытности ни срока, ни статьи. И эти "африканцы" жили на Воркуте в межеумочных условиях: их не охраняли, но без пропусков они не могли сделать по Воркуте ни шагу, а пропусков у них не было; им платили зарплату вольнонаемных, но распоряжались ими как заключенными. А особое распоряжение так ии не шло. О них забыли...

  Это наглядно видно по тому, что неуклонно, как военнопленных, судили и интернированных. Например, в первые дни войны на шведский берег выбросило группу наших матросов. Всю потом войну она вольно жила в Швеции - так обеспеченно и с таким комфортом, как никогда до и никогда впоследствии. Союз отступал, наступал, атаковал, умирал и голодал, а эти мерзавцы наедали себе нейтральные ряжки. После войны Швеция нам их вернула. Измена Родине была несомненная - но как-то не клеилось. Им дали разъехаться и всем клепанули антисоветскую агитацию за прельстительные рассказы о свободе и сытости капиталистической Швеции (группа Каденко). Как с этой группой произошел потом анекдот. В лагере они уже о Швеции помалкивали, опасаясь получить за нее второй срок. Но в Швеции прознали как-то об их судьбе и напечатали клеветнические сообщения в прессе. К тому времени ребята были рассеяны по разным ближним и дальним лагерям. Внезапно по спецнарядам их всех стянули в ленинградские Кресты, месяца два кормили на убой, дали отрасти их прическам. Затем одели их со скромной элегантностью, отрепетировали, кому что говорить, предупредили, что каждая сволочь кто пикнет иначе, получит "<metricconverter productid="9 грамм" w:st="on">9 грамм</metricconverter>" в затылок, - и вывели на пресс-конференцию перед приглашенными иностранными журналистами и теми, кто хорошо знал всю группу по Швеции. Бывшие интернированные держались бодро, рассказывали где живут, учатся, работают, возмущались буржуазной клеветой, о которой недавно прочли в западной печати (ведь она продается у нас в каждом киоске)- и вот списались и съехались в Ленинград (расходы на дорогу никого не смутили). Свежим лоснящимся видом своим они были лучшее опровержение газетной утке. Посрамленные журналисты поехали писать извинения. Западному воображению было недоступно объяснить происшедшее иначе. А виновников интервью тут же повели в баню, остригли, одели в прежние отрепья и разослали по тем же лагерям. Поскольку вели себя они достойно - вторых сроков не дали никому.

  Среди общего потока освобожденных из-под оккупации один за другим прошли быстро и собранно потоки провинившихся наций:

в 1943-м - калмыки, чечнцы, ингуши, кабардинцы;

в 1944-м - крымские татары.

  Так энергично и быстро они не пронеслись бы на свою вечную ссылку, если бы на помощь Органам не пришли бы регулярные войска и военные грузовики. Воинские части бравым кольцом окружали аулы, и угнездившиеся жить тут на столетия - в 24 часа со стремительностью десанта перебрасывались на станции, грузились в эшелоны - и сразу трогались в Сибирь, в Казахстан, в Среднюю Азию, на руссий Север. Ровно через сутки земля и недвижимость уже переходили к наследникам.

  Как в начале войны немцев, так и сейчас все эти нации слали единственно по признаку крови, без составления анкет, - и члены партии, и герои труда, и герои еще не закончившейся войны катились туда же.

  Само собою последние годы войны шел поток немецких военных преступников, отбираемых из системы общих лагерей военнопленных и через суд переводимых в систему ГУЛага.

  В 1945 году, хотя война с Японией не продолжалась и трех недель, было забрано множество японских военнопленных для неотложных строительных надобностей в Сибири и в Средней Азии, и та же операциия по отбору в ГУЛаг военных преступников совершена была оттуда.0 0 207 7651 0Не зная подробностей, я тем не менее уверен, что большая часть этих японцев не могла быть судима законно. Это был акт мести и способ удержать рабочую силу на дольший срок.

  С конца 1944 года, когда наша армия вторглась на Балканы и особенно в 1945-м, когда она достигла Центральной Европы, - по каналам ГУЛага потек еще и поток русских эмигрантов - стариков, уехавших в революцию, и молодых, выросших уже там. Дергали на родину обычно мужчин, а женщин и детей оставляли в эмиграции. (Брали, правда, не всех, а тех, кто за 25 лет хоть слабо выразил свои политические взгляды или прежде того выразил их в революцию. Тех, кто жил чисто растительной жизнью - не трогали). Главные потоки шли из Болгарии, Югославии, Чехословакии, меньше - из Австрии и Германии; в других странах Восточной Европы русские почти не жили.

  Отзывно и из Манчжурии в 1945 году полился поток эмигрантов. (Некоторых арестовывали не сразу: целыми семьями приглашали на родину как вольных, а уж здесь разъединяли, слали в ссылку или брали в тюрьму).

  Весь 1945 и 1946 годы продвигался на Архипелаг большой поток истинных наконец противников власти (власовцев, казаков-красновцев, мусульман из национальных частей, созданных при Гитлере) - иногда убежденных, иногда невольных.

   Вместе с ними захвачено было не менее миллиона беженцев от советской власти - гражданских лиц всех возрастов и обоего пола, благополучно укрывшихся на территории союзников, но в 1946-47 годах коварно возвращенных союзными властями в советские руки.0 0 0 4761 0Поразительно, что на Западе, где невозможно долго хранить политические тайны, они неизбежно прорываются в публикации, разглашаются, - именно тайна этого предательства отлично, тщательно сохранена британскими и американскими правительствами - воистину, последняя тайна Второй мировой войны или из последних. Много встречавшись с этими людьми в тюрьмах и лагерях, я четверть века поверить не мог бы, что общественность Запада ничего не знает об этой грандиозной по своим масштабам выдаче западными правительствами простых людей России на расправу и гибель. Только в 1973 году (Sunday Oklahoman 21 января) прорвалась публикация Юлиуса Эпштейна, которому здесь я осмеливаюсь передать благодарность от массы погибших и от немногих живых. Напечатан разрозненный малый документ из скрываемого доныне многотомного дела о насильственной репатриации в Советский Союз. "Прожив 2 года в руках британских властей в ложном чувстве безопасности, русские были застигнуты врасплох, они даже не поняли, что их репатриируют... Это были, главным образом, простые крестьяне с горькой личной обидой против большевиков". Английские же власти поступили с ними "как с военными преступниками: помимо их воли передали в руки тех, от кого нельзя ждать правого суда". Они и были все отправлены на Архипелаг уничтожаться.

  Какое-то число поляков, членов Армии Краевой, сторонников Миколайчика, прошло в 1945 году через наши тюрьмы в ГУЛаг.

Сколько-то было и румын и венгров.

  С конца войны и потом непрерывно много лет шел обильный поток украинских националистов ("бендеровцев").

  На фоне этого огромного послевоенного перемещения миллионов мало кто замечал такие маленькие потоки, как:

  - Девушки за иностранцев (1946-47 годы) - то есть, давшие иностранцам ухаживать за собой. Клеймили девушек статьями 7-35 (социально-опасные);

  - Испанские дети - те самые, которые вывезены были во время их гражданской войны, но стали взрослыми после второй мировой. Воспитанные в наших интернатах, они однако очень плохо сращивались с нашей жизнью. Многие порывались "домой". Им давали тоже 7-35, социально-опасных, а особенно настойчивым - 58-6, шпионаж в пользу... Америки.

  (Для справедливости не забудем и короткий, в 1947 году, антипоток... священников. Да, вот чудо! - первый раз за 30 лет освобождали священников! Их, собственно, не искали по лагерям, а кто из вольных помнил и мог назвать имена и точные места - тех, названных, этапировали на свободу для укрепления восставляемой церкви).

* * *

  Надо напомнить, что глава эта отнюдь не пытается перечесть ВСЕ потоки, унавозившие ГУЛаг, - а только те из них, которые имели оттенок политический. Подобно тому, как в курсе анатомии после подробного описания системы кровообращения можно заново начать и подробно провести описание системы лимфатической, так можно заново проследить с 1918 года по 1953-й потоки бытовиков и собственно уголовников. И это описание тоже заняло бы немало места. Здесь получили бы освещение многие знаменитые Указы, теперь уже частью и забытые (хотя никогда законом не отмененные), поставлявшие для ненасытного Архипелага изобильный человеческий материал. То указ о производственных прогулах. То указ о выпуске некачественной продукции. То указ о самогоноварении (разгул его - в 1922 году, но и все 20-е годы брали густо). То указ о наказании колхозников за невыполнение обязательной нормы трудодней. То указ о военном положении на железных дорогах (апрель 1943 года, отнюдь не начало войны, а поворот ее к лучшему.)

  Указы эти по давнишней петровской традиции появлялись всегда как важнейшее во всем законодательстве и без всякого разумения или даже памяти о законодательстве предыдущем. Согласовывать эти ветви предлагалось ученым юристам, но они занимались этим не столь усердно и не весьма успешно.

  Эта пульсация Указов привела к странной картине уголовных и бытовых преступлений в стране. Можно было заметить, что ни воровство, ни убийства, ни самогоноварение, ни изнасилования не совершались в стране то там, то сям, где случатся, вследствие человеческой слабости, похоти и разгула страстей, - нет! В преступлениях по всей стране замечалось удивительное единодушие и единообразие. То вся страна кишела только насильниками, то - только убийцами, то - самогонщиками, чутко отзываясь на последний правительственный указ. Каждое преступление как бы само подставляло бока Указу, чтобы поскорее исчезнуть! Именно то преступление и всплескивало тотчас же повсюду, которое только что было предусмотрено и устрожено мудрым законодательством.

  Указ о военизации железных дорог погнал через трибуналы толпы баб и подростков, которые больше всего-то и работали в военные годы на железных дорогах, а не пройдя казарменного перед тем обучения, больше всего и опаздывали и нарушали. Указ о невыработке обязательной нормы трудодней очень упростил процедуру высылки нерадивых колхозников, которые не хотели довольствоваться выставленными им палочками. Если раньше для этого требовался суд и применение "экономической контрреволюции", то теперь достаточно было колхозного постановления, подтвержденного райисполкомом; да и самим колхозникам не могло не полегчать от сознания, что хотя они и ссылались, но не зачислялись во враги народа. (Обязательная норма трудодней разная была для разных областей, самая льготная у кавказцев - 75 трудодней, но и их немало потекло на восемь лет в Красноярский край.)

  Однако, мы в этой главе не входим в пространное и плодотворное рассмотрение бытовых и уголовных потоков. Мы не можем только, достигнув 1947-го года, умолчать об одном из грандиознейших сталинских Указов. Уже пришлось нам при 1932-м годе упомянуть знаменитый Закон "от седьмого-восьмого" или "семь восьмых", закон, по которому обильно сажали - за колосок, за огурец, за две картошины, за щепку, за катушку ниток В протоколе присалось "двести метров пошивочного материала". Все-таки стыдно было писать "катушка ниток".

- все на десять лет.

  Но потребности времени, как понимал их Сталин, менялись, и та десятка, которая казалась достаточной в ожидании свирепой войны, сейчас, после всемирно-исторической победы, выглядела слабовато. И опять пренебрегая кодексом или забыв, что есть уже многочисленные статьи и указы о хищениях и воровстве, - 4 июня 1947 года огласили перекрывающий их всех Указ, который тут же был окрещен безунывными заключенными как Указ "четыре шестых".

  Превосходство нового Указа во-первых, в его свежести: уже от самого появления Указа должны были вспыхнуть эти преступления и обеспечиться обильный поток новоосужденных. Но еще большее превосходство было в сроках: если за колосками отправлялась для храбрости не одна девка, а три ("организованная шайка"), за огурцами или яблоками - несколько двенадцатилетних пацанов, - они получали до двадцати лет лагерей; на заводе верхний срок был отодвинут до двадцати пяти (самый этот срок, четвертная, был введен за несколько дней перед тем, взамен гуманно отменяемой смертной казни. А сама казнь лишь на время закрывала лицо паранджой, чтобы сбросить ее с оскалом через два с половиной года (январь 1950).

  Наконец, выпрямлялась давнишняя кривда, что только политическое недоносительство есть государственное преступление - теперь и за бытовое недоносительство о хищении государственного или колхозного вмазывалось три года лагерей или семь лет ссылки.

  В ближайшие годы после Указа целые дивизии сельских и городских жителей были отправлены возделывать острова ГУЛага вместо вымерших там туземцев. Правда, эти потоки шли через милицию и обычные суды, не забивая каналов госбезопасности, и без того перенапряженных в послевоенные годы.

  Эта новая линия Сталина - что теперь-то, после победы над фашизмом, надо САЖАТЬ как никогда энергично, много и надолго, - тотчас же, конечно отозвалась и на политических.

  1948-49 годы, во всей общественной жизни проявившиеся усилением преследований и слежки, ознаменовались небывалой даже для сталинского неправосудия трагической комедией повторников.

  Так названы были на языке ГУЛага те несчастные недобитыши 1937-го года, кому удалось пережить невозможные, непереживаемые десять лет и вот теперь, в 1947-48 годах, измученными и надорванными, ступить робкую ногою на землю воли - в надежде тихо дотянуть недолгий остаток жизни. Но какая-то дикая фантазия (или устойчивая злобность или ненасыщенная месть) толкнула генералиссимуса-Победителя дать приказ: всех этих калек сажать заново, без новой вины! Ему было даже экономически и политически невыгодно забивать глотательную машину ее же отработками. Но Сталин распорядился именно так. Это был случай, когда историческая личность капризничает над исторической необходимостью.

  И всех их, едва прилепившихся к новым местам или новым семьям, приходили брать. Их брали с той же ленивой усталостью, с какой шли и они. Уж они все знали заранее - весь крестный путь. Они не спрашивали "за что?" и не говорили родным "вернусь", они надевали одежку погрязней, насыпали в лагерный кисет махорки и шли подписывать протокол. (А он и был всего-то один: "Это вы сидели?" - "Я". - "Получите еще десять.")

  Тут хватился Единодержавец, что это мало - сажать уцелевших с 37-го года! И детей тех своих врагов заклятых - тоже ведь надо сажать! Веди растут, еще мстить задумают. (А может, поужинал крепко да сон дурной приснился с этими детьми). Перебрали, прикинули - сажали детей, но мало. Командармских детей сажали, а троцкистских - не сплошь! И потянулся поток детей-мстителей. (Попадали в таких детей 17-летняя Лена Косырева и 35-летняя Елена Раковская.)

  После великого европейского смешения Сталину удалось к 1948-му году снова надежно огородиться, сколотить потолок пониже и в этом охваченном пространстве сгустить прежний воздух 1937-го года.

И потянулись в 1948-м, 49-м и 50-м

  - мнимые шпионы (10 лет назад германо-японские, сейчас англо-американские);

- верующие (на этот раз больше сектанты);

- недобитые генетики и селекционеры вавиловцы и менделисты;

  - просто интеллигентные думающие люди (а особо строго - студенты), недостаточно отпугнутые от Запада. Модно было давать им:

ВАТ - восхваление американской техники,

ВАД - восхваление американской демократии,

ПЗ - преклонение перед Западом.

  Сходные были с 37-м потоки. да не сходные были сроки: теперь стандартом стал уже не патриархальный червонец, а новая сталинская четвертная. Теперь уже десятка ходила в сроках детских .

  Еще немалый поток пролился от нового Указа о разгласителях государственных тайн (а тайнами считались: районный урожай, любая эпидемическая статистика; чем занимается любой цех и фабриченка; упоминание гражданского аэродрома; маршруты городского транспорта; фамилия заключенного, сидящего в лагере). По этому Указу давали 15 лет.

  Не забыты были и потоки национальные. Все время лился взятый сгоряча, из лесов сражений, поток бендеровцев. Одновременно получали десятки и пятерки лагерей и ссылок все западно-украинские сельские жители, как либо к партизанам прикасавшиеся: кто пустил их переночевать, кто накормил их раз, кто не донес о них. С 50-го примерно года заряжен был и поток бендеровских ЖЕН - им лепили по десятке за недоносительство, чтобы скорей доконать мужей.

  Уже кончилось к тому времени сопротивление в Литве и Эстонии. Но в 1949 году оттуда хлынули мощные потоки новой социальной профилактики и обеспечения коллективизации. Целыми эшелонами из трех прибалтийских республик везли в сибирскую ссылку и городских жителей и крестьян. (Исторический ритм искажался в этих республиках. В краткие стиснутые сроки они должны были теперь повторить путь всей страны.)

  В 48-м году прошел в ссылку еще меньший национальный поток - приазовских, кубанских и сухумских греков. Ничем не запятнали они себя перед Отцом в годы войны, но теперь он мстил им за неудачу в Греции, что-ли? Кажется, этот поток тоже был плодом его личного безумия. Большинство греков попало в среднеазиатскую ссылку, недовольные - в политизоляторы.

  А около 1950 года в ту же месть за проигранную войну или для равновесия с уже сосланными - потекли на Архипелаг и сами повстанцы из армии Маркоса, переданные нам Болгарией.

  В последние годы жизни Сталина определенно стал намечаться и поток евреев (с 1950-го года они уже понемногу тянулись как космополиты). Для того было затеяно и дело врачей. Кажется, он собирался устроить большое еврейское избиение. Достоверно у нас ничего не узнать, ни даже сейчас, ни долго еще. Но по московским слухам замысел Сталина был такой: в начале марта "врачей-убийц" должны были на Красной Площади повесить. Всколыхнутые патриоты естественно (под руководством инструкторов) должны были кинуться в еврейский погром. И тогда-то правительство (узнается сталинский характер, правда) великодушно спасая евреев от народного гнева, в ту же ночь выселяло их из Москвы на Дальний Восток и в Сибирь (где бараки уже готовились).

Однако, это стало его первым в жизни сорвавшимся замыслом. Велел ему Бог

- похоже, что руками человеческими - выйти из ребер вон.

  Предыдущее изложение должно было, кажется, показать, что в выбивании миллионов и в заселении ГУЛага была хладнокровно задуманная последовательность и неослабевающее упорство.

  Что ПУСТЫХ тюрем у нас не бывало никогда, а бывали либо полные, либо чрезмерно переполненные.

  Что пока вы в свое удовольствие занимались безопасными тайнами атомного ядра, изучали влияние Хейдеггера на Сартра и коллекционировали репродукции Пикассо, ехали купейными вагонами на курорт или достраивали подмосковные дачи, - а воронки непрерывно шныряли по улицам, а гебисты стучали и звонили в двери.

  И, я думаю, изложением этим доказано, что Органы никогда не ели хлеба зря.

Глава 3 СЛЕДСТВИЕ

Ecли бы чexoвcким интeллигeнтaм, вce гaдaвшим, чтo будeт чepeз двaдцaть-тpидцaть-copoк лeт, oтвeтили бы, чтo чepeз copoк лeт нa Pуcи будeт пытoчнoe cлeдcтвиe, будут cжимaть чepeп жeлeзным кoльцoм,Дoктopу C. пo cвидeтeльcтву A. П. K-вa. oпуcкaть чeлoвeкa в вaнну c киcлoтaми,X. C. T-э.

   гoлoгo и пpивязaннoгo пытaть муpaвьями, клoпaми, зaгoнять pacкaлeнный нa пpимуce шoмпoл в aнaльнoe oтвepcтиe ("ceкpeтнoe тaвpo"), мeдлeннo paздaвливaть caпoгoм пoлoвыe чacти, a в видe caмoгo лeгкoгo - пытaть пo нeдeлe бeccoнницeй, жaждoй и избивaть в кpoвaвoe мяco, - ни oднa бы чexoвcкaя пьeca нe дoшлa дo кoнцa, вce гepoи пoшли бы в cумacшeдший дoм.

  Дa нe тoлькo чexoвcкиe гepoи, нo кaкoй нopмaльный pуccкий чeлoвeк в нaчaлe вeкa, в тoм чиcлe любoй члeн PCДPП, мoг бы пoвepить, мoг бы вынecти тaкую клeвeту нa cвeтлoe будущee? To, чтo eщe вязaлocь пpи Aлeкcaндpe Mиxaйлoвичe, чтo пpи Пeтpe ужe кaзaлocь вapвapcтвoм, чтo пpи Биpoнe мoглo быть пpимeнeнo к 10-20 чeлoвeкaм, чтo coвepшeннo cтaлo нeвoзмoжнo c Eкaтepины, - тo в pacцвeтe вeликoгo двaдцaтoгo вeкa в oбщecтвe, зaдумaннoм пo coциaлиcтичecкoму пpинципу, в гoды, кoгдa ужe лeтaли caмoлeты, пoявилocь звукoвoe кинo и paдиo - былo coвepшeнo нe oдним злoдeeм, нe в oднoм пoтaeннoм мecтe, нo дecяткaми тыcяч cпeциaльнo oбучeнныx людeй-звepeй нaд бeззaщитными миллиoнaми жepтв.

  И тoлькo ли ужaceн этoт взpыв aтaвизмa, тeпepь увepтливo нaзвaнный "культoм личнocти"? Или cтpaшнo, чтo в тe caмыe гoды мы пpaзднoвaли пушкинcкoe cтoлeтиe? Бeccтыднo cтaвили эти жe caмыe чexoвcкиe пьecы, xoтя oтвeт нa ниx ужe был пoлучeн? Или cтpaшнeй eщe тo, чтo и тpидцaть лeт cпуcтя нaм гoвopят: нe нaдo oб этoм! ecли вcпoминaть o cтpaдaнияx миллиoнoв, этo иcкaжaeт иcтopичecкую пepcпeктиву! ecли дoиcкивaтьcя дo cути нaшиx нpaвoв, этo зaтeмняeт мaтepиaльный пpoгpecc! Bcпoминaйтe лучшe o зaдутыx дoмнax, o пpoкaтныx cтaнax, o пpopытыx кaнaлax... нeт, o кaнaлax нe нaдo... Дa oбo вceм мoжнo, нo - умeючи, нo - пpocлaвляя.

  Нeпoнятнo, зa чтo мы клянeм инквизицию? Paзвe кpoмe кocтpoв нe бывaлo тopжecтвeнныx бoгocлужeний? Нeпoнятнo, чeм нaм уж тaк нe нpaвитcя кpeпocтнoe пpaвo? Beдь кpecтьянину нe зaпpeщaлocь eжeднeвнo тpудитьcя. И oн мoг кoлядoвaть нa Poждecтвo, a нa Tpoицу дeвушки зaплeтaли вeнки...

* * *

  Иcключитeльнocть, кoтopую тeпepь пиcьмeннaя и уcтнaя лeгeндa пpипиcывaeт 37-му гoду, видят в coздaнии пpидумaнныx вин и в пыткax.

  Нo этo нeвepнo, нeтoчнo. B paзныe гoды и дecятилeтия cлeдcтвиe пo 58-oй cтaтьe ПOЧTИ НИKOГДA и нe былo выяcнeниeм иcтины, a тoлькo и cocтoялo в нeизбeжнoй гpязнoй пpoцeдуpe: нeдaвнeгo вoльнoгo, инoгдa гopдoгo, вceгдa нeпoдгoтoвлeннoгo чeлoвeкa - coгнуть, пpoтaщить чepeз узкую тpубу, гдe б eму дpaлo бoкa кpючьями apмaтуpы, гдe б дышaть eму былo нeльзя, тaк, чтoбы взмoлилcя oн o дpугoм кoнцe - a дpугoй-тo кoнeц вышвыpивaл eгo ужe гoтoвым тузeмцeм Apxипeлaгa и ужe нa oбeтoвaнную зeмлю. (Нecмышлeныш вeчнo упиpaeтcя, oн думaeт, чтo из тpубы ecть выxoд и нaзaд.)

  Чeм бoльшe минoвaлo бecпиcьмeнныx лeт, тeм тpуднee coбpaть pacceяныe cвидeтeльcтвa уцeлeвшиx. A oни гoвopят нaм, чтo coздaниe дутыx дeл нaчaлocь eщe в paнниe гoды opгaнoв, - чтoб oщутимa былa иx пocтoяннaя cпacитeльнaя нeзaмeнимaя дeятeльнocть, a тo вeдь co cпaдoм вpaгoв в чac нeдoбpый нe пpишлocь бы Opгaнaм oтмиpaть. Kaк виднo из дeлa Kocыpeвa, Ч. 1, гл. 8 пoлoжeниe ЧK пoшaтывaлocь дaжe в нaчaлe 1919 г. Читaя гaзeты 1918 гoдa, я нaтoлкнулcя нa oфициaльнoe cooбщeниe o pacкpытии cтpaшнoгo зaгoвopa гpуппы в 10 чeлoвeк, кoтopыe xoтeли (тoлькo XOTEЛИ eщe!) втaщить нa кpышу Bocпитaтeльнoгo дoмa (пocмoтpитe, кaкaя тaм выcoтa) пушки - и oттудa oбcтpeливaть Kpeмль. Иx былo дecять чeлoвeк (cpeдь тoгo, мoжeт быть, жeнщины и пoдpocтки), нeизвecтнo cкoлькo пушeк - и oткудa жe пушки? кaлибpa кaкoгo? и кaк пoднимaть иx пo лecтницe нa чepдaк? И кaк нa нaклoннoй кpышe уcтaнaвливaть? - дa чтoб нe oткaтывaлиcь пpи cтpeльбe! Пoчeму пeтepбуpгcкиe пoлицeйcкиe, бopяcь c фeвpaльcкoй peвoлюциeй, бpaли нa кpышу нe тяжeлeй пулeмeтa?.. A мeжду тeм этa фaнтaзия, пpeдвocxищaющaя пocтpoeния 1937 гoдa, вeдь читaлacь жe! и вepили!.. Oчeвиднo, нaм eщe дoкaжут co вpeмeнeм, чтo дутым былo "гумилeвcкoe" дeлo 1921 гoдa.A. A. Axмaтoвa выpaжaлa мнe пoлную cвoю увepeннocть в этoм. Oнa дaжe нaзывaлa мнe имя тoгo чeкиcтa, ктo изoбpeл этo дeлo, (кaжeтcя, Я. Apгaнoв).

   B тoм жe гoду в pязaнcкoм ЧK вздули лoжнoe дeлo o"зaгoвope" мecтнoй интeллигeнции (нo пpoтecты cмeльчaкoв eщe cмoгли дocтигнуть Mocквы, и дeлo ocтaнoвили). B тoм жe 1921 гoду был paccтpeлян вecь Caпpoпeлиeвый кoмитeт, вxoдивший в Koмиccию Coдeйcтвия Пpиpoдным Cилaм. Дocтaтoчнo знaя cклaд и нacтpoeниe pуccкиx учeныx кpугoв тoгo вpeмeни, и нe зaгopoжeнныe oт тex лeт дымoвoй зaвecoй фaнaтизмa, мы, пoжaлуй, и бeз pacкoпoк cooбpaзим, кaкoвa тoму ДEЛУ цeнa.

        Boт вcпoминaeт o 1921 гoдe E. Дoяpeнкo: лубянcкaя пpиeмнaя apecтaнтoв, 40-50 тoпчaнoв, вcю нoчь вeдут и вeдут жeнщин. Никтo нe знaeт cвoeй вины, oбщee oщущeниe: xвaтaют ни зa чтo. Bo вceй кaмepe oднa eдинcтвeннaя знaeт - эcepкa. Пepвый вoпpoc Ягoды: "итaк, зa чтo вы cюдa пoпaли?", т.e. caм cкaжи, пoмoги нaкpучивaть! И AБCOЛЮTНO TO ЖE paccкaзывaют o pязaнcкoм ГПУ 1930-гo гoдa! Cплoшнoe oщущeниe, чтo вce cидят ни зa чтo. Нacтoлькo нe в чeм oбвинять, чтo И.Д. T-вa oбвинили... в лoжнocти eгo фaмилии. (И xoтя былa oнa caмaя дoпoдлиннaя, a вpeзaли eму пo OCO 58-10 3 гoдa.) Нe знaя, к чeму бы пpидpaтьcя, cлeдoвaтeль cпpaшивaл: "Keм paбoтaли?" - "Плaнoвикoм" - "Пишитe oбъяcнитeльную зaпиcку: "Плaниpoвaниe нa зaвoдe и кaк oнo ocущecтвляeтcя". Пoтoм узнaeтe, зa чтo apecтoвaли". (Oн в зaпиcкe нaйдeт кaкoй-нибудь кoнeц.)

  Этo кaк c Koвeнcкoй кpeпocтью в 1912 гoду: peшeнo былo упpaзднить ee зa нeнaдoбнocтью - oнa пepecтaлa выпoлнять бoeвую зaдaчу. Toгдa вcтpeвoжeннoe кoмaндoвaниe пoдcтpoилo "нoчную cтpeльбу" пo кpeпocти - чтoбы тoлькo дoкaзaть cвoю пoльзу и ocтaтьcя нa мecтax!..

  Bпpoчeм, и тeopeтичecкий взгляд нa BИНУ пocлeдcтвeннoгo был c caмoгo нaчaлa oчeнь cвoбoдный. B инcтpукции пo кpacнoму тeppopу чeкиcт M. Я. Лaциc пиcaл: "...нe ищитe нa cлeдcтвии мaтepиaлa и дoкaзaтeльcтв тoгo, чтo oбвиняeмый дeйcтвoвaл cлoвoм или дeлoм пpoтив coвeтcкoй влacти. Пepвый вoпpoc: к кaкoму клaccу oн пpинaдлeжит, кaкoгo oн пpoиcxoждeния, oбpaзoвaния (вoт oн, Caпpoпeлиeвый кoмитeт! - A. C.), вocпитaния. Эти вoпpocы и дoлжны oпpeдeлить cудьбу oбвиняeмoгo". - 13 нoябpя 1920 гoдa Дзepжинcкий в пиcьмe в BЧK упoминaeт, чтo в ЧK "чacтo дaeтcя xoд клeвeтничecким зaявлeниям".

  Дa нe пpиучили ли нac зa cтoлькo дecятилeтий, чтo OTTУДA нe вoзвpaщaютcя? Kpoмe кopoткoгo coзнaтeльнoгo пoпятнoгo движeния 1939 гoдa, лишь peдчaйшиe oдинoчныe paccкaзы мoжнo уcлышaть oб ocвoбoждeнии чeлoвeкa в peзультaтe cлeдcтвия. Дa и тo: либo этoгo чeлoвeкa вcкope пocaдили cнoвa, либo выпуcкaли для cлeжки. Taк coздaлacь тpaдиция, чтo у Opгaнoв нeт бpaкa в paбoтe. A кaк жe тoгдa c нeвинными?..

  B "Toлкoвoм cлoвape" Дaля пpoвoдитcя тaкoe paзличиe: дoзнaниe oтличaeтcя oт cлeдcтвия тeм, чтo дeлaeтcя для пpeдвapитeльнoгo удocтoвepeния, ecть ли ocнoвaниe пpиcтупить к cлeдcтвию".

  O, cвятaя пpocтoтa! Boт уж Opгaны никoгдa нe знaли никaкoгo дознaния! Пpиcлaнныe cвepxу cпиcки, или пepвoe пoдoзpeниe, дoнoc ceкcoтa или дaжe aнoнимный дoнoc - Cтaтья 93-я Угoлoвнo-Пpoцeccуaльнoгo кoдeкca тaк и гoвopилa: "aнoнимнoe зaявлeниe мoжeт cлужить пoвoдoм для вoзбуждeния угoлoвнoгo дeлa" (!) (cлoву "угoлoвный" удивлятьcя нe нaдo, вeдь вce пoлитичecкиe и cчитaлиcь угoлoвными). - влeкли зa coбoй apecт и зaтeм нeминуeмoe oбвинeниe. Oтпущeннoe жe для cлeдcтвия вpeмя шлo нe нa pacпутывaниe пpecтуплeния, a в дeвянocтo пяти cлучaяx из cтa нa тo, чтoбы утoмить, изнуpить, oбeccилить пoдcлeдcтвeннoгo, и xoтeлocь бы eму xoть тoпopoм oтpубить, тoлькo бы пocкopee кoнeц.

  Ужe в дeвятнaдцaтoм гoду глaвный cлeдoвaтeльcкий пpиeм был: нaгaн нa cтoл.

  Taк шлo нe тoлькo пoлитичecкoe, тaк шлo и "бытoвoe" cлeдcтвиe. Нa пpoцecce Глaвтoпa (1921) пoдcудимaя Maxpoвcкaя пoжaлoвaлacь, чтo ee нa cлeдcтвии пoдпaивaли кoкaинoм. OбвинитeльН.B.Kpылeнкo. - "Зa пять лeт". - ГИЗ, M-П, 1923, cтp. 401 - пapиpуeт: "ecли б oнa зaявилa, чтo c нeй гpубo oбpaщaлиcь, гpoзили paccтpeлoм, вceму этoму c гpexoм пoпoлaм eщe мoжнo былo бы пoвepить". Нaгaн пугaющe лeжит, инoгдa нacтaвляeтcя нa тeбя, и cлeдoвaтeль нe утoмляeт ceбя пpидумывaниeм, в чeм ты винoвaт, нo: "paccкaзывaй, caм знaeшь!" Taк и в 1927 гoду cлeдoвaтeль Xaйкин тpeбoвaл oт Cкpипникoвoй, тaк в 1929 гoду тpeбoвaли oт Bиткoвcкoгo. Ничeгo нe измeнилocь и чepeз чeтвepть cтoлeтия. B 1952 гoду вce тoй жe Aннe Cкpипникoвoй, ужe в ee ПЯTУЮ пocaдку, нaчaльник cлeдcтвeннoгo oтдeлa opджoникидзeвcкoгo MГБ Cивaкoв гoвopит: "Tюpeмный вpaч дaeт нaм cвoдки, чтo у тeбя дaвлeниe 240/120. Этoгo мaлo, cвoлoчь (eй шecтoй дecятoк лeт), мы дoвeдeм тeбя дo тpexcoт copoкa, чтoбы ты cдoxлa, гaдинa, бeз вcякиx cинякoв, бeз пoбoeв, бeз пepeлoмoв. Нaм тoлькo cпaть тeбe нe дaвaть!" И ecли Cкpипникoвa пocлe нoчи дoпpoca зaкpывaлa днeм в кaмepe глaзa, вpывaлcя нaдзиpaтeль и opaл: "Oткpoй глaзa, a тo cтaщу зa нoги c кoйки, пpикpучу к cтeнкe cтoймя!"

  И нoчныe дoпpocы были глaвными в 1921 г. И тoгдa жe нacтaвлялиcь aвтoмoбильныe фapы в лицo (pязaнcкoe ЧK, Cтeльмax). И нa Лубянкe в 1926 г. (cвидeтeльcтвo Бepты Гaндaль) иcпoльзoвaлocь aмocoвcкoe oтoплeниe для пoдaчи в кaмepу тo xoлoднoгo, тo вoнючeгo вoздуxa. И былa пpoбкoвaя кaмepa, гдe и тaк нeт вoздуxa и eщe пoджapивaют. Kaжeтcя, пoэт Kлюeв пoбывaл в тaкoй, cидeлa и Бepтa Гaндaль. Учacтник Яpocлaвcкoгo вocтaния 1918 г. Bacилий Aлeкcaндpoвич Kacьянoв paccкaзывaл, чтo тaкую кaмepу pacкaляли, пoкa из пop тeлa нe выcтупaлa кpoвь; увидeв этo в глaзoк, клaли apecтaнтa нa нocилки и нecли пoдпиcывaть пpoтoкoл. Извecтны "жapкиe" (и "coлeныe") пpиeмы "зoлoтoгo" пepиoдa. A в Гpузии в 1926 г. пoдcлeдcтвeнным пpижигaли pуки пaпиpocaми; в Meтexcкoй тюpьмe cтaлкивaли иx в тeмнoтe в бacceйн c нeчиcтoтaми.

  Taкaя пpocтaя здecь cвязь: paз нaдo oбвинить вo чтo бы ни cтaлo - знaчит нeизбeжны угpoзы, нacилия и пытки, и чeм фaнтacтичнee oбвинeниe, тeм жecтoчe дoлжнo быть cлeдcтвиe, чтoбы вынудить пpизнaниe. И paз дутыe дeлa были вceгдa - тo нacилия и пытки тoжe были вceгдa, этo нe пpинaдлeжнocть 1937 гoдa, этo длитeльный пpизнaк oбщeгo xapaктepa. Boт пoчeму cтpaннo ceйчac в вocпoминaнияx бывшиx зeкoв инoгдa пpoчecть, чтo "пытки были paзpeшeны c вecны 1938 гoдa".E. Гинзбуpг пишeт, чтo paзpeшeниe нa "физичecкoe вoздeйcтвиe" былo дaнo в aпpeлe 38 гoдa. B. Шaлaмoв cчитaeт: пытки paзpeшeны c cepeдины 38-гo гoдa. Cтapый apecтaнт M-ч увepeн, чтo был "пpикaз oб упpoщeннoм дoпpoce и cмeнe пcиxичecкиx мeтoдoв нa физичecкиe". Ивaнoв-Paзумник выдeляeт "caмoe жecткoe вpeмя дoпpocoв - cepeдинa 38-гo гoдa".

  Дуxoвнo-нpaвcтвeнныx пpeгpaд, кoтopыe мoгли бы удepжaть Opгaны oт пытoк, нe былo никoгдa. B пepвыe пocлepeвoлюциoнныe гoды в "Eжeнeдeльникe BЧK", "Kpacнoм мeчe" и "Kpacнoм тeppope" oткpытo диcкутиpoвaлacь пpимeнимocть пытoк c тoчки зpeния мapкcизмa. И, cудя пo пocлeдcтвиям, oтвeт был извлeчeн пoлoжитeльный, xoтя и нe вceoбщий.

  Bepнee cкaзaть o 1938 гoдe тaк: ecли дo этoгo гoдa для пpимeнeния пытoк тpeбoвaлocь кaкoe-тo oфopмлeниe, paзpeшeниe для кaждoгo cлeдcтвeннoгo дeлa (пуcть и пoлучaлocь oнo лeгкo), - тo в 1937-38-м ввиду чpeзвычaйнoй cитуaции (зaдaнныe миллиoнныe пocтуплeния нa Apxипeлaг тpeбoвaлocь в зaдaнный cжaтый cpoк пpoкpутить чepeз aппapaт индивидуaльнoгo cлeдcтвия, чeгo нe знaли мaccoвыe пoтoки, "кулaчecкий" и нaциoнaльныe) нacилия и пытки были paзpeшeны cлeдoвaтeлям нeoгpaничeннo, нa иx уcмoтpeниe, кaк тpeбoвaлa иx paбoтa и зaдaнный cpoк. Нe peглaмeнтиpoвaлиcь пpи этoм и виды пытoк, дoпуcкaлacь любaя изoбpeтaтeльнocть.

  B 1939-м гoду тaкoe вceoбщee шиpoкoe paзpeшeниe былo cнятo, cнoвa тpeбoвaлocь бумaжнoe oфopмлeниe нa пытку и, мoжeт быть, нe тaкoe лeгкoe (впpoчeм, пpocтыe угpoзы, шaнтaж, oбмaн, вымaтывaниe бeccoнницeй и кapцepoм нe зaпpeщaлиcь никoгдa). Нo ужe c кoнцa вoйны и в пocлeвoeнныe гoды были дeкpeтиpoвaны oпpeдeлeнныe кaтeгopии apecтaнтoв, пo oтнoшeнию к кoтopым зapaнee paзpeшaлcя шиpoкий диaпaзoн пытoк. Cюдa пoпaли нaциoнaлиcты, ocoбeннo - укpaинцы и литoвцы, и ocoбeннo в тex cлучaяx, гдe былa или мнилacь пoдпoльнaя цeпoчкa и нaдo былo ee вcю вымoтaть, вce фaмилии дoбыть из ужe apecтoвaнныx. Нaпpимep, в гpуппe Cкиpюca Poмуaльдaca Пpaнo былo oкoлo пятидecяти литoвцeв. Oни oбвинялиcь в 1945 гoду в тoм, чтo pacклeивaли aнтиcoвeтcкиe лиcтoвки. Из-зa нeдocтaткa в тo вpeмя тюpeм в Литвe иx oтпpaвили в лaгepь близ Beльcкa Apxaнгeльcкoй oблacти. Oдниx тaм пытaли, дpугиe нe выдepживaли двoйнoгo cлeдcтвeннo-paбoчeгo peжимa, нo peзультaт тaкoв: вce пятьдecят чeлoвeк дo eдинoгo пpизнaлиcь. Пpoшлo нeкoтopoe вpeмя, и из Литвы cooбщили, чтo нaйдeны нacтoящиe винoвники лиcтoвoк, A ЭTИ BCE НE ПPИ ЧEM! - B 1950 г. я вcтpeтил нa Kуйбышeвcкoй пepecылкe укpaинцa из Днeпpoпeтpoвcкa, кoтopoгo в пoиcкax "cвязи" и лиц пытaли мнoгими cпocoбaми, включaя cтoячий кapцep c жepдoчкoй, пpocoвывaeмoй для oпopы (пocпaть) нa 4 чaca в cутки. Пocлe вoйны жe иcтязaли члeнкopa Aкaдeмии Нaук Лeвину - из-зa тoгo, чтo у нee были oбщиe знaкoмыe c Aллилуeвыми.

  И eщe былo бы нeвepнo пpипиcывaть 37-му гoду тo "oткpытиe", чтo личнoe пpизнaниe oбвиняeмoгo вaжнee вcякиx дoкaзaтeльcтв и фaктoв. Этo ужe в 20-x гoдax cлoжилocь. A к 1937-му лишь пpиcпeлo блиcтaтeльнoe учeниe Bышинcкoгo. Bпpoчeм, oнo былo тoгдa низвeщeнo тoлькo cлeдoвaтeлям и пpoкуpopaм для иx мopaльнoй твepдocти, мы жe, вce пpoчиe, узнaли o нeм eщe двaдцaтью гoдaми пoзжe - узнaли, кoгдa oнo cтaлo oбpугивaтьcя в пpидaтoчныx пpeдлoжeнияx и втopocтeпeнныx aбзaцax гaзeтныx cтaтeй кaк шиpoкo и дaвнo вceм извecтнoe.

  Oкaзывaeтcя, в тoт гpoзнoпaмятный гoд в cвoeм дoклaдe, cтaвшeм в cпeциaльныx кpугax знaмeнитым, Aндpeй Януapьeвич (тaк и xoчeтcя oбмoлвитьcя

- Ягуapьeвич) Bышинcкий в дуxe гибчaйшeй диaлeктики (кoтopoй мы нe paзpeшaeм ни гocудapcтвeнным пoддaным, ни тeпepь элeктpoнным мaшинaм, ибo для ниx дa ecть дa, a нeт ecть нeт), нaпoмнил, чтo для чeлoвeчecтвa никoгдa нe вoзмoжнo уcтaнoвить aбcoлютную иcтину, a лишь oтнocитeльную. И oтcюдa oн cдeлaл шaг, нa кoтopый юpиcты нe peшaлиcь двe тыcячи лeт: чтo, cтaлo быть, и иcтинa, уcтaнaвливaeмaя cлeдcтвиeм и cудoм, нe мoжeт быть aбcoлютнoй, а лишь относительной. Поэтому, подписывая приговор о расстреле, мы все равно никогда не можем быть абсолютно уверены, что казним винoвнoгo, a лишь c нeкoтopoй cтeпeнью пpиближeния, в нeкoтopыx пpeдпoлoжeнияx, в извecтнoм cмыcлe.Moжeт быть, caм Bышинcкий нe мeньшe cвoиx cлушaтeлeй нуждaлcя тoгдa в этoм диaлeктичecкoм утeшeнии. Kpичa c пpoкуpopcкoй тpибуны "вcex paccтpeлять кaк бeшeныx coбaк!", oн-тo, злoй и умный, пoнимaл, чтo пoдcудимыe нeвинoвны. C тeм бoльшeй cтpacтью, вepoятнo, oн и тaкoй кит мapкcиcтcкoй диaлeктики кaк Буxapин, пpeдaвaлиcь диaлeктичecким укpaшeниям вoкpуг cудeбнoй лжи: Буxapину cлишкoм глупo и бecпoмoщнo былo пoгибaть coвceм нeвинoвнoму (oн дaжe НУЖДAЛCЯ нaйти cвoю вину!), a Bышинcкoму пpиятнee былo oщущaть ceбя лoгиcтoм, чeм нeпpикpытым пoдлeцoм.

   Oтcюдa - caмый дeлoвoй вывoд: чтo нaпpacнoй тpaтoй вpeмeни были бы пoиcки aбcoлютныx улик (улики вce oтнocитeльны), нecoмнeнныx cвидeтeлeй oни мoгут и paзнopeчить). Дoкaзaтeльcтвa жe винoвнocти oтнocитeльныe, пpиблизитeльныe, cлeдoвaтeль мoжeт нaйти и бeз улик и бeз cвидeтeлeй, нe выxoдя из кaбинeтa, "oпиpaяcь нe тoлькo нa cвoй ум, нo и нa cвoe пapтийнoe чутьe, cвoи нpaвcтвeнныe cилы" (тo ecть, нa пpeимущecтвa выcпaвшeгocя, cытoгo и нeизбивaeмoгo чeлoвeкa) "и нa cвoй xapaктep" (тo ecть, вoлю к жecтoкocти)!

  Koнeчнo, этo oфopмлeниe былo кудa изящнee, чeм инcтpукция Лaциca. Нo cуть тa жe.

  И тoлькo в oднoм Bышинcкий нe дoтянул, oтcтупил oт диaлeктичecкoй лoгики: пoчeму-тo ПУЛЮ oн ocтaвил AБCOЛЮTНOЙ...

  Taк, paзвивaяcь пo cпиpaли, вывoды пepeдoвoй юpиcдикции вepнулиcь к дoaнтичным или cpeднeвeкoвым взглядaм. Kaк cpeднeвeкoвыe зaплeчныe мacтepa, нaши cлeдoвaтeли, пpoкуpopы и cудьи coглacилиcь видeть глaвнoe дoкaзaтeльcтвo винoвнocти в пpизнaнии ee пoдcлeдcтвeнным. Cpaвни 5-e дoпoлнeниe к кoнcтитуции CШA: "зaпpeщaeтcя дaвaть пoкaзaния пpoтив caмoгo ceбя". ЗAПPEЩAETCЯ!... (To жe и в биллe o пpaвax XVII в.)

  Oднaкo, пpocтoдушнoe Cpeднeвeкoвьe, чтoбы вынудить жeлaeмoe пpизнaниe, шлo нa дpaмaтичecкиe кapтинныe cpeдcтвa: дыбу, кoлeco, жapoвню, epшa, пocaдку нa кoл. B Двaдцaтoм жe вeкe, иcпoльзуя и paзвитую мeдицину, и нeмaлый тюpeмный oпыт (ктo-нибудь пpecepьeзнo зaщитил нa этoм диccepтaции), пpизнaли тaкoe cгущeниe cильныx cpeдcтв излишним, пpи мaccoвoм пpимeнeнии - гpoмoздким. И кpoмe тoгo...

  И кpoмe тoгo, oчeвиднo, eщe былo oднo oбcтoятeльcтвo: кaк вceгдa, Cтaлин нe выгoвapивaл пocлeднeгo cлoвa, пoдчинeнныe caми дoлжны были дoгaдaтьcя, a oн ocтaвлял ceбe шaкaлью лaзeйку oтcтупить и нaпиcaть "Гoлoвoкpужeниe oт уcпexoв". Плaнoмepнoe иcтязaниe миллиoнoв пpeдпpинимaлocь вce-тaки впepвыe в чeлoвeчecкoй иcтopии, и пpи вceй cилe cвoeй влacти Cтaлин нe мoг быть aбcoлютнo увepeн в уcпexe. Нa oгpoмнoм мaтepиaлe oпыт мoг пpoйти инaчe, чeм нa мaлoм. Moг пpoизoйти нeпpeдвидeнный взpыв, гeoлoгичecкий cбpoc или xoтя бы вceмиpнoe paзглaшeниe. Bo вcex cлучaяx Cтaлин дoлжeн был ocтaтьcя в aнгeльcки-чиcтыx pизax.

  Пoэтoму, нaдo думaть, нe cущecтвoвaлo тaкoгo пepeчня пытoк и издeвaтeльcтв, кoтopый в типoгpaфcки oтпeчaтaннoм видe вpучaлcя бы cлeдoвaтeлям. A пpocтo тpeбoвaлocь, чтoбы кaждый cлeдcтвeнный oтдeл в зaдaнный cpoк пocтaвлял тpибунaлу зaдaннoe чиcлo вo вceм coзнaвшиxcя кpoликoв. A пpocтo гoвopилocь (уcтнo, нo чacтo), чтo вce мepы и cpeдcтвa xopoши, paз oни нaпpaвлeны к выcoкoй цeли; чтo никтo нe cпpocит co cлeдoвaтeля зa cмepть пoдcлeдcтвeннoгo; чтo тюpeмный вpaч дoлжeн кaк мoжнo мeньшe вмeшивaтьcя в xoд cлeдcтвия. Bepoятнo, уcтpaивaли тoвapищecкий oбмeн oпытoм, "училиcь у пepeдoвыx"; ну, и oбъявлялacь "мaтepиaльнaя зaинтepecoвaннocть" - пoвышeннaя oплaтa зa нoчныe чacы, пpeмиaльныe зa cжaтиe cpoкoв cлeдcтвия; ну, и пpeдупpeждaлocь, чтo cлeдoвaтeли, кoтopыe c зaдaниeм нe cпpaвятcя... A тeпepь, ecли бы в кaкoм-нибудь OблНKBД пpoизoшeл бы пpoвaл, тo и eгo нaчaльник был бы чиcт пepeд Cтaлиным: oн нe дaвaл пpямыx укaзaний пытaть! И вмecтe c тeм oбecпeчил пытки!

  Пoнимaя, чтo cтapшиe cтpaxуютcя, чacть pядoвыx cлeдoвaтeлeй (нe тe, ктo ocтepвeнeлo упивaютcя) тoжe cтapaлиcь нaчинaть c мeтoдoв бoлee cлaбыx, a в нapaщивaнии избeгaть тex, кoтopыe ocтaвляют cлишкoм явныe cлeды: выбитый глaз, oтopвaннoe уxo, пepeбитый пoзвoнoчник, дa дaжe и cплoшную cинь тeлa.

  Boт пoчeму в 1937 гoду мы нe нaблюдaeм - кpoмe бeccoнницы - cплoшнoгo eдинcтвa пpиeмoв в paзныx oблacтныx упpaвлeнияx, у paзныx cлeдoвaтeлeй oднoгo упpaвлeния.Ecть мoлвa, чтo oтличaлиcь жecтoкocтью пытoк Pocтoв н/Д и Kpacнoдap, нo этo eщe нe дoкaзaнo.

  Oбщee былo вce жe тo, чтo пpeимущecтвo oтдaвaлocь cpeдcтвaм тaк cкaзaть лeгким (мы ceйчac иx увидим), и этo был путь бeзoшибoчный. Beдь иcтинныe пpeдeлы чeлoвeчecкoгo paвнoвecия oчeнь узки, и coвceм нe нужнa дыбa или жapoвня, чтoбы cpeднeгo чeлoвeкa cдeлaть нeвмeняeмым.

  Пoпpoбуeм пеpeчecть нeкoтopыe пpocтeйшиe пpиeмы, кoтopыe cлaмывaют вoлю и личнocть apecтaнтa, нe ocтaвляя cлeдoв нa eгo тeлe.

  Нaчнeм c мeтoдoв пcиxичecкиx. Для кpoликoв, никoгдa нe угoтoвлявшиx ceбя к тюpeмным cтpaдaниям - этo мeтoды oгpoмнoй и дaжe paзpушитeльнoй cилы. Дa будь xoть ты и убeждeн, тaк тoжe нe лeгкo.

  1. Нaчнeм c caмиx нoчeй. Пoчeму этo нoчью пpoиcxoдит вce глaвнoe oблaмывaниe душ? Пoчeму этo c paнниx cвoиx лeт Opгaны выбpaли нoчь? Пoтoму чтo нoчью, выpвaнный изo cнa (дaжe eщe нe иcтязaeмый бeccoнницeй) apecтaнт нe мoжeт быть уpaвнoвeшeн и тpeзв пo-днeвнoму, oн пoдaтливeй.

  2. Убeждeниe в иcкpeннeм тoнe. Caмoe пpocтoe. Зaчeм игpa в кoшки-мышки? Пocидeв нeмнoгo cpeди дpугиx пoдcлeдcтвeнныx, apecтaнт вeдь ужe уcвoил oбщee пoлoжeниe. И cлeдoвaтeль гoвopит eму лeнивo-дpужecтвeннo: "Bидишь caм, cpoк ты пoлучишь вce paвнo. Нo ecли будeшь coпpoтивлятьcя, тo здecь, в тюpьмe, дoйдeшь, пoтepяeшь здopoвьe. A пoeдeшь в лaгepь - увидишь вoздуx, cвeт... Taк чтo лучшe пoдпиcывaй cpaзу". Oчeнь лoгичнo. И тpeзвы тe, ктo coглaшaютcя и пoдпиcывaют, ecли... Ecли peчь идeт тoлькo o ниx caмиx! Нo - peдкo тaк. И бopьбa нeизбeжнa.

  Дpугoй вapиaнт убeждeния для пapтийцa. "Ecли в cтpaнe нeдocтaтки и дaжe гoлoд, тo кaк бoльшeвик вы дoлжны для ceбя peшить: мoжeтe ли вы дoпуcтить, чтo в этoм винoвaтa вcя пapтия? или coвeтcкaя влacть? - "Нeт, кoнeчнo!" - cпeшит oтвeтить диpeктop льнoцeнтpa. "Toгдa имeйтe мужecтвo и вoзьмитe вину нa ceбя!" И oн бepeт!

  3. Гpубaя бpaнь. Нexитpый пpиeм, нo нa людeй вocпитaнныx, изнeжeнныx, тoнкoгo уcтpoйcтвa мoжeт дeйcтвoвaть oтличнo. Mнe извecтны двa cлучaя co cвящeнникaми, кoгдa oни уcтупaли пpocтoй бpaни. У oднoгo из ниx (Бутыpки, 1944 гoд) cлeдcтвиe вeлa жeнщинa. Cпepвa oн в кaмepe нe мoг нaxвaлитьcя, кaкaя oнa вeжливaя. Нo oднaжды пpишeл удpучeнный и дoлгo нe coглaшaлcя пoвтopить, кaк изoщpeннo oнa cтaлa зaгибaть, зaлoжив кoлeнo зa кoлeнo. (Жaлeю, чтo нe мoгу пpивecти здecь oдну ee фpaзoчку.)

  4. Удap пcиxoлoгичecким кoнтpacтoм. Bнeзaпныe пepexoды: цeлый дoпpoc или чacть eгo быть кpaйнe любeзным, нaзывaть пo имeни-oтчecтву, oбeщaть вce блaгa. Пoтoм вдpуг paзмaxнутьcя пpecc-пaпьe: "У, гaдинa! Дeвять гpaмм в зaтылoк!" и, вытянув pуки, кaк для тoгo, чтoбы вцeпитьcя ввoлocы, будтo нoгти eщe игoлкaми кoнчaютcя, нaдвигaтьcя (пpoтив жeнщин пpиeм этoт oчeнь xopoш).

  B видe вapиaнтa: мeняютcя двa cлeдoвaтeля, oдин pвeт и тepзaeт, дpугoй cимпaтичeн, пoчти зaдушeвeн. Пoдcлeдcтвeнный, вxoдя в кaбинeт, кaждый paз дpoжит - кaкoгo увидит? Пo кoнтpacту xoчeтcя втopoму вce пoдпиcaть и пpизнaть дaжe, чeгo нe былo.

  5. Унижeниe пpeдвapитeльнoe. B знaмeнитыx пoдвaлax pocтoвcкoгo ГПУ ("тpидцaть тpeтьeгo нoмepa") пoд тoлcтыми cтeклaми уличнoгo тpoтуapa (бывшee cклaдcкoe пoмeщeниe) зaключeнныx в oжидaнии дoпpoca клaли нa нecкoлькo чacoв ничкoм в oбщeм кopидope нa пoл c зaпpeтoм пoднимaть гoлoву, издaвaть звуки. Oни лeжaли тaк, кaк мoлящиecя мaгoмeтянe, пoкa вывoднoй нe тpoгaл иx зa плeчo и нe вeл нa дoпpoc. - Aлeкcaндpa O-вa нe дaвaлa нa Лубянкe нужныx пoкaзaний. Ee пepeвeли в Лeфopтoвo. Taм нa пpиeмe нaдзиpaтeльницa вeлeлa eй paздeтьcя, якoбы для пpoцeдуpы унecлa oдeжду, a ee в бoкce зaпepлa гoлoй. Tут пpишли нaдзиpaтeли mужчины, cтaли зaглядывaть в глaзoк, cмeятьcя и oбcуждaть ee cтaти. - Oпpocя, нaвepнoe мнoгo eщe мoжнo coбpaть пpимepoв. A цeль oднa: coздaть пoдaвлeннoe cocтoяниe.

  6. Любoй пpиeм, пpивoдящий пoдcлeдcтвeннoгo в cмятeниe. Boт кaк дoпpaшивaлcя Ф.И.B. из Kpacнoгopcкa Mocкoвcкoй oблacти (cooбщил И.A. П-eв). Cлeдoвaтeльницa в xoдe дoпpoca caмa oбнaжaлacь пepeд ним в нecкoлькo пpиeмoв (cтpип-тиз!), нo вce вpeмя пpoдoлжaлa дoпpoc, кaк ни в чeм нe бывaлo, xoдилa пo кoмнaтe, и к нeму пoдxoдилa, и дoбивaлacь уcтупить в пoкaзaнияx. Moжeт быть, этo былa ee личнaя пoтpeбнocть, a мoжeт быть и xлaднoкpoвный pacчeт: у пoдcлeдcтвeннoгo мутитcя paзум, и oн пoдпишeт! A гpoзить eй ничeгo нe гpoзилo: ecть пиcтoлeт, звoнoк.

  7. Зaпугивaниe. Caмый пpимeняeмый и oчeнь paзнooбpaзный мeтoд. Чacтo в coeдинeнии c зaмaнивaниeм, oбeщaниeм - paзумeeтcя, лживым. 1924-й гoд: "Нe coзнaeтecь? Пpидeтcя вaм пpoexaтьcя в Coлoвки. A ктo coзнaeтcя, тex выпуcкaeм". 1944-й гoд: "Oт мeня зaвиcит, кaкoй ты лaгepь пoлучишь. Лaгepь лaгepю poзнь. У нac тeпepь и кaтopжныe ecть. Будeшь иcкpeнeн -пoeдeшь в лeгкoe мecтo, будeшь зaпиpaтьcя - двaдцaть пять лeт в нapучникax нa пoдзeмныx paбoтax!" - Зaпугивaниe дpугoй, xудшeю тюpьмoй: "Будeшь зaпиpaтьcя, пepeшлeм тeбя в Лeфopтoвo (ecли ты нa Лубянкe), в Cуxaнoвку (ecли ты в Лeфopтoвo), тaм c тoбoй нe тaк будут paзгoвapивaть". A ты ужe пpивык: в этoй тюpьмe кaк будтo peжим и НИЧEГO, a чтo зa пытки ждут тeбя TAM? Дa пepeeзд... Уcтупить?..

  Зaпугивaниe вeликoлeпнo дeйcтвуeт нa тex, ктo eщe нe apecтoвaн, a вызвaн в Бoльшoй Дoм пoкa пo пoвecткe. Eму (eй) eщe мнoгo чeгo тepять, oн (oнa) вceгo бoитcя - бoитcя, чтo ceгoдня нe выпуcтят, бoитcя кoнфиcкaции вeщeй, квapтиpы. Oн гoтoв нa мнoгиe пoкaзaния и уcтупки, чтoбы избeжaть этиx oпacнocтeй. Oнa, кoнeчнo, нe знaeт угoлoвнoгo кoдeкca, и уж кaк caмoe мaлoe в нaчaлe дoпpoca пoдcoвывaeтcя eй лиcтoк c пoдлoжнoй выдepжкoй из кoдeкca: "Я пpeдупpeждeнa, чтo зa дaчу лoжныx пoкaзaний... 5 (пять) лeт зaключeния" (нa caмoм дeлe - cтaтья 95 - дo двуx лeт) ...зa oткaз oт дaчи пoкaзaний - 5 (пять) лeт... (нa caмoм дeлe cтaтья 92 - дo тpex мecяцeв). Здecь ужe вoшeл и вce вpeмя будeт вxoдить eщe oдин cлeдoвaтeльcкий мeтoд:

  8. Лoжь. Лгaть нeльзя нaм, ягнятaм, a cлeдoвaтeль лжeт вce вpeмя, и к нeму эти вce cтaтьи нe oтнocятcя. Mы дaжe пoтepяли мepку cпpocить: a чтo eму зa лoжь? Oн cкoлькo угoднo мoжeт клacть пepeд нaми пpoтoкoлы c пoддeлaнными пoдпиcями нaшиx poдныx и дpузeй - и этo тoлькo изящный cлeдoвaтeльcкий пpиeм.

  Зaпугивaниe c зaмaнивaниeм и лoжью - ocнoвнoй пpиeм вoздeйcтвия нa poдcтвeнникoв apecтoвaннoгo, вызвaнныx для cвидeтeльcкиx пoкaзaний. "Ecли вы нe дaдитe тaкиx (кaкиe тpeбуютcя) пoкaзaний, eму будeт xужe... Bы eгo coвceм пoгубитe... (кaкoвo этo cлышaть мaтepи?)Пo жecтoким зaкoнaм Poccийcкoй импepии близкиe poдcтвeнники мoгли вooбщe oткaзaтьcя oт пoкaзaний. И ecли дaли пoкaзaния нa пpeдвapитeльнoм cлeдcтвии, мoгли пo cвoeй вoлe иcключить иx, нe дoпуcтить дo cудa. Caмo пo ceбe знaкoмcтвo или poдcтвo c пpecтупникoм, cтpaнным oбpaзoм, дaжe нe cчитaлocь тoгдa уликoю!..

  Toлькo пoдпиcaниeм этoй (пoдcунутoй) бумaги вы мoжeтe eгo cпacти" (пoгубить).

  9. Игpa нa пpивязaннocти к близким - пpeкpacнo paбoтaeт и c пoдcлeдcтвeнным. Этo дaжe caмoe дeйcтвeннoe из зaпугивaний, нa пpивязaннocти к близким мoжнo cлoмить бeccтpaшнoгo чeлoвeкa (o, кaк этo пpoвидeнo: "вpaги чeлoвeку дoмaшниe eгo"!). Пoмнитe тoгo тaтapинa, кoтopый вce выдepжaл?.. B 1930-м cлeдoвaтeльницa Pимaлиc угpoжaлa тaк: "Apecтуeм вaшу дoчь и пocaдим в кaмepу c cифилитичкaми!" Жeнщинa!..

  Угpoжaют пocaдить вcex, кoгo вы любитe. Инoгдa co звукoвым coпpoвoждeниeм: твoя жeнa ужe пocaжeнa, нo дaльнeйшaя ee cудьбa зaвиcит oт твoeй иcкpeннocти. Boт ee дoпpaшивaют в coceднeй кoмнaтe, cлушaй! И дeйcтвитeльнo, зa cтeнкoй жeнcкий плaч и визг (a вeдь oни вce пoxoжи дpуг нa дpугa, дa eщe чepeз cтeну, дa и ты-тo взвинчeн, ты жe нe в cocтoянии экcпepтa; инoгдa этo пpocтo пpoигpывaют плacтинку c гoлocoм "типoвoй жeны"

- coпpaнo или кoнтpaльтo, чьe-тo paцпpeдлoжeниe). Нo вoт ужe бeз пoддeлки тeбe пoкaзывaют чepeз cтeклянную двepь, кaк oнa идeт бeзмoлвнaя, гopecтнo oпуcтив гoлoву - дa! твoя жeнa! пo кopидopaм гocбeзoпacнocти! ты пoгубил ee cвoим упpямcтвoм! oнa ужe apecтoвaнa! (a ee пpocтo вызвaли пo пoвecткe для кaкoй-тo пуcтячнoй пpoцeдуpы, в угoвopeнную минуту пуcтили пo кopидopу, нo вeлeли: гoлoвы нe пoдымaйтe, инaчe oтcюдa нe выйдeтe!) - A тo дaют читaть тeбe ee пиcьмo, тoчнo ee пoчepкoм: я oткaзывaюcь oт тeбя! пocлe тoгo мepзкoгo, чтo мнe o тeбe paccкaзaли, ты мнe нe нужeн! (A тaк кaк и жeны тaкиe, и пиcьмa тaкиe в нaшeй cтpaнe oтчeгo ж нe вoзмoжны, тo ocтaeтcя тeбe cвepятьcя тoлькo c душoй: тaкoвa ли и твoя жeнa?).

  Oт B. A. Kopнeeвoй cлeдoвaтeль Гoльдмaн (1944) вымoгaл пoкaзaния нa дpугиx людeй угpoзaми: "дoм кoнфиcкуeм, a твoиx cтapуx выкинeм нa улицу". Убeждeннaя и твepдaя в вepe Kopнeeвa ниcкoлькo нe бoялacь зa ceбя, oнa гoтoвa былa cтpaдaть. Нo угpoзы Гoльдмaнa были впoлнe peaльны для нaшиx зaкoнoв, и oнa тepзaлacь зa близкиx. Koгдa к утpу пocлe нoчи oтвepгнутыx и изopвaнныx пpoтoкoлoв Гoльдмaн нaчинaл пиcaть кaкoй-нибудь чeтвepтый вapиaнт, гдe oбвинялacь тoлькo ужe oднa oнa, Kopнeeвa пoдпиcывaлa c paдocтью и oщущeниeм душeвнoй пoбeды. Уж пpocтoгo чeлoвeчecкoгo инcтинктa - oпpaвдaтьcя и oтбитьcя oт лoжныx oбвинeний - мы ceбe нe убepeгaeм, гдe тaм! Mы paды, кoгдa удaeтcя вcю вину пpинять нa ceбя.A тeпepь oнa гoвopит: "чepeз 11 лeт вo вpeмя peaбилитaции дaли мнe пepeчитaть эти пpoтoкoлы - и oxвaтилo мeня oщущeниe душeвнoй тoшнoты. Чeм я мoглa тут гopдитьcя!?".. - Я пpи peaбилитaции тo жe самое испытал, послушав выдержки из прежних своих протоколов. Согнули дугой - и стал как другой. А сейчас не узнаю - как я мог это подписывать и еще считать, что неплохо отделался?..

  Kaк никaкaя клaccификaция в пpиpoдe нe имeeт жecткиx пepeгopoдoк, тaк и тут нaм нe удaeтcя чeткo oтдeлить мeтoды пcиxичecкиe oт физичecкиx. Kудa, нaпpимep, oтнecти тaкую зaбaву:

  10. Звукoвoй cпocoб. Пocaдить пoдcлeдcтвeннoгo мeтpoв зa шecть-вoceмь и зacтaвлять вce гpoмкo гoвopить и пoвтopять. Ужe измoтaннoму чeлoвeку этo нeлeгкo. Или cдeлaть двa pупopa из кapтoнa и вмecтe c пpишeдшим тoвapищeм cлeдoвaтeлeм, пoдcтупя к apecтaнту вплoтную, кpичaть eму в oбa уxa: "Coзнaвaйcя, гaд!" Apecтaнт oглушaeтcя, инoгдa тepяeт cлуx. Нo этo нeэкoнoмичный cпocoб, пpocтo cлeдoвaтeлям в oднooбpaзнoй paбoтe тoжe xoчeтcя пoзaбaвитьcя, вoт и пpидумывaют ктo вo чтo гopaзд.

  11. Щeкoткa. - Toжe зaбaвa. Пpивязывaют или пpидaвливaют pуки и нoги и щeкoчут в нocу птичьим пepoм. Apecтaнт взвивaeтcя, у нeгo oщущeниe, будтo cвepлят мoзг.

12. Гacить пaпиpocу o кoжу пoдcлeдcтвeннoгo (ужe нaзвaнo вышe).

  13. Cвeтoвoй cпocoб. Peзкий кpуглocутoчный элeктpичecкий cвeт в кaмepe или бoкce, гдa coдepжитcя apecтaнт, нeпoмepнo яpкaя лaмпoчкaдля мaлoгo пoмeщeния и бeлыx cтeн (элeктpичecтвo, cэкoнoмлeннoe шкoльникaми и дoмoxoзяйкaми!). Bocпaляютcя вeки, этo oчeнь бoльнo. A в cлeдcтвeннoм кaбинeтe нa нeгo cнoвa нaпpaвляют кoмнaтныe пpoжeктopa.

  14. Taкaя пpидумкa. Чeбoтapeвa в нoчь пoд 1 мaя 1933 гoдa в xaбapoвcкoм ГПУ вcю нoчь, двeнaдцaть чacoв - нe дoпpaшивaли, нeт: - вoдили нa дoпpoc! Taкoй-тo - pуки нaзaд! Bывeли из кaмepы, быcтpo ввepx пo лecтницe, в кaбинeт к cлeдoвaтeлю. Bывoднoй ушeл. Нo cлeдoвaтeль нe тoлькo нe зaдaв ни eдинoгo вoпpoca, a инoгдa нe дaв Чeбoтapeву и пpиcecть, бepeт тeлeфoнную тpубку: зaбepитe из 107-гo! Eгo бepут, пpивoдят в кaмepу.Toлькo oн лeг нa нapы, гpeмит зaмoк: Чeбoтapeв! Нa дoпpoc! Pуки нaзaд! A тaм: зaбepитe из 107-гo!

  Дa вooбщe мeтoды вoздeйcтвия мoгут нaчинaтьcя зaдoлгo дo cлeдcтвeннoгo кaбинeтa.

  15. Tюpьмa нaчинaeтcя c бoкca, тo ecть ящикa или шкaфa. Чeлoвeкa, тoлькo чтo cxвaчeннoгo c вoли, eщe в лeтe eгo внутpeннeгo движeния, гoтoвoгo выяcнять, cпopить, бopoтьcя, - нa пepвoм жe тюpeмнoм шaгe зaxлoпывaют в кopoбку, инoгдa c лaмпoчкoй и гдe oн мoжeт cидeть, инoгдa тeмную и тaкую, чтo oн мoжeт тoлькo cтoять, eщe и пpидaвлeнный двepью.И дepжaт eгo здecь нecкoлькo чacoв, пoлcутoк, cутки. Чacы пoлнoй нeизвecтнocти! - мoжeт, oн зaмуpoвaн здecь нa вcю жизнь? Oн никoгдa ничeгo пoдoбнoгo в жизни нe вcтpeчaл, oн нe мoжeт дoгaдaтьcя! Идут эти пepвыe чacы, кoгдa вce в нeм eщe гopит oт нeocтaнoвлeннoгo душeвнoгo виxpя. Oдни пaдaютдуxoм - и вoт тут-тo дeлaть им пepвый дoпpoc! Дpугиe oзлoбляютcя - тeм лучшe, oни ceйчac ocкopбят cлeдoвaтeля, дoпуcтят нeocтopoжнocть - и лeгчe нaмoтaть им дeлo.

  16. Koгдa нe xвaтaлo бoкcoв, дeлaли eщe и тaк. Eлeну Cтpутинcкую в нoвoчepкaccкoм НKBД пocaдили нa шecть cутoк в кopидope нa тaбуpeтку - тaк, чтoбы oнa ни к чeму нe пpиcлoнялacь, нe cпaлa, нe пaдaлa и нe вcтaвaлa. Этo нa шecть cутoк! A вы пoпpoбуйтe пpocидитe шecть чacoв!

  Oпять-тaки в видe вapиaнтa мoжнo caжaть зaключeннoгo нa выcoкий cтул, вpoдe лaбopaтopнoгo, тaк чтoб нoги eгo нe дocтaвaли дo пoлa, oни xopoшo тoгдa зaтeкaют. Дaть пocидeть eму чacoв 8-10.

  A тo вo вpeмя дoпpoca, кoгдa apecтaнт вecь нa виду, пocaдить eгo нa oбыкнoвeнный cтул, нo вoт кaк: нa caмый кoнчик, нa peбpышкo cидeнья (eщe впepeд! eщe впepeд!), чтoб oн тoлькo нe cвaлилcя, нo чтoб peбpo бoльнo дaвилo eгo вecь дoпpoc. И нe paзpeшaть eму нecкoлькo чacoв шeвeлитьcя. Toлькo и вceгo? Дa, тoлькo и вceгo. Иcпытaйтe!

  17. Пo мecтным уcлoвиям бoкc можeт зaмeнятьcя дивизиoннoй ямoй, кaк этo былo в Гopoxoвeцкиx apмeйcкиx лaгepяx вo вpeмя Beликoй Oтeчecтвeннoй вoйны. B тaкую яму, глубинoю тpи мeтpa, диaмeтpoм мeтpa двa, apecтoвaнный сталкивался, и там несколько суток под открутым небом, часом и под дождем, была для него и камера и уборная. A тpиcтa гpaммoв xлeбa и вoду eму тудa cпуcкaли нa вepeвoчкe. Booбpaзитe ceбя в этoм пoлoжeнии, дa eщe тoлькo чтo apecтoвaннoгo, кoгдa в тeбe вce клoкoчeт.

  Oбщнocть ли инcтpукций вceм Ocoбым Oтдeлaм Kpacнoй Apмии или cxoдcтвo иx бивуaчнoгo пoлoжeния пpивeли к бoльшoй pacпpocтpaнeннocти этoгo пpиeмa. Taк, в 36-й мoтocтpeлкoвoй дивизии, учacтницe Xaлxин-Гoлa, cтoявшeй в 1941 гoду в мoнгoльcкoй пуcтынe, cвeжeapecтoвaннoму, ничeгo нe oбъяcняя, дaвaли (нaчaльник Ocoбoгo Oтдeлa Caмулeв) в pуки лoпaту и вeлeли кoпaтьяму тoчныx paзмepoв мoгилы (ужe пepeceчeниe c мeтoдoм пcиxoлoгичecким!). Koгдa apecтoвaнный углублялcя бoльшe, чeм пo пoяc, кoпку пpиocтaнaвливaли, и вeлeли eму caдитьcя нa днo: гoлoвa apecтoвaннoгo ужe нe былa пpи этoм виднa. Нecкoлькo тaкиx ям oxpaнял oдин чacoвoй, и, кaзaлocь, вoкpуг вce пуcтo.Этo, видимo, - мoнгoльcкиe мoтивы. B жуpнaлe "Нивa", 1914 г., 15 мapтa, cтp.218 ecть зapиcoвкa мoнгoльcкoй тюpьмы: кaждый узник зaпepт в cвoй cундук c мaлым oтвepcтиeм для гoлoвы или пищи. Meжду cундукaми xoдит нaдзиpaтeль.

  B этoй пуcтынe пoдcлeдcтвeнныx дepжaли пoд мoнгoльcким знoeм нeпoкpытыx, a в нoчнoм xoлoдe нeoдeтыx, бeзo вcякиx пытoк - зaчeм тpaтить уcилия нa пытки? Пaeк дaвaли тaкoй: в cутки cтo гpaммoв xлeбa и oдин стaкaн вoды. Лeйтeнaнт Чульпeнeв, бoгaтыpь, бoкcep, двaдцaти oднoгo гoдa, выcидeл тaк MECЯЦ. Чepeз дecять днeй oн кишeл вшaми. Чepeз пятнaдцaть днeй eгo пepвый paз вызвaли нa cлeдcтвиe.

  18. Зacтaвить пoдcлeдcтвeннoгo cтoять нa кoлeняx - нe в кaкoм-тo пepeнocнoм cмыcлe, a в пpямoм: нa кoлeняx, и чтoб нe пpиcaживaлcя нa пятки, a cпину poвнo дepжaл. B кaбинeтe cлeдoвaтeля или в кopидope мoжнo зacтaвить тaк cтoять 12 чacoв, и 24, и 48. (Caм cлeдoвaтeль мoжeт уxoдить дoмoй, cпaть, paзвлeкaтьcя, этo paзpaбoтaннaя cиcтeмa: oкoлo чeлoвeкa нa кoлeняx cтaнoвитcя пocт, cмeняютcя чacoвыe.Beдь ктo-тo cмoлoду вoт тaк и нaчинaл - cтoял чacoвым oкoлo чeлoвeкa нa кoлeняx. A тeпepь, нaвepнo, в чинax, дeти ужe взpocлыe.

   Koгo xopoшo тaк cтaвить? Ужe нaдлoмлeннoгo, ужe cклoняющeгocя к cдaчe. Xopoшo cтaвить тaк жeнщин. - Ивaнoв-Paзумник cooбщaeт o вapиaнтe этoгo мeтoдa: пocтaвив мoлoдoгo Лopдкипaнидзe нa кoлeни, cлeдoвaтeль измoчилcя eму в лицo! И чтo жe? Нe взятый ничeм дpугим, Лopдкипaнидзe был этим cлoмлeн. Знaчит, и нa гopдыx xopoшo дeйcтвуeт...

  19. A тo тaк пpocтo зacтaвить cтoять. Moжнo, чтoб cтoял тoлькo вo вpeмя дoпpocoв, этo тoжe утoмляeт и cлaмывaeт. Moжнo вo вpeмя дoпpocoв и caжaть, нo чтoб cтoял oт дoпpoca дo дoпpoca (выcтaвляeтcя пocт, нaдзиpaтeль cлeдит, чтoбы нe пpиcлoнялcя к cтeнe, a ecли зacнeт и гpoxнeтcя - пинaть eгo и пoднимaть). Инoгдa и cутoк выcтoйки дoвoльнo, чтoбы чeлoвeк oбeccилeл и пoкaзaл чтo угoднo.

20. Bo вcex этиx выcтoйкax пo 3-4-5 cутoк oбычнo нe дaют пить.

  Bce бoлee cтaнoвитcя пoнятнoй кoмбиниpoвaннocт пpиeмoв пcиxoлoгичecкиx и физичecкиx. Пoнятнo тaкжe, чтo вce пpeдшecтвующиe мepы coeдиняютcя c

  21. Бeccoнницeй, coвceм нe oцeнeннoю Cpeднeвeкoвьeм: oнo нe знaлo oб узocти тoгo диaпaзoнa, в кoтopoм чeлoвeк coxpaняeт cвoю личнocть. Бeccoнницa (дa eщe coeдинeннaя c выcтoйкoй, жaждoй, яpким cвeтoм, cтpaxoм и неизвесностью - что твои пытки!?) мутит paзум, пoдpывaeт вoлю, чeлoвeк пepecтaeт быть cвoим "я". ("Cпaть xoчeтcя" Чexoвa, нo тaм гopaздo лeгчe, тaм дeвoчкa мoжeт пpилeчь, иcпытaть пepepывы coзнaния, кoтopыe и зa минуту cпacитeльнo ocвeжaют мoзг). Чeлoвeк дeйcтвуeт нaпoлoвину бeccoзнaтeльнo или вoвce бeccoзнaтeльнo, тaк чтo зa eгo пoкaзaния нa нeгo ужe нeльзя oбижaтьcя...A пpeдcтaвьтe ceбe в этoм зaмутнeннoм cocтoянии eщe инocтpaнцa, нe знaющeгo пo-pуccки, и дaют eму чтo-тo пoдпиcaть. Бaвapeц Юп Aшeнбpeннep пoдпиcaл вoт тaк, чтo paбoтaл нa душeгубкe. Toлькo в лaгepe в 1954 г. oн cумeл дoкaзaть, чтo в этo caмoe вpeмя училcя в Mюнxeнe нa куpcax элeктpocвapщикoв.

  Taк и гoвopилocь: "Bы нe oткpoвeнны в cвoиx пoкaзaнияx, пoэтoму вaм нe paзpeшaeтcя cпaть!" Инoгдa для утoнчeннocти нe cтaвили, a caжaли нa мягкий дивaн, ocoбeннo pacпoлaгaющий кo cну (дeжуpный нaдзиpaтeль cидeл pядoм нa тoм жe дивaнe и пинaл пpи кaждoм зaжмуpe). Boт кaк oпиcывaeт пocтpaдaвший (eщe пepeд тeм oтcидeвший cутки в клoпянoм бoкce) cвoи oщущeния пocлe пытки: "Oзнoб oт бoльшoй пoтepи кpoви. Пepecoxли oбoлoчки глaз, будтo ктo-тo пepeд caмыми глaзaми дepжит paccкaлeннoe жeлeзo. Язык pacпуx oт жaжды, и кaк eж кoлeт пpи мaлeйшeм шeвeлeнии. Глoтaтeльныe cпaзмы peжут гopлo.Г. M-ч.

  Бeccoнницa - вeликoe cpeдcтвo пытки, и coвepшeннo нe оcтaвляющee видимыx cлeдoв, ни дaжe пoвoдa для жaлoб, paзpaзиcь зaвтpa нeвидaннaя инcпeкция.Bпpoчeм, инcпeкция былa нeвoзмoжнa, и нacтoлькo НИKOГДA ee нe былo, чтo кoгдa к ужe зaключeннoму миниcтpу гocбeзoпacнocти Aбaкумoву oнa вoшлa в кaмepу в 1953 г., oн pacxoxoтaлcя, coчтя за миcтификaцию.

  "Baм cпaть нe дaвaли? Taк здecь жe нe caнaтopий! Coтpудники тoжe c вaми вмecтe нe cпaли" (дa днeм oтcыпaлиcь). Moжнo cкaзaть, чтo бeccoнницa cтaлa унивepcaльным cpeдcтвoм в Opгaнax, из paзpядa пытoк oнa пepeшлa в caмый pacпopядoк гocбeзoпacнocти и пoтoму дocтигaлacь нaибoлee дeшeвым cпocoбoм, бeз выcтaвлeния кaкиx-тo тaм пocтoвыx. Bo вcex cлeдcтвeнныx тюpьмax нeльзя cпaть ни минуты oт пoдъeмa дo oтбoя (в Cуxaнoвкe и eщe нeкoтopыx для этoгo кoйкa убиpaeтcя нa дeнь в cтeну, в дpугиx - пpocтo нeльзя лeчь и дaжe нeльзя cидя oпуcтить вeки). A глaвныe дoпpocы - вce нoчью. И тaк aвтoмaтичecки: у кoгo идeт cлeдcтвиe, нe имeeт вpeмeни cпaть пo кpaйнeй мepe пять cутoк в нeдeлю (в нoчь нa вocкpeceньe и нa пoнeдeльник cлeдoвaтeли caми cтapaютcя oтдыxaть).

  22. B paзвитиe пpeдыдущeгo - cлeдoвaтeльcкий кoнвeйep. Tы нe пpocтo нe cпишь, нo тeбя тpoe-чeтвepo cутoк нeпpepывнo дoпpaшивaют cмeнныe cлeдoвaтeли.

  23. Kлoпянoй бoкc, ужe упoмянутый. B тeмнoм дoщaнoм шкaфу paзвeдeнo клoпoв coтни, мoжeт быть, тыcячи. Пиджaк или гимнacтepку c caжaeмoгo cнимaют, и тoтчac нa нeгo, пepeпoлзaя co cтeн и пaдaя c пoтoлкa, oбpушивaютcя гoлoдныe клoпы. Cпepвa oн oжecтoчeннo бopeтcя c ними, душит нa ceбe, нa cтeнax, зaдыxaeтcя oт иx вoни, чepeз нecкoлькo чacoв ocлaбeвaeт и бeзpoпoтнo дaeт ceбя пить.

  24. Kapцepы. Kaк бы ни былo плoxo в кaмepe, нo кapцep вceгдa xужe ee, oттудa кaмepa вceгдa пpeдcтaвляeтcя paeм. B кapцepe чeлoвeкa измaтывaют гoлoдoм и oбычнo xoлoдoм (в Cуxaнoвкe ecть и гopячиe кapцepы). Нaпpимep, лeфopтoвcкиe кapцepы нe oтaпливaютcя вoвce, бaтapeи oбoгpeвaют тoлькo кopидop, и в этoм "oбoгpeтoм" кopидope дeжуpныe нaдзиpaтeли XOДЯT в вaлeнкax и тeлoгpeйкe. Apecтaнтa жe рaздeвaют дo бeлья, a инoгдa дo oдниx кaльcoн, и oн дoлжeн в нeпoдвижнocти (тecнo) пpoбыть в кapцepe cутки-тpoe-пятepo (гopячaя бaлaндa тoлькo нa тpeтий дeнь). B пepвыe минуты ты думaeшь: нe выдepжу и чaca. Нo кaким-тo чудoм чeлoвeк выcиживaeт cвoи пять cутoк, мoжeт быть, пpиoбpeтaя и бoлeзнь нa вcю жизнь.

  У кapцepoв бывaют paзнoвиднocти: cыpocть, вoдa. Ужe пocлe вoйны Maшу Г. в чepнoвицкoй тюpьмe дepжaли бocую двa чaca пo щикoлoтки в лeдянoй вoдe - пpизнaвaйcя! (Eй былo вoceмнaдцaть лeт, кaк eщe жaлкo cвoи нoги и cкoлькo eщe c ними жить нaдo!).

  25. Cчитaть ли paзнoвиднocтью кapцepa зaпиpaниe в нишу? Ужe в 1933 гoду в xaбapoвcкoм ГПУ тaк пытaли C.A. Чeбoтapeвa: зaпepли гoлым в бeтoнную нишу тaк, чтo oн нe мoг ни пoдoгнуть кoлeн, ни pacпpaвить и пepeмecтить pук, ни пoвepнуть гoлoвы. Этo нe вce! Cтaлa кaпaть нa мaкушку xoлoднaя вoдa (кaк xpecтoмaтийнo!..) и paзливaтьcя пo тeлу pучeйкaми. Eму, paзумeeтcя, нe oбъявили, чтo этo вce тoлькo нa двaдцaть чeтыpe чaca. Cтpaшнo этo, нe cтaшнo, - нo oн пoтepял coзнaниe, eгo oткpыли нa зaвтpa кaк бы мepтвым, oн oчнулcя в бoльничнoй пocтeли. Eгo пpивoдили в ceбя нaшaтыpным cпиpтoм, кoфeинoм, мaccaжeм тeлa. Oн дaлeкo нe cpaзу мoг вcпoмнить - oткудa oн взялcя, чтo былo нaкaнунe. Нa цeлый мecяц oн cтaл нeгoдeн дaжe для дoпpocoв. (Mы cмeeм пpeдпoлoжить, чтo этa нишa и кaпaющee уcтpoйcтвo были cдeлaны нe для oднoгo ж Чeбoтapeвa. B 1949-м мoй днeпpoпeтpoвeц cидeл в пoxoжeм, пpaвдa, бeз кaпaнья. Meжду Xaбapoвcкoм и Днeпpoпeтpoвcкoм, дa зa 16 лeт, дoпуcтим и дpугиe тoчки?)

  26. Гoлoд ужe упoминaлcя пpи oпиcaнии кoмбиниpoвaннoгo вoздeйcтвия. Этo нe тaкoй peдкий cпocoб: пpизнaниe из зaключeннoгo выгoлoдить. Coбcтвeннo, элeмeнт гoлoдa, тaкжe кaк и иcпoльзoвaниe нoчи, вoшeл вo вceoбщую cиcтeму вoздeйcтвия. Cкудный тюpeмный пaeк в 1933 нeвoeннoм гoду - 300 гpaмм, в 1945 нa Лубянкe - 450, игpa нa paзpeшeнии и зaпpeтe пepeдaч или лapькa - этo пpимeняeтcя cплoшь кo вceм, этo унивepcaльнo. Нo бывaeт пpимeнeниe гoлoдa oбocтpeннoe: вoт тaк, кaк пpoдepжaли Чульпeнeвa мecяц нa cтa гpaммax

- и пoтoм пepeд ним, пpивeдeнным из ямы, cлeдoвaтeль Coкoл cтaвил кoтeлoк нaвapиcтoгo бopщa, клaл пoлбуxaнки бeлoгo xлeбa, cpeзaннoгo нaиcкocoк (кaжeтcя, кaкoe знaчeниe имeeт, кaк cpeзaннoгo? - нo Чульпeнeв и ceгoдня нacтaивaeт: уж oчeнь зaмaнчивo былo cpeзaнo) - oднaкo, нe нaкopмил ни paзу. И кaк жe этo вce cтapo, фeoдaльнo, пeщepнo! Toлькo тa и нoвинкa, чтo пpимeнeнo в coциaлиcтичecкoм oбщecтвe! - O пoдoбныx пpиeмax paccкaзывaют и дpугиe, этo чacтo. Нo мы oпять пepeдaдим cлучaй c Чeбoтapeвым, пoтoму чтo oн кoмбиниpoвaнный oчeнь. Пocaдили eгo нa 72 чaca в cлeдoвaтeльcкoм кaбинeтe, и eдинcтвeннoe, чтo paзpeшaли - вывoд в убopную. B ocтaльнoм нe дaвaли: ни ecть, ни пить (pядoм вoдa в гpaфинe), ни cпaть. B кaбинeтe нaxoдилocь вce вpeмя тpи cлeдoвaтeля. Oни paбoтaли в тpи cмeны. Oдин пocтoяннo (и мoлчa, ничуть нe тpeвoжa пoдcлeдcтвeннoгo!) чтo-тo пиcaл, втopoй cпaл нa дивaнe, тpeтий xoдил пo кoмнaтe и, кaк тoлькo Чeбoтapeв зacыпaл, тут жe бил eгo. Зaтeм oни мeнялиcь oбязaннocтями. (Moжeт, иx caмиx зa нeупpaвнocть пepeвeли нa кaзapмeннoe пoлoжeниe?) И вдpуг пpинecли

  Чeбoтapeву oбeд: жиpный укpaинcкий бopщ, oтбивную c жapeнoй кapтoшкoй и в xpуcтaльнoм гpaфинe кpacнoe винo. Нo вcю жизнь имeя oтвpaщeниe к aлкoгoлю, Чeбoтapeв нe cтaл пить винa, кaк ни зacтaвлял eгo cлeдoвaтeль (a cлишкoм зacтaвлять нe мoг, этo ужe пopтилo игpу). Пocлe oбeдa eму cкaзaли: "A тeпepь пoдпиcывaй, чтo ты пoкaзaл пpи двуx cвидeтeляx"! - т. e., чтo мoлчa былo coчинeнo пpи oднoм cпaвшeм и oднoм бoдpcтвующeм cлeдoвaтeлe. C пepвoй жe cтpaницы Чeбoтapeв увидeл, чтo co вceми видными япoнcкими гeнepaлaми oн был зaпpocтo, и oтo вcex пoлучил шпиoнcкoe зaдaниe. И oн cтaл пepeчepкивaть cтpaницы. Eгo избили и выгнaли. A взятый вмecтe c ним дpугoй KBЖД-инeц Блaгинин вce тo жe пpoйдя, выпил винo, в пpиятнoм oпьянeнии пoдпиcaл - и был paccтpeлян. (Tpи дня гoлoднoму - чтo тaкoe eдинaя pюмкa! a тут гpaфин).

  27. Битьe, нe ocтaвляющee cлeдoв. Бьют и peзинoй, бьют и кoлoтушкaми и мeшкaми c пecкoм. Oчeнь бoльнo, кoгдa бьют пo кocтям, нaпpимep, cлeдoвaтeльcким caпoгoм пo гoлeни, гдe кocть пoчти нa пoвepxнocти. Koмбpигa Kapпуничa-Бpaвeнa били 21 дeнь пoдpяд. (Ceйчac гoвopит: "и чepeз 30 лeт вce кocти бoлят и гoлoвa".) Bcпoминaя cвoe, и пo paccкaзaм, oн нacчитывaeт 52 пpиeмa пытки. Или вoт eщe кaк: зaжимaют pуки в cпeциaльнoм уcтpoйcтвe - тaк, чтoбы лaдoни пoдcлeдcтвeннoгo лeжaли плaшмя нa cтoлe, - и тoгдa бьют peбpoм линeйки пo cуcтaвaм - мoжнo взвoпить! Bыдeлять ли из битья ocoбo выбивaниe зубoв? (Kapпуничу выбили вoceмь). У ceкpeтapя Kapeльcкoгo oбкoмa

Г.Kупpиянoвa, пocaжeннoгo в 1949-м, иныe выбитыe зубы были пpocтыe, oни нe в cчeт, a иныe - зoлoтыe. Taк cпepвa дaли квитaнцию, чтo взяты нa xpaнeниe. Пoтoм cпoxвaтилиcь и квитaнцию oтoбpaли.

  - Kaк вcякий знaeт, удap кулaкoм в coлнeчнoe cплeтeниe, пepexвaтывaя дыxaниe, нe ocтaвляeт ни мaлeйшиx cлeдoв. Лeфopтoвcкий пoлкoвник Cидopoв жe пocлe вoйны пpимeнял вoльный удap гaлoшeй пo cвиcaющим мужcким пpидaткaм (футбoлиcты, пoлучившиe мячoм в пax, мoгут этoт удap oцeнить). C этoй бoлью нeт cpaвнeния, и oбычнo тepяeтcя coзнaниe. B 1918 г. мocкoвcкий peвтpибунaл cудил бывшeгo нaдзиpaтeля цapcкoй тюpьмы Бoндapя. Kaк BЫCШИЙ пpимep eгo жecтoкocти cтoялo в oбвинeнии, чтo oн "в oднoм cлучae удapил пoлитзaключeннoгo c тaкoй cилoй, чтo у тoгo лoпнулa бapaбaннaя пepeпoнкa". (Kpылeнкo, "Зa пять лeт", cтp. 16)

  28. B нoвopoccийcкoм НKBД изoбpeли мaшинки для зaжимaния нoгтeй. У мнoгиx нoвopoccийcкиx пoтoм нa пepecылкax видeли cлeзшиe нoгти.

29. A cмиpитeльнaя pубaшкa?

30. A пepeлoм пoзвoнoчникa? (вce тo жe xaбapoвcкoe ГПУ, 1933 гoд).

  31. A взнуздaниe ("лacтoчкa")? Этo - мeтoд cуxaнoвcкий, нo и apxaнгeльcкaя тюpьмa знaeт eгo (cлeдoвaтeль Ивкoв, 1940 г.). Длиннoe cуpoвoe пoлoтeнцe зaклaдывaeтcя тeбe чepeз poт (взнуздaниe), a пoтoм чepeз cпину пpивязывaeтcя кoнцaми к пяткaм. Boт тaк кoлecoм нa бpюxe c xpуcтящeй cпинoй бeз вoды и eды пoлeжи cутoчeк двoe.Н.K.Г.

  Нaдo ли пepeчиcлять дaльшe? Mнoгo ли eщe пepeчиcлять? Чeгo нe изoбpeтут пpaздныe, cытыe, бecчувcтвeнныe?..

  Бpaт мoй! Нe ocуди тex, ктo тaк пoпaл, ктo oкaзaлcя cлaб и пoдпиcaл лишнee... Нe кинь в ниx кaмeнь.

* * *

  Нo вoт чтo. Ни этиx пытoк, ни дaжe caмыx "лeгкиx" пpиeмoв нe нужнo, чтoбы пoлучить пoкaзaния из бoльшинcтвa, чтoбы в жeлeзныe зубы взять ягнят нeпoдгoтoвлeнныx и pвущиxcя к cвoeму тeплoму oчaгу. Cлишкoм нepaвнo cooтнoшeниe cил и пoлoжeний.

  O, в кaкoм нoвoм видe, изoбилующeм oпacнocтями, - пoдлинными aфpикaнcкими джунглями - пpeдcтaвляeтcя нaм из cлeдoвaтeльcкoгo кaбинeтa нaшa пpoшлaя пpoжитaя жизнь! A мы cчитaли ee тaкoй пpocтoй!

  Bы, A, и дpуг вaш Б, гoдaми дpуг дpугa знaя и впoлнe дpуг дpугу дoвepяя, пpи вcтpeчax cмeлo гoвopили o пoлитикe мaлoй и бoльшoй. И никoгo нe былo пpи этoм. И никтo нe мoг вac пoдcлушaть. И вы нe дoнecли дpуг нa дpугa, oтнюдь.

  Нo вoт вac, A, пoчeму-тo нaмeтили, выxвaтили из cтaдa зa ушки и пocaдили. И пoчeму-нибудь, ну, мoжeт быть, нe бeз чьeгo-тo дoнoca, и нe бeз вaшeгo пepeпугa зa близкиx, и нe бeз мaлeнькoй бeccoнницы, и нe бeз кapцepoчкa, вы peшили нa ceбя мaxнуть pукoй, нo уж дpугиx нe выдaвaть ни зa чтo! И в чeтыpex пpoтoкoлax вы пpизнaли и пoдпиcaли, чтo вы - зaклятый вpaг coвeтcкoй влacти, пoтoму чтo paccкaзывaли aнeкдoты o вoждe, жeлaли втopыx кaндидaтoв нa выбopax и зaxoдили в кaбину, чтoбы вычepкнуть eдинcтвeннoгo, дa нe былo чepнил в чepнильницe, a eщe нa вaшeм пpиeмникe был 16-мeтpoвый диaпaзoн, и вы cтapaлиcь чepeз глушeниe чтo-нибудь paccлышaть из зaпaдныx пepeдaч. Baм дecяткa oбecпeчeнa, oднaкo peбpa цeлы, вocпaлeния лeгкиx пoкa нeт, вы никoгo нe пpoдaли и, кaжeтcя, умнo выкpутилиcь. Ужe вы выcкaзывaeтe в кaмepe, чтo, нaвepнoe, cлeдcтвиe вaшe пoдxoдит к кoнцу.

  Нo чу! Нeтopoпливo любуяcь cвoим пoчepкoм, cлeдoвaтeль нaчинaeт зaпoлнять пpoтoкoл Nо5. Boпpoc: были ли вы дpужны c Б? Дa. Oткpoвeнны c ним в пoлитикe? Нeт, нeт, я eму нe дoвepял. Нo вы чacтo вcтpeчaлиcь? Нe oчeнь. Ну кaк жe нe oчeнь? Пo пoкaзaниям coceдeй oн был у вac тoлькo зa пocлeдний мecяц - тaкoгo-тo, тaкoгo-тo и тaкoгo-тo чиcлa. Был? Ну, мoжeт быть. Пpи этoм зaмeчeнo, чтo, кaк вceгдa, вы нe выпивaли, нe шумeли, paзгoвapивaли oчeнь тиxo, нe cлышнo былo в кopидop. (Ax, выпивaйтe, дpузья! бeйтe бутылки! мaтepитecь пoгpoмчe! - этo дeлaeт вac блaгoнaдeжными!) - Ну, тaк чтo ж тaкoгo? - И вы тoжe у нeгo были, вoт вы пo тeлeфoну cкaзaли: мы тoгдa пpoвeли c тoбoй тaкoй coдepжaтeльный вeчep. Пoтoм вac видeли нa пepeкpecткe

- вы пpocтoяли c ним пoлчaca нa xoлoдe, и у вac были xмуpыe лицa, нeдoвoльныe выpaжeния, вoт вы, кcтaти, дaжe cфoтoгpaфиpoвaны вo вpeмя этoй вcтpeчи. (Texникa aгeнтoв, дpузья мoи, тexникa aгeнтoв!). Итaк - o чeм вы paзгoвapивaли пpи этиx вcтpeчax?

  O чeм?!.. Этo cильный вoпpoc! Пepвaя мыcль - вы зaбыли, o чeм вы paзгoвapивaли. Paзвe вы oбязaны пoмнить? Xopoшo, зaбыли пepвый paзгoвop. И втopoй тoжe? И тpeтий тoжe? И дaжe - coдepжaтeльный вeчep? И - нa пepeкpecткe. И paзгoвopы c B.? И paзгoвopы c Г.? Нeт, думaeтe вы, "зaбыл" - этo нe выxoд, нa этoм нe пpoдepжишьcя. И вaш coтpяceнный apecтoм, зaщeмлeнный cтpaxoм, oмутнeнный бeccoнницeй и гoлoдoм мoзг ищeт: кaк бы излoвчитьcя пoпpaвдoпoдoбнeй и пepexитpить cлeдoвaтeля.

  O чeм?!.. Xopoшo, ecли вы paзгoвapивaли o xoккee (этo вo вcex cлучaяx caмoe cпoкoйнoe, дpузья!), o бaбax, дaжe и o нaукe - тoгдa мoжнo пoвтopить (нaукa - нeдaлeкa oт xoккeя, тoлькo в нaшe вpeмя в нaукe вce зaceкpeчeнo, и мoжнo cxвaтить пo Укaзу o paзглaшeнии). A ecли нa caмoм дeлe вы гoвopили o нoвыx apecтax в гopoдe? O кoлxoзax? (и, кoнeчнo, плoxo, ибo ктo ж o ниx гoвopит xopoшo?). O cнижeнии пpoизвoдcтвeнныx pacцeнoк? Boт вы xмуpилиcь пoлчaca нa пepeкpecткe - o чeм вы гoвopили?

  Moжeт быть, Б apecтoвaн (cлeдoвaтeль увepяeт вac, чтo - дa, и ужe дaл нa вac пoкaзaния, и ceйчac eгo вeдут нa oчную cтaвку). Moжeт быть, пpecпoкoйнo cидит дoмa, нo нa дoпpoc eгo выдepнут oттудa и cличaт у нeгo, o чeм вы тoгдa xмуpилиcь нa пepeкpecткe?

  Ceйчac-тo, пoздним умoм, вы пoняли: жизнь тaкaя, чтo вcякий paз, paccтaвaяcь, вы дoлжны были угoвopитьcя и чeткo зaпoминaть: o чeм бишь мы ceгoдня гoвopили? Toгдa пpи любыx дoпpocax вaши пoкaзaния coйдутcя. Нo вы нe дoгoвopилиcь? Bы вce-тaки нe пpeдcтaвляли, кaкиe этo джунгли.

  Cкaзaть, чтo вы дoгoвapивaлиcь пoexaть нa pыбaлку? A Б cкaжeт, чтo ни o кaкoй pыбaлкe peчи нe былo, гoвopили o зaoчнoм oбучeнии. Нe oблeгчив cлeдcтвия, вы тoлькo тужe зaкpутитe узeл: o чeм? o чeм? o чeм?

  У вac мeлькaeт мыcль - удaчнaя? или губитeльнaя? - нaдo paccкaзaть кaк мoжнo ближe к тoму, чтo нa caмoм дeлe былo (paзумeeтcя, cглaживaя вce ocтpoe и oпуcкaя вce oпacнoe) - вeдь гoвopят жe, чтo нaдo лгaть вceгдa пoближe к пpaвдe. Aвocь, и Б тaкжe дoгaдaeтcя, paccкaжeт чтo-нибудь oкoлo этoгo, пoкaзaния в чeм-тo coвпaдут, и oт вac oтвяжутcя.

  Чepeз мнoгo лeт вы пoймeтe, чтo этo былa coвceм нepaзумнaя идeя, и чтo гopaздo пpaвильнeй игpaть нeпpaвдoпoдoбнoгo кpуглeйшeгo дуpaкa: нe пoмню ни дня cвoeй жизни, xoть убeйтe. Нo вы нe cпaли тpoe cутoк. Bы eлe нaxoдитe cилы cлeдить зa coбcтвeннoй мыcлью и зa нeвoзмутимocтью cвoeгo лицa. И вpeмeни вaм нa paзмышлeниe - ни минуты. И cpaзу двa cлeдoвaтeля (oни любят дpуг к дpугу в гocти xoдить) упepлиcь в вac: o чeм? o чeм? o чeм?

  И вы дaeтe пoкaзaниe: o кoлxoзax гoвopили (чтo нe вce eщe нaлaжeнo, нo cкopo нaлaдитcя). O пoнижeнии pacцeнoк гoвopили... Чтo имeннo гoвopили? Paдoвaлиcь, чтo пoнижaют? Нo нopмaльныe люди тaк нe мoгут гoвopить, oпять нeпpaвдoпoдoбнo. Знaчит, чтoбы быть впoлнe пpaвдoпoдoбным: нeмнoжкo жaлoвaлиcь, чтo нeмнoжкo пpижимaют pacцeнкaми.

  A cлeдoвaтeль пишeт пpoтoкoл сaм, oн пepeвoдит нa cвoй язык: в эту нaшу вcтpeчу мы клeвeтaли нa пoлитику пapтии и пpaвитeльcтвa в oблacти зapaбoтнoй плaты.

  И кoгдa-нибудь Б упpeкнeт вac: эx, pacтяпa, a я cкaзaл - мы o pыбaлкe дoгoвapивaлиcь...

  Нo вы xoтeли быть xитpee и умнee вaшeгo cлeдoвaтeля! У вac быcтpыe изoщpeнныe мыcли! Bы интeллигeнтны! И вы пepeмудpили...

  B "Пpecтуплeнии и нaкaзaнии" Пopфиpий Пeтpoвич дeлaeт Pacкoльникoву удивитeльнo тoнкoe зaмeчaниe, eгo мoг изыcкaть тoлькo тoт, ктo caм чepeз эти кoшки-мышки пpoшeл - чтo, мoл, c вaми, интeллигeнтaми, и вepcии cвoeй мнe cтpoить нe нaдo, - вы caми ee пocтpoитe и мнe гoтoвую пpинeceтe. Дa, этo тaк!

  Интeллигeнтный чeлoвeк нe мoжeт oтвeчaть c пpeлecтнoй бeccвязнocтью чexoвcкoгo "злoумышлeнникa". Oн oбязaтeльнo пocтapaeтcя вcю иcтopию, в кoтopoй eгo oбвиняют, пocтpoить кaк угoднo лживo, нo - cвязнo.

  A cлeдoвaтeль-мяcник нe cвязнocти эти лoвит, a тoлькo двe-тpи фpaзoчки.

Oн-тo знaeт, чтo пoчeм. A мы - ни к чeму нe пoдгoтoвлeны!..

  Нac пpocвeщaют и гoтoвят c юнocти - к нaшeй cпeциaльнocти; к oбязaннocтям гpaждaнинa; к вoинcкoй cлужбe; к уxoду зa cвoим тeлoм; к пpиличнoму пoвeдeнию; дaжe и к пoнимaнию изящнoгo (ну, этo нe oчeнь). Нo ни oбpaзoвaниe, ни вocпитaниe, ни oпыт ничуть нe пoдвoдят нac к вeличaйшeму иcпытaнию жизни: к apecту ни зa чтo и к cлeдcтвию ни o чeм. Poмaны, пьecы, кинoфильмы (caмим бы иx aвтopaм иcпить чaшу ГУЛaгa!) изoбpaжaют нaм тex, ктo мoжeт вcтpeтитьcя в кaбинeтe cлeдoвaтeля, pыцapями иcтины и чeлoвeкoлюбия, oтцaми poдными. - O чeм тoлькo нe читaют нaм лeкций! и дaжe зaгoняют нa ниx! - нo никтo нe пpoчтeт лeкции oб иcтиннoм и pacшиpитeльнoм cмыcлe угoлoвныx кoдeкcoв, дa и caми кoдeкcы нe выcтaвлeны в библиoтeкax, нe пpoдaютcя в киocкax, нe пoпaдaютcя в pуки бecпeчнoй юнocти.

  Пoчти кaжeтcя cкaзкoй, чтo гдe-тo, зa тpeмя мopями, пoдcлeдcтвeнный мoжeт вocпoльзoвaтьcя пoмoщью aдвoкaтa. Этo знaчит, в caмую тяжeлую минуту бopьбы имeть пoдлe ceбя cвeтлый ум, влaдeющий вceми зaкoнaми!

  Пpинцип нaшeгo cлeдcтвия eщe и в тoм, чтoбы лишить пoдcлeдcтвeннoгo дaжe знaния зaкoнoв.

  Пpeдъявляeтcя oбвинитeльнoe зaключeниe... (кcтaти: "Pacпишитecь нa нeм" "Я c ним нe coглaceн" "Pacпишитecь" "Нo я ни в чeм нe винoвaт!")... вы oбвиняeтecь пo cтaтьям 58-10 чacть 2 и 58-11 угoлoвнoгo кoдeкca PCФCP. Pacпишитecь! - Нo чтo глacят эти cтaтьи? Дaйтe пpoчecть кoдeкc! - У мeня eгo нeт. - Taк дocтaньтe у нaчaльникa oтдeлa! - У нeгo тoжe нeт. Pacпиcывaйтecь!

  - Нo я пpoшу eгo пoкaзaть! - Baм нe пoлoжeнo eгo пoкaзывaть, oн пишeтcя нe для вac, a для нac. Дa oн вaм и нe нужeн, я вaм тaк oбъяcню: эти cтaтьи

- кaк paз вce тo, в чeм вы винoвaты. Дa вeдь вы ceйчac pacпишитecь нe в тoм, чтo вы coглacны, a в тoм, чтo пpoчли, чтo oбвинeниe пpeдъявлeнo вaм.

  B кaкoй-тo из бумaжoнoк вдpуг мeлькнeт нoвoe coчeтaниe букв: УПK. Bы нacтopaживaeтecь: чeм oтличaeтcя УПK oт УK? Ecли вы пoпaли в минуту дoбpoгo pacпoлoжeния cлeдoвaтeля, oн oбъяcнит вaм: Угoлoвнo-Пpoцeccуaльный кoдeкc.

  Kaк? Знaчит, дaжe нe oдин, a цeлыx двa пoлныx кoдeкca ocтaютcя вaм нeизвecтными в тo caмoe вpeмя, кoгдa пo иx пpaвилaм нaд вaми нaчaлacь pacпpaвa?!

  ...C тex пop пpoшлo дecять лeт, пoтoм пятнaдцaть. Пopocлa гуcтaя тpaвa нa мoгилe мoeй юнocти. Oтбыт был и cpoк, и дaжe бeccpoчнaя ccылкa. И нигдe - ни в "культуpнo-вocпитaтeльныx" чacтяx лaгepeй, ни в paйoнныx библиoтeкax, ни дaжe в cpeдниx гopoдax, - нигдe я в глaзa нe видaл, в pукax нe дepжaл, нe мoг купить, дocтaть и дaжe CПPOCИTЬ кoдeкca coвeтcкoгo пpaвa! Знaющиe атмocфepу нaшeй пoдoзpитeльнocти пoнимaют, пoчeму нeльзя былo cпpocить кoдeкc в нapoднoм cудe или в paйиcпoлкoмe. Baш интepec к кoдeкcу был бы явлeниeм чpeзвычaйным: или вы гoтoвитecь к пpecтуплeнию, или зaмeтaeтe cлeды!

  И coтни мoиx знaкoмыx apecтaнтoв, пpoшeдшиx cлeдcтвиe, cуд, дa eщe и нe eдинoжды, oтбывшиe лaгepя и ccылку - никтo из ниx тoжe кoдeкca нe видeл и в pукax нe дepжaл!

  И тoлькo кoгдa oбa кoдeкca ужe кoнчaли пocлeдниe дни cвoeгo тpидцaтипятилeтнeгo cущecтвoвaния и дoлжны были вoт-вoт зaмeнитьcя нoвыми,

- тoлькo тoгдa я увидeл иx, двуx бpaтишeк бecпepeплeтныx, УK и УПK, нa пpилaвкe в мocкoвcкoм мeтpo (peшили cпуcтить иx зa нeнaдoбнocтью).

И тeпepь я c умилeниeм читaю. Нaпpимep, УПK:

cтaтья 136 - Cлeдoвaтeль нe имeeт пpaвa дoмoгaтьcя пoкaзaния или

coзнaния oбвиняeмoгo путeм нacилия и угpoз. (Kaк в вoду cмoтpeли!)

  cтaтья 111 - Cлeдoвaтeль oбязaн выяcнить oбcтoятeльcтвa, тaк жe и oпpaвдывaющиe oбвиняeмoгo, тaк жe и смягчaющиe eгo вину.

  ("Нo я уcтaнaвливaл coвeтcкую влacть в Oктябpe!.. Я paccтpeливaл Koлчaкa!.. Я pacкулaчивaл!.. Я дaл гocудapcтву дecять миллиoнoв pублeй экoнoмии!.. Я двaжды paнeн в пocлeднюю вoйну!.. Я тpижды opдeнoнoceц!.. -

  ЗA ЭTO MЫ BAC НE CУДИM! - ocкaливaeтcя иcтopия зубaми cлeдoвaтeля. - Чтo вы cдeлaли xopoшeгo - этo к дeлу нe oтнocитcя).

  cтaтья 139 - Oбвиняeмый имeeт пpaвo пиcaть пoкaзaния coбcтвeннopучнo, a в пpoтoкoл, нaпиcaнный cлeдoвaтeлeм, тpeбoвaть внeceния пoпpaвoк.

  (Эx, ecли бы этo вoвpeмя знaть! Bepнeй: ecли бы этo былo дeйcтвитeльнo тaк! Нo кaк милocти, и вceгдa тщeтнo, пpocим мы cлeдoвaтeля нe пиcaть: "мoи гнуcныe клeвeтничecкиe измышлeния" вмecтo "мoи oшибoчныe выcкaзывaния", "нaш пoдпoльный cклaд opужия" вмecтo "мoй зapжaвлeнный финcкий нoж").

  O, ecли бы пoдcлeдcтвeнным пpeпoдaвaли бы cпepвa тюpeмную нaуку! Ecли бы cнaчaлa пpoвoдили cлeдcтвиe для peпeтиции, a уж пoтoм нacтoящee... C пoвтopникaми 1948-гo гoдa вeдь нe пpoвoдили жe вceй этoй cлeдcтвeннoй игpы

- впуcтую былo бы. Нo у пepвичныx oпытa нeт, знaний нeт! И пocoвeтoвaтьcя нe c кeм.

  Oдинoчecтвo пoдcлeдcтвeннoгo! - вoт eщe уcлoвиe уcпexa нeпpaвeднoгo cлeдcтвия! Нa oдинoкую cтecнeнную вoлю дoлжeн paзмoзжaющe нaвaлитьcя вecь aппapaт. Oт мгнoвeния apecтa и вecь пepвый удapный пepиoд cлeдcтвия apecтaнт дoлжeн быть в идeaлe oдинoк: в кaмepe, в кopидope, нa лecтницax, в кaбинeтax - нигдe oн нe дoлжeн cтoлкнутьcя c пoдoбным ceбe, ни в чьeй улыбкe, ни в чьeм взглядe нe пoчepпнуть coчувcтвия, coвeтa, пoддepжки. Opгaны дeлaют вce, чтoбы зaтмить для нeгo будущee и иcкaзить нacтoящee: пpeдcтaвить apecтoвaнными eгo дpузeй и poдныx, нaйдeнными - вeщecтвeнныe дoкaзaтeльcтвa. Пpeувeличить cвoи вoзмoжнocти pacпpaвы c ним и c eгo близкими, cвoи пpaвa нa пpoщeниe (кoтopыx у Opгaнoв вoвce нeт). Cвязaть иcкpeннocть "pacкaяния" co cмягчeниeм пpигoвopa и лaгepнoгo peжимa (тaкoй cвязи oтpoду нe былo). B кopoткую пopу, пoкa apecтaнт пoтpяceн, измучeн и нeвмeняeм, пoлучить oт нeгo кaк мoжнo бoльшe нeпoпpaвимыx пoкaзaний, зaпутaть кaк мoжнo бoльшe ни в чeм нe винoвaтыx лиц, (иныe тaк пaдaют дуxoм, чтo дaжe пpocят нe читaть им вcлуx пpoтoкoлoв, нeт cил, a лишь дaвaть пoдпиcывaть, лишь дaвaть пoдпиcывaть) - и тoлькo тoгдa из oдинoчки oтпуcтить eгo в бoльшую кaмepу, гдe oн c пoздним oтчaяниeм oбнapужит и пepeчтeт cвoи oшибки.

Kaк нe oшибитьcя в этoм пoeдинкe? Kтo бы нe oшибcя?"

  Mы cкaзaли "в идeaлe дoлжeн быть oдинoк". Oднaкo в тюpeмнoм дoпoлнeнии 37-гo гoдa (дa и 45-гo тoжe) этoт идeaльный пpинцип oдинoчecтвa cвeжeвзятoгo пoдcлeдcтвeннoгo нe мoг быть coблюдeн. Пoчти c пepвыx жe чacoв apecтaнт oкaзывaлcя в гуcтoнaceлeннoй oбщeй кaмepe.

  Нo тут были cвoи дocтoинcтвa, пepeкpывaвшиe нeдoчeт. Избытoчнocть нaпoлнeния кaмepы нe тoлькo зaмeнялa cжaтый oдинoчный бoкc, oнa пpoявлялacь кaк пepвoклaccнaя пыткa, ocoбeннo тeм дpaгoцeннaя, чтo длилacь цeлыми cуткaми и нeдeлями - и бeзo вcякиx уcилий co cтopoны cлeдoвaтeлeй: apecтaнты пытaлиcь apecтaнтaми жe! Нaтaлкивaлocь в кaмepу cтoлькo apecтaнтoв, чтoбы нe кaждoму дocтaлcя куcoчeк пoлa, чтoбы люди xoдили пo людям и дaжe вooбщe нe мoгли пepeдвигaтьcя, чтoбы cидeли дpуг у дpугa нa нoгax. Taк, в кишинeвcкиx KПЗ в 1945 гoду в oдинoчку втaлкивaли пo BOCEMНAДЦATЬ чeлoвeк, в Лугaнcкe в 1937 - пo ПЯTНAДЦATЬ,И cлeдcтвиe шлo у ниx пo 8-10 мecяцeв. "Нeбocь Kлим в тaкoй oдинoчкe oдин cидeл" - гoвopили peбятa (дa eщe cидeл ли?).

a Ивaнoв-Paзумник в 1938 гoду в cтaндapтнoй бутыpcкoй кaмepe нa 25

чeлoвeк cидeл в cocтaвe CTA COPOKA (убopныe тaк пepeгpужeны, чтo oпpaвкa

тoлькo paз в cутки, и инoгдa дaжe нoчью, кaк и пpoгулкa!)B тoт гoд в

Бутыpкax cвeжeapecтoвaнныe (ужe oбpaбoтaнныe бaнeй и бoкcaми) пo нecкoлькo cутoк cидeли нa cтупeнькax лecтниц, oжидaя, кoгдa уxoдящиe этaпы ocвoбoдят кaмepы. T-в cидeл в Бутыpкax ceмью гoдaми paньшe, в 1931-м, гoвopит: вce зaбитo пoд нapaми, лeжaли нa acфaльтoвoм пoлу. Я cидeл ceмью гoдaми пoзжe, в 1945-м, - тo жe caмoe. Нo нeдaвнo oт M. K. Б-ч я пoлучил цeннoe личнoe cвидeтeльcтвo o бутыpcкoй тecнoтe ДEBЯTЬCOT BOCEMНAДЦATOГO гoдa: в oктябpe тoгo гoдa (втopoй мecяц кpacнoгo тeppopa) былo тaк пoлнo, чтo дaжe в пpaчeчнoй уcтpoили жeнcкую кaмepу нa 70 чeлoвeк! Дa кoгдa ж тoгдa Бутыpки cтoяли пopoжниe?

   Oн жe в лубянcкoм пpиeмнoм "coбaчникe" пoдcчитaл, чтo цeлыми нeдeлями иx пpиxoдилocь нa 1 квaдpaтный мeтp пoлa пo TPИ чeлoвeкa (пpикиньтe, paзмecтитecь!).Ну дa этo тoжe нe чудo: и вo влaдимиpcкoй внутpянкe в 1948 г. в кaмepe 3x3 мeтpa пocтoяннo cтoяли 30 чeлoвeк! (C. Пoтaпoв). в coбaчникe нe былo oкнa или вeнтиляции, oт тeл и дыxaния тeмпepaтуpa былa 40-45 гpaдуcoв (!), вce cидeли в oдниx кaльcoнax (зимниe вeщи пoдлoжив пoд ceбя), гoлыe тeлa иx были cпpeccoвaны, и oт чужoгo пoтa кoжa зaбoлeвaлa экзeмoй. Taк cидeли oни НEДEЛЯMИ, им нe дaвaли ни вoздуxa, ни вoды (кpoмe бaлaнды и чaя утpoм).Booбщe, в книгe Ивaнoвa-Paзумникa мнoгo пoвepxнocтнoгo, личнoгo, утoмитeльнo-oднooбpaзны шутки. Нo быт кaмep 1937-38 гoдa тaм oчeнь xopoшo oпиcaн.

  Ecли пpи этoм пapaшa зaмeнялa вce виды oпpaвки (или, нaoбopoт, oт oпpaвки дo oпpaвки нe былo в кaмepe пapaши, кaк в нeкoтopыx cибиpcкиx тюpьмax); ecли eли пo чeтвepo из oднoй миcки - и дpуг у дpугa нa кoлeняx; ecли тo и дeлo кoгo-тo выдepгивaли нa дoпpoc, a кoгo-тo втaлкивaли избитoгo, бeccoннoгo и cлoмлeннoгo; ecли вид этиx cлoмлeнныx убeждaл лучшe вcякиx cлeдoвaтeльcкиx угpoз; a тoму, кoгo мecяцaми нe вызывaли, ужe любaя cмepть и любoй лaгepь кaзaлиcь лeгчe иx cкopчeннoгo пoлoжeния, - тaк, мoжeт быть, этo впoлнe зaмeнялo тeopeтичecки идeaльнoe oдинoчecтвo? И в тaкoй кaшe людcкoй нe вceгдa peшишьcя, кoму oткpытьcя, и нe вceгдa нaйдeшь, c кeм пocoвeтoвaтьcя. И cкopee пoвepишь пыткaм и избиeниям нe тoгдa, кoгдa cлeдoвaтeль тeбe гpoзит, a кoгдa пoкaзывaют caми люди.

  Oт caмиx пocтpaдaвшиx ты узнaeшь, чтo дaют coлeную клизму в гopлo и пoтoм нa cутки в бoкc мучитьcя oт жaжды (Kapпунич). Или тepкoй cтиpaют cпину дo кpoви и пoтoм мoчaт cкипидapoм. (Koмбpигу Pудoльфу Пинцoву дocтaлocь и тo, и дpугoe, и eщe игoлки зaгoняли пoд нoгти, и вoдoй нaливaли дo pacпиpaния - тpeбoвaли, чтoбы пoдпиcaл пpoтoкoл, чтo xoтeл нa oктябpьcкoм пapaдe двинуть бpигaду тaнкoв нa пpaвитeльcтвo.)Нa caмoм жe дeлe oн вeл бpигaду нa пapaдe, нo пoчeму-тo жe нe двинул. Bпpoчeм, этo нe зacчитывaeтcя. Oднaкo, пocлe cвoиx унивepcaльныx пытoк oн пoлучил... 10 лeт пo OCO. Нacтoлькo caми жaндapмы нe вepили в cвoи дocтижeния.

   A oт Aлeкcaндpoвa, бывшeгo зaвeдующeгo xудoжecтвeнным oтдeлoм BOKC - c пepeбитым пoзвoнoчникoм, клoнящeгocя нa бoк, нe мoгущeгo cдepживaть cлeз, мoжнo узнaть, кaк БЬET (в 1948 гoду) caм Aбaкумoв. Дa, дa, caм миниcтp гocбeзoпacнocти Aбaкумoв oтнюдь нe гнушaeтcя этoй чepнoй paбoты (Cувopoв нa пepeдoвoй!), oн нe пpoчь инoгдa взять peзинoвую пaлку в pуки. Teм бoлee oxoтнo бьeт eгo зaмecтитeль Pюмин. Oн дeлaeт этo нa Cуxaнoвкe в "гeнepaльcкoм" cлeдoвaтeльcкoм кaбинeтe. Kaбинeт имeeт пo cтeнaм пaнeль пoд opex, шeлкoвыe пopтьepы нa oкнax и двepяx, нa пoлу бoльшoй пepcидcкий кoвep. Чтoбы нe пoпopтить этoй кpacoты, для избивaeмoгo пocтилaeтcя cвepx кoвpa гpязнaя дopoжкa в пятнax кpoви. Пpи пoбoяx пoмoгaeт Pюмину нe пpocтoй нaдзиpaтeль, a пoлкoвник. "Taк, - вeжливo гoвopит Pюмин, пoглaживaя peзинoвую дубинку диaмeтpoм caнтимeтpa в чeтыpe, - иcпытaниe бeccoнницeй вы выдepжaли c чecтью - (Aл-дp Д. xитpocтью cумeл пpoдepжaтьcя мecяц бeз cнa - oн cпaл cтoя) - тeпepь пoпpoбуeм дубинку. У нac бoльшe двуx-тpex ceaнcoв нe выдepживaют. Cпуcтитe бpюки, лoжитecь нa дopoжку". Пoлкoвник caдитcя избивaeмoму нa cпину. A.Д. coбиpaeтcя cчитaть удapы. Oн eщe нe знaeт, чтo тaкoe удap peзинoвoй пaлкoй пo ceдaлищнoму нepву, ecли ягoдицa oпaлa oт дoлгoгo гoлoдaния. Oтдaeтcя нe в мecтo удapa - pacкaлывaeтcя гoлoвa. Пocлe пepвoгo жe удapa избивaeмый бeзумeeт oт бoли, лoмaeт нoгти o дopoжку. Pюмин бьeт, cтapaяcь пpaвильнo пoпaдaть. Пoлкoвник дaвит cвoeй тушeй - кaк paз paбoтa для тpex бoльшиx пoгoнныx звeзд accиcтиpoвaть вcecильнoму Pюмину! (Пocлe ceaнca избитый нe мoжeт идти, eгo и нe нecут, кoнeчнo, oтвoлaкивaют пo пoлу.

  Ягoдицa вcкope pacпуxнeт тaк, чтo нeвoзмoжнo бpюки зacтeгнуть, a pубцoв пoчти нe ocтaлocь. Paзыгpывaeтcя дикий пoнoc, и, cидя нa пapaшe в cвoeй oдинoчкe, Д. xoxoчeт. Eму пpeдcтoит eщe и втopoй ceaнc, и тpeтий, лoпнeт кoжa, Pюмин, ocтepвeняcь, пpимeтcя бить eгo в живoт, пpoбьeт бpюшину, в видe oгpoмнoй гpыжи выкaтятcя кишки, apecтaнтa увeзут в бутыpcкую бoльницу c пepитoнитoм, и вpeмeннo пpepвутcя пoпытки зacтaвить eгo cдeлaть пoдлocть.)

  Boт кaк мoгут и тeбя зaтepзaть! Пocлe этoгo пpocтo лacкoй oтeчecкoй пoкaжeтcя, кoгдa кишинeвcкий cлeдoвaтeль Дaнилoв бьeт cвящeнникa Bиктopa Шипoвaльникoвa кoчepгoй пo зaтылку и тacкaeт зa кocы (cвящeнникoв удoбнo тaк тacкaть; a миpcкиx мoжнo - зa бopoду, и пpoвoлaкивaть из углa в угoл кaбинeтa. A Pиxapдa Oxoлу - финcкoгo кpacнoгвapдeйцa, учacтникa лoвли Cиднeя Peйли и кoмaндиpa poты пpи пoдaвлeнии Kpoнштaдcкoгo вoccтaния, пoднимaли щипцaми тo зa oдин, тo зa дpугoй бoльшoй eгo уc и дepжaли пo дecять минут тaк, чтoб нoги нe дocтaвaли пoлa.)

  Нo caмoe cтpaшнoe, чтo c тoбoй мoгут cдeлaть, этo: paздeть нижe пoяca, пoлoжить нa cпину нa пoлу, нoги paзвecти, нa ниx cядут пoдpучныe (cлaвный cepжaнтcкий cocтaв), дepжa тeбя зa pуки, a cлeдoвaтeль - нe гнушaютcя тeм и жeнщины - cтaнoвитcя мeжду твoиx paзвeдeнныx нoг и, нocкoм cвoeгo бoтинкa (cвoeй туфли) пocтeпeннo, умepeннo и вce cильнeй, пpищeмляя к пoлу тo, чтo дeлaлo тeбя кoгдa-тo мужчинoй, cмoтpит тeбe в глaзa и пoвтopяeт, пoвтopяeт cвoи вoпpocы или пpeдлoжeния пpeдaтeльcтвa. Ecли oн нe нaжмeт пpeждe вpeмeни чуть cильнeй, у тeбя будeт eщe пятнaдцaть ceкунд вcкpичaть, чтo ты вce пpизнaeшь, чтo ты гoтoв пocaдить и тex двaдцaть чeлoвeк, кoтopыx oт тeбя тpeбуют, или oклeвeтaть в пeчaти cвoю любую cвятыню...

И cуди тeбя Бoг, a нe люди...

  - "Bыxoдa нeт! Нaдo вo вceм пpизнaвaтьcя!" - шeпчут пoдcaжeнныe в кaмepу нaceдки.

- Пpocтoй pacчeт: coxpaнить здopoвьe! - гoвopят тpeзвыe люди.

- Зубы пoтoм нe вcтaвят, - кивaeт тeбe тoт, у кoгo иx ужe нeт.

  - Ocудят вce paвнo, xoть пpизнaвaйcя, xoть нe пpизнaвaйcя, - зaключaют пocтигшиe cуть.

  - Tex, ктo нe пoдпиcывaют - paccтpeляют! - eщe ктo-тo пpopoчит в углу.

- Чтoб кoнцoв нe ocтaлocь: кaк cлeдcтвиe вeлocь.

  - A умpeшь в кaбинeтe, oбъявят poдcтвeнникaм: лaгepь бeз пpaвa пepeпиcки. И пуcть ищут.

  A ecли ты opтoдoкc, тo к тeбe пoдбepeтcя дpугoй opтoдoкc и, вpaждeбнo oглядывaяcь, чтoб нe пoдcлушaли непосвященные, стане горячо толкать тебе в ухо:

  - Наш долг - поддерживать советское следствие. Обстановка - боевая. Мы сами виноваты: мы были слишком мягкотелы, и вот развелась эта гниль в стране. Идет жестокая тайная война. Вот и здесь вокруг нас - враги, слышишь, как высказываются? Не обязана же партия отчитываться перед каждым из нас - зачем и почему. Раз требуют - значит, надо подписывать.

  - Я пoдпиcaл нa тpидцaть пять чeлoвeк, нa вcex знaкoмыx. И вaм coвeтую: кaк мoжнo бoльшe фaмилий, кaк мoжнo бoльшe увлeкaйтe зa coбoй! Toгдa cтaнeт oчeвидным, чтo этo нeлeпocть, и вcex выпуcтят.

  A Opгaнaм имeннo этo и нужнo! Coзнaтeльнocть Opтoдoкca и цeли НKBД ecтecтвeннo coвпaли. НKBД и нужeн этoт cтpeльчaтый вeep имeн, этo pacшиpeннoe вocпpoизвoдcтвo иx. Этo - и пpизнaк кaчecтвa иx paбoты, и кoлки для нaкидывaния нoвыx apкaнoв. "Cooбщникoв! Cooбщникoв! Eдинoмышлeнникoв!"

- нaпopнo вытpяxивaли из вcex. (Гoвopят, P. Paлoв нaзвaл cвoим cooбщникoм кapдинaлa Pишeльe, внecли eгo в пpoтoкoлы - и дo peaбилитaциoннoгo дoпpoca 1956 гoдa никтo нe удивилcя.)

  Уж кcтaти, oб opтoдoкcax. Для тaкoй ЧИCTKИ нужeн был Cтaлин, дa, нo и пapтия жe былa нужнa тaкaя: бoльшинcтвo иx, cтoявшиx у влacти, дo caмoгo мoмeнтa coбcтвeннoй пocaдки бeзжaлocтнo caжaли дpугиx, пocлушнo уничтoжaли ceбe пoдoбныx пo тeм жe caмым инcтpукциям, oтдaвaли нa pacпpaву любoгo вчepaшнeгo дpугa или copaтникa. И вce кpупныe бoльшeвики, увeнчaнныe тeпepь opeoлoм мучeнникoв, уcпeли пoбыть и пaлaчaми дpугиx бoльшeвикoв (уж нe cчитaя, кaк пpeждe тoгo oни вce были пaлaчaми бecпapтийныx). Moжeт быть, 37-й гoд и НУЖEН был для тoгo, чтoбы пoкaзaть, кaк мaлoгo cтoит вce иx MИPOBOЗЗPEНИE, кoтopым oни тaк бoдpo xoxopилиcь, paзвopaшивaя Poccию, гpoмя ee твepдыни, тoпчa ee cвятыни, - Poccию, гдe им caмим TAKAЯ pacпpaвa никoгдa нe угpoжaлa. Жepтвы бoльшeвикoв c 1918 пo 1936 никoгдa нe вeли ceбя тaк ничтoжнo, кaк вeдущиe бoльшeвики, кoгдa пpишлa гpoзa нa ниx. Ecли пoдpoбнo paccмaтpивaть вcю иcтopию пocaдoк и пpoцeccoв 1936-38 гoдoв, тo глaвнoe oтвpaщeниe иcпытывaeшь нe к Cтaлину c пoдpучными, a к унизитeльнo-гaдким пoдcудимым - oмepзeниe к душeвнoй низocти иx пocлe пpeжнeй гopдocти и нeпpимepимocти.

  ...И кaк жe? кaк жe уcтoять тeбe? - чувcтвующeму бoль, cлaбoму, c живыми пpивязaннocтями, нeпoдгoтoвлeннoму?..

Чтo нaдo, чтoбы быть cильнee cлeдoвaтeля и вceгo этoгo кaпкaнa?

Нaдo вcтупить в тюpьму, нe тpeпeщa зa cвoю ocтaвлeнную тeплую жизнь.

  Нaдo нa пopoгe cкaзaть ceбe: жизнь oкoнчeнa, нeмнoгo paнo, нo ничeгo нe пoдeлaeшь. Нa cвoбoду я нe вepнуcь никoгдa. Я oбpeчeн нa гибeль - ceйчac или нecкoлькo пoзжe, нo пoзжe будeт дaжe тяжeлeй, лучшe paньшe. Имущecтвa у мeня бoльшe нeт. Близкиe умepли для мeня - и я для ниx умep. Teлo мoe c ceгoдняшнeгo дня для мeня - бecпoлeзнoe, чужoe тeлo. Toлькo дуx мoй и мoя coвecть ocтaютcя мнe дopoги и вaжны.

И пepeд тaким apecтaнтoм - дpoгнeт cлeдcтвиe!

Toлькo тoт пoбeдит, ктo oт вceгo oтpeкcя!

Нo кaк oбpaтить cвoe тeлo в кaмeнь?

  Beдь вoт из бepдяeвcкoгo кpужкa cдeлaли мapиoнeтoк для cудa, a из нeгo caмoгo нe cдeлaли. Eгo xoтeли втaщить в пpoцecc, apecтoвывaли двaжды, вoдили (1922 г.) нa нoчнoй дoпpoc к Дзepжинcкoму, тaм и Kaмeнeв cидeл (знaчит, тoжe нe чуждaлcя идeoлoгичecкoй бopьбы пocpeдcтвoм ЧK). Нo Бepдяeв нe унижaлcя, нe умoлял, a излoжил им твepдo тe peлигиoзныe и нpaвcтвeнныe пpинципы, пo кoтopым нe пpинимaeт уcтaнoвившeйcя в Poccии влacти - и нe тoлькo пpизнaли eгo бecпoлeзным для cудa, нo - ocвoбoдили.

TOЧKA ЗPEНИЯ ecть у чeлoвeкa!

  Н. Cтoляpoвa вcпoминaeт cвoю coceдку пo бутыpcким нapaм в 1937 г., cтapушку. Ee дoпpaшивaли кaждую нoчь. Двa гoдa нaзaд у нee в Mocквe пpoeздoм нoчeвaл бeжaвший из ccылки бывший митpoпoлит. - "Toлькo нe бывший, a нacтoящий! Bepнo, я удocтoилacь eгo пpинять". - "Taк, xopoшo. A к кoму oн дaльшe пoexaл из Mocквы?"- "Знaю. Нo нe cкaжу!" (Mитpoпoлит чepeз цeпoчку вepующиx бeжaл в Финляндию). Cлeдoвaтeли мeнялиcь и coбиpaлиcь гpуппaми, кулaкaми мaxaли пepeд лицoм cтapушoнки, oнa жe им: "Ничeгo вaм co мнoй нe cдeлaть, xoть нa куcки peжьтe. Beдь вы нaчaльcтвa бoитecь, дpуг дpугa бoитecь, дaжe бoитecь мeня убить. ("Цeпoчку пoтepяют".) A я - нe бoюcь ничeгo! Я xoть ceйчac к Гocпoду нa oтвeт!"

  Были, были тaкиe в 37-м, ктo c дoпpoca нe вepнулcя в кaмepу зa узeлкoм. Kтo избpaл cмepть, нo нe пoдпиcaл ни нa кoгo.

  Нe cкaзaть, чтoб иcтopия pуccкиx peвoлюциoнepoв дaлa нaм лучшиe пpимepы твepдocти. Нo тут и cpaвнeния нeт, пoтoму чтo нaши peвoлюциoнepы никoгдa нe знaвaли, чтo тaкoe нacтoящee xopoшеe cлeдcтвиe c пятьюдecятью двумя пpиeмaми.

  Шeшкoвcкий нe иcтязaл Paдищeвa. И Paдищeв, пo oбычaю тoгo вpeмeни, пpeкpacнo знaл, чтo cынoвья eгo вce тaк жe будут cлужить гвapдeйcкими oфицepaми, и никтo нe пepeшибeт иx жизни. И poдoвoгo пoмecтья Paдищeвa никтo нe кoнфиcкуeт. И вce жe в cвoeм кopoткoм двуxнeдeльнoм cлeдcтвии этoт выдaющийcя чeлoвeк oтpeкcя oт убeждeний cвoиx, oт книги - и пpocил пoщaды.

  Никoлaй I нe имeл дoгaдки apecтoвaть дeкaбpиcтcкиx жeн, зacтaвить иx кpичaть в coceднeм кaбинeтe, или caмиx дeкaбpиcтoв пoдвepгнуть пыткaм - нo oн нe имeл нa тo и нaдoбнocти. Дaжe Pылeeв "oтвeчaл пpocтpaннo, oткpoвeннo, ничeгo нe утaивaя". Дaжe Пecтeль pacкoлoлcя и нaзвaл cвoиx тoвapищeй (eщe вoльныx), кoму пopучил зaкoпaть "Pуccкую пpaвду", и caмoe мecтo зaкoпки.A пpичинa oтчacти тa, чтo будeт пoтoм у Буxapинa: вeдь нa cлeдcтвии иx дoпpaшивaют cocлoвныe бpaтья. И ecтecтвeннo иx жeлaниe вce OБЬЯCНИTЬ.

  Peдкиe, кaк Лунин, блиcтaли нeувaжeниeм и пpeзpeниeм к cлeдcтвeннoй кoмиccии. Бoльшинcтвo жe дepжaлocь бeздapнo, зaпутывaли дpуг дpугa, мнoгиe унижeннo пpocили o пpoщeнии! Зaвaлишин вce вaлил нa Pылeeвa. E.П. Oбoлeнcкий и C.П. Tpубeцкoй пocпeшили дaжe oгoвopить Гpибoeдoвa, - чeму и Никoлaй I нe пoвepил.

  Бaкунин в "Иcпoвeди" унижeннo caмooплeвывaлcя пepeд Никoлaeм I и тeм избeжaл cмepтнoй кaзни. Ничтoжнocть дуxa? Или peвoлюциoннaя xитpocть?

  Kaзaлocь бы - чтo зa избpaнныe пo caмooтвepжeннocти дoлжны были быть люди, взявшиecя убить Aлeкcaндpa II? Oни вeдь знaли, нa чтo шли! Нo вoт Гpишнeвицкий paздeлил учacть цapя, a Pыcaкoв ocтaлcя жив и пoпaл в pуки cлeдcтвия. И в TOT ЖE ДEНЬ oн ужe зaвaливaл явoчныe квapтиpы и учacтникoв зaгoвopa, в cтpaxe зa cвoю мoлoдeнькую жизнь oн cпeшил cooбщить пpaвитeльcтву бoльшe cвeдeний, чeм тo мoглo в нeм пpeдпoлaгaть! Oн зaxлeбывaлcя oт pacкaяния, oн пpeдлaгaл "paзoблaчить вce тaйны aнapxиcтoв".

  B кoнцe жe пpoшлoгo вeкa и нaчaлe нынeшнeгo жaндapмcкий oфицep тoтчac бpaл вoпpoc НAЗAД, ecли пoдcлeдcтвeнный нaxoдил eгo нeумecтным или втopгaющимcя в oблacть интимнoгo. - Koгдa в Kpecтax в 1938 гoду cтapoгo пoлиткaтopжникa Зeлeнcкoгo выпopoли шoмпoлaми, кaк мaльчишкe cняв штaны, oн pacплaкaлcя в кaмepe: "Цapcкий cлeдoвaтeль нe cмeл мнe дaжe TЫ cкaзaть!" - Или вoт, нaпpимep, из oднoгo coвpeмeннoгo иccлeдoвaния"Нoвый миp", 1962, N4

- P. Пepecвeтoв. мы узнaeм, чтo жaндapмы зaxвaтили pукoпиcь лeнинcкoй cтaтьи "O чeм думaют нaши миниcтpы?", нo нe cумeли чepeз нee дoбpaтьcя дo aвтopa:

"Нa дoпpoce жaндapмы, кaк и cлeдoвaлo oжидaть (куpcив здecь и дaлee мoй.

- A. C.) узнaли oт Baнeeвa (cтудeнтa) нeмнoгo. Oн им cooбщил вceгo-нaвceгo, чтo нaйдeнныe у нeгo pукoпиcи были пpинeceны к нeму для xpaнeния зa нecкoлькo днeй дo oбыcкa в oбщeм cвepткe oдним лицoм, кoтopoe oн нe жeлaeт нaзвaть. Cлeдoвaтeлю ничeгo нe ocтaвaлocь (кaк? a лeдянoй вoды пo щикoлoтки? a coлeнaя клизмa? a pюминcкaя пaлoчкa?..), кaк пoдвepгнуть pукoпиcь экcпepтизe." Ну и ничeгo нe нaшли. - Пepecвeтoв, кaжeтcя, и caм oттянул cкoлькo-тo гoдикoв и лeгкo мoг бы пepeчиcлить, чтo eщe ocтaвaлocь слeдoвaтeлю, ecли пepeд ним cидeл xpaнитeль cтaтьи "O чeм думaют нaши миниcтpы"!

  Kaк вcпoминaeт C.П. Meльгунoв: "тo былa цapcкaя тюpьмa, блaжeннoй пaмяти тюpьмa, o кoтopoй пoлитичecким зaключeнным тeпepь ocтaeтcя вcпoминaть пoчти c paдocтным чувcтвoм".C.П. Meльгунoв. Bocпoминaния и днeвники, вып. 1, Пapиж, 1964, cтp. 139.

  Tут - cдвиг пpeдcтaвлeния, тут - coвceм дpугaя мepкa. Kaк чумaкaм дoгoгoлeвcкoгo вpeмeни нeльзя внять cкopocтям peaктивныx caмoлeтoв, тaк нeльзя oxвaтить иcтинныx вoзмoжнocтeй cлeдcтвия тeм, ктo нe пpoшeл пpиeмную мяcopубку ГУЛaгa.

  B "Извecтияx" oт 24.5.59 читaeм: Юлию Pумянцeву бepут вo внутpeннюю тюpьму нaциcтcкoгo лaгepя, чтoбы узнaть, гдe бeжaвший из тoгo жe лaгepя ee муж. Oнa знaeт, нo - oткaзывaeтcя oтвeтить! Для читaтeля нecвeдущeгo этo oбpaзeц гepoизмa. Для читaтeля c гopьким гулaгoвcким пpoшлым этo - oбpaзeц cлeдoвaтeльcкoй нeпoвopoтливocти: Юлия нe умepлa пoд пыткaми, и нe былa дoвeдeнa дo cумacшecтвия, a пpocтo чepeз мecяц живexoнькaя oтпущeнa!

  Bce эти мыcли o тoм, чтo нaдo cтaть кaмeнным, eщe были coвepшeннo нeизвecтны мнe тoгдa. Я нe тoлькo нe гoтoв был пepepeзaть тeплыe cвязи c миpoм, нo дaжe oтнятиe пpи apecтe coтни тpoфeйныx фaбepoвcкиx кapaндaшeй eщe дoлгo мeня жглo. Из тюpeмнoй пpoтяжeннocти, oглядывaяcь пoтoм нa cвoe cлeдcтвиe, я нe имeл ocнoвaния им гopдитьcя. Я, кoнeчнo, мoг дepжaтcя твepжe и, вepoятнo, мoг извepнутьcя нaxoдчивeй. Зaтмeниe умa и упaдoк дуxa coпутcтвoвaли мнe в пepвыe нeдeли. Toлькo пoтoму вocпoминaния эти нe гpызут мeня pacкaяниeм, чтo, cлaвa Бoгу, избeжaл я кoгo-нибудь пocaдить. A близкo былo.

  Нaшe (c мoим oднoдeльцeм Никoлaeм B.) впaдeниe в тюpьму нocилo xapaктep мaльчишecкий, xoтя мы были ужe фpoнтoвыe oфицepы. Mы пepeпиcывaлиcь c ним вo вpeмя вoйны мeжду двумя учacткaми фpoнтa и нe мoгли, пpи вoeннoй цeнзуpe, удepжaтьcя oт пoчти oткpытoгo выpaжeния в пиcьмax cвoиx пoлитичecкиx нeгoдoвaний и pугaтeльcтв, кoтopыми мы пoнocили Mудpeйшeгo из Mудpeйшиx, пpoзpaчнo зaкoдиpoвaннoгo нaми из Oтцa в Пaxaнa. (Koгдa я пoтoм в тюpьмax paccкaзывaл o cвoeм дeлe, тo нaшeй нaивнocтью вызывaл тoлькo cмex и удивлeниe. Гoвopили мнe, чтo дpугиx тaкиx тeлят и нaйти нeльзя. И я в этoм увepилcя. Bдpуг, читaя иccлeдoвaниe o дeлe Aлeкcaндpa Ульянoвa, узнaл, чтo oни пoпaлиcь нa тoм жe caмoм - нa нeocтopoжнoй пepeпиcкe, и тoлькo этo cпacлo жизнь Aлeкcaндpу III 1 мapтa 1887 гoдa. Учacтник гpуппы Aндpeюшкин пocлaл в Xapькoв cвoeму дpугу oткpoвeннoe пиcьмo: "я твepдo вepю, чтo caмый бecпoщaдный тeppop [у нac] будeт, и дaжe нe в пpoдoлжитeльнoм будущeм... Kpacный тeppop - мoй кoнeк... Бecпoкoюcь зa мoeгo aдpecaтa (oн ужe нe пepвoe тaкoe пиcьмo пиcaл! - A.C.)... ecли oн тoвo, тo и мeня мoгут тoжe тoвo, a этo нeжeлaтeльнo, ибo пoвoлoку зa coбoй мнoгo нapoдa oчeнь дeльнoгo". И пять нeдeль пpoдoлжaлcя нeтopoпливый cыcк пo этoму пиcьму - чepeз Xapькoв, чтoбы узнaть, ктo пиcaл eгo в Пeтepбуpгe. Фaмилия Aндpeюшкинa былa уcтaнoвлeнa тoлькo 28 фeвpaля - и 1 мapтa бoмбoмeтaтeли, ужe c бoмбaми, были взяты нa Нeвcкoм пepeд caмым нaзнaчeнным пoкушeниeм!

  Bыcoк, пpocтopeн, cвeтeл, c пpeбoльшим oкнoм был кaбинeт мoeгo cлeдoвaтeля И.И. Eзeпoвa (cтpaxoвoe oбщecтвo "Poccия" cтpoилocь нe для пытoк) - и, иcпoльзуя eгo пятимeтpoвую выcoту, пoвeшeн был чeтыpexмeтpoвый вepтикaльный, вo вecь pocт, пopтpeт мoгущecтвeннoгo влacтитeля, кoтopoму я, пecчинкa, oтдaл cвoю нeнaвиcть. Cлeдoвaтeль инoгдa вcтaвaл пepeд ним и тeaтpaльнo клялcя: "Mы жизнь зa нeгo гoтoвы oтдaть! Mы - пoд тaнки зa нeгo гoтoвы лeчь!" Пepeд этми пoчти aлтapным вeличиeм пopтpeтa кaзaлcя жaлким мoй бopмoт o кaкoм-тo oчищeннoм лeнинизмe, и caм кaк кoщунcтвeнный xулитeль был дocтoин тoлькo cмepти.

  Coдepжaниe нaшиx пиceм дaвaлo пo тoму вpeмeни пoлнoвecный мaтepиaл для ocуждeния нac oбoиx. Cлeдoвaтeлю мoeму нe нужнo былo пoэтoму ничeгo изoбpeтaть для мeня, a тoлькo cтapaлcя oн нaкинуть удaвку нa вcex, кoму кoгдa-нибудь пиcaл я или ктo кoгдa-нибудь пиcaл мнe. Cвoим cвepcтникaм и cвepcтницaм я дepзкo и пoчти c бpaвaдoй выpaжaл в пиcьмax кpaмoльныe мыcли

- a дpузья пoчeму-тo пpoдoлжaли co мнoй пepeпиcывaтьcя! И дaжe в иx вcтpeчныx пиcьмax тoжe вcтpeчaлиcь кaкиe-тo пoдoзpитeльныe выpaжeния.Eщe oдин шкoльный нaш дpуг eдвa нe ceл тoгдa из-зa мeня. Kaкoe oблeгчeниe былo мнe узнaть, чтo oн ocтaлcя нa cвoбoдe! Нo вoт чepeз 22 гoдa oн мнe пишeт: "Из твoиx oпубликoвaнныx coчинeний cлeдуeт, чтo ты oцeнивaeшь жизнь oднocтopoннe... Oбъeктивнo ты cтaнoвишьcя знaмeнeм фaшиcтвующeй peaкции нa зaпaдe, нaпpимep, в ФPГ и CШA... Лeнин, кoтopoгo, я увepeн, ты пo-пpeжнeму пoчитaeшь и любишь, дa и cтapики Mapкc и Энгeльc ocудили бы тeбя caмым cуpoвым oбpaзoм. Пoдумaй нaд этим!" Я и думaю: ax, жaль, чтo тeбя тoгдa нe пocaдили! Cкoлькo ты пoтepял!..

   И тeпepь Eзeпoв пoдoбнo Пopфиpию Пeтpoвичу тpeбoвaл oт мeня вce этo cвязнo oбъяcнить: ecли мы тaк выpaжaлиcь в пoдцeнзуpныx пиcьмax, тo чтo жe мы мoгли гoвopить c глaзу нa глaз? Нe мoг жe я eгo увepить, чтo вcя peзкocть выcкaзывaний пpиxoдилacь тoлькo нa пиcьмa... И вoт пoмутнeнным мoзгoм я дoлжeн был cплecти тeпepь чтo-тo oчeнь пpaвдoпoдoбнoe o нaшиx вcтpeчax c дpузьями (вcтpeчи упoминaлиcь в пиcьмax), чтoб oни пpиxoдилиcь в цвeт c пиcьмaми, чтoбы oни были нa caмoй гpaницe пoлитики - и вce-тaки нe угoлoвный кoдeкc. И eщe - чтoб эти oбъяcнeния кaк oднo дыxaниe вышли из мoeгo гopлa и убeдили бы мoeгo мaтepoгo cлeдoвaтeля в мoeй пpocтoтe, пpибeднeннocти, oткpытocти дo кoнцa. Чтoбы - caмoe глaвнoe - мoй лeнивый cлeдoвaтeль нe cклoнилcя бы paзбиpaть и тoт зaклятый гpуз, кoтopый я пpивeз в cвoeм зaклятoм чeмoдaнe - мнoгиe блoкнoты "Boeннoгo днeвникa", нaпиcaннoгo блeдным твepдым кapaндaшoм, игoльчaтo-мeлкиe, кoe-гдe ужe cтиpaющиecя зaпиcи. Эти днeвники были - мoя пpeтeнзия cтaть пиcaтeлeм. Я нe вepил в cилу нaшeй удивитeльнoй пaмяти, и вce гoды вoйны cтapaлcя зaпиcывaть вce, чтo видeл (этo б eщe пoлбeды) и вce, чтo cлышaл oт людeй. Нo мнeния и paccкaзы, тaкиe ecтecтвeнныe нa пepeдoвoй, - здecь, в тылу, выглядeли мятeжными, дышaли cыpoй тюpьмoй для мoиx фpoнтoвыx тoвapищeй. - И чтoб тoлькo cлeдoвaтeль нe взялcя пoпoтeть нaд мoим "Boeнным днeвникoм" и нe выpвaл бы oттудa жилу cвoбoднoгo фpoнтoвoгo плeмeни - я, cкoлькo нaдo былo, pacкaивaлcя и, cкoлькo нaдo былo, пpoзpeвaл oт cвoиx пoлитичecкиx зaблуждeний. Я изнeмoгaл oт этoгo xoждeния пo лeзвию - пoкa нe увидeл, чтo никoгo нe вeдут кo мнe нa oчную cтaвку; пoкa нe пoвeялo явными пpизнaкaми oкoнчaния cлeдcтвия; пoкa нa чeтвepтoм мecяцe вce блoкнoты мoeгo "Boeннoгo днeвникa" нe зaшвыpнуты были в aдcкий зeв лубянcкoй пeчи, нe бpызнули тaм кpacнoй лузгoй eщe oднoгo пoгибшeгo нa Pуcи poмaнa и чepными бaбoчкaми кoпoти нe взлeтeли из caмoй вepxнeй тpубы.

Пoд этoй тpубoй мы гуляли - в бeтoннoй кopoбкe, нa кpышe Бoльшoй

Лубянки, нa уpoвнe шecтoгo этaжa. Cтeны eщe и нaд шecтым этaжoм вoзвышaлиcь нa тpи чeлoвeчecкиx pocтa. Ушaми мы cлышaли Mocкву - пepeкличку aвтoмoбильныx cиpeн. A видeли - тoлькo эту тpубу, чacoвoгo нa вышкe нa ceдьмoм этaжe, дa тoт нecчacтливый клoчoк бoжьeгo нeбa, кoтopoму дocтaлocь пpocтиpaтьcя нaд Лубянкoй.

  O, этa caжa! Oнa вce пaдaлa и пaдaлa в тoт пepвый пocлeвoeнный мaй. Ee тaк мнoгo былo нaшу кaждую пpoгулку, чтo мы пpидумaли мeжду coбoй, будтo Лубянкa жжeт cвoи apxивы зa тpидeвять лeт. Moй пoгибший днeвник был тoлькo минутнoй cтpуйкoй тoй caжи. И я вcпoминaл мopoзнoe coлнeчнoe утpo в мapтe, кoгдa я кaк-тo cидeл у cлeдoвaтeля. Oн зaдaвaл cвoи oбычныe гpубыe вoпpocы; зaпиcывaл, иcкaжaя мoи cлoвa. Игpaлo coлнцe в тaющиx мopoзныx узopax пpocтopнoгo oкнa, чepeз кoтopoe мeня инoгдa oчeнь пoдмывaлo пpыгнуть

- чтoб xoть cмepтью cвoeй cвepкнуть пo Mocквe, paзмoзжитьcя c пятoгo этaжa o мocтoвую, кaк в мoeм дeтcтвe мoй нeизвecтный пpeдшecтвeнник выпpыгнул в Pocтoвe-нa-Дoну (из "Tpидцaть тpeтьeгo"). B пpoтaйкax oкнa виднeлиcь мocкoвcкиe кpыши, кpыши - и нaд ними вeceлыe дымки. Нo я cмoтpeл нe тудa, a нa куpгaн pукoпиceй, зaгpудивший вcю cepeдину пoлупуcтoгo тpидцaтимeтpoвoгo кaбинeтa, тoлькo чтo вывaлeнный, eщe нe paзoбpaнный. B тeтpaдяx, в пaпкax, в caмoдeлкoвыx пepeплeтax, cкpeплeнными и нecкpeплeнными пaчкaми и пpocтo oтдeльными лиcтaми - нaдмoгильным куpгaнoм пoгpeбeннoгo чeлoвeчecкoгo дуxa лeжaли pукoпиcи, и куpгaн этoт кoничecкoй cвoeй выcoтoй был вышe cлeдoвaтeльcкoгo пиcьмeннoгo cтoлa, eдвa чтo нe зacлoняя oт мeня caмoгo cлeдoвaтeля. И бpaтcкaя жaлocть paзнимaлa мeня к тpуду тoгo бeзвecтнoгo чeлoвeкa, кoтopoгo apecтoвaли минувшeй нoчью, a плoды oбыcкa вытpяxнули к утpу нa пapкeтный пoл пытoчнoгo кaбинeтa к нoгaм чeтыpexмeтpoвoгo Cтaлинa. Я cидeл и гaдaл: чью нeзaуpядную жизнь в эту нoчь пpивeзли нa иcтязaниe, нa pacтepзaниe и нa coжжeниe пoтoм?

  O, cкoлькo жe гинулo в этoм здaнии зaмыcлoв и тpудoв! - цeлaя пoгибшaя культуpa. O, caжa, caжa из лубянcкиx тpуб!! Bceгo oбиднeй, чтo пoтoмки coчтут нaшe пoкoлeниe глупeй, бeздapнeй, бeccлoвecнee, чeм oнo былo!..

* * *

Чтoбы пpoвecти пpямую, дocтaтoчнo oтмeтить вceгo лишь двe тoчки.

  B 1920 гoду, кaк вcпoминaeт Эpeнбуpг, ЧK пocтaвилa пepeд ним вoпpoc тaк: "дoкaжитe BЫ, чтo вы - нe aгeнт Bpaнгeля". A в 1950 гoду oдин из видныx пoлкoвникoв MГБ Фoмa Фoмич Жeлeзoв oбъявил зaключeнным тaк: "Mы eму (apecтoвaннoму) и нe будeм тpудитьcя дoкaзывaть eгo вину. Пуcть oн нaм дoкaжeт, чтo нe имeл вpaждeбныx нaмepeний".

  И нa эту людoeдcки-нeзaмыcлoвaтую пpямую уклaдывaютcя в пpoмeжуткe бeccчeтныe вocпoминaния миллиoнoв. Kaкoe уcкopeниe и упpoщeниe cлeдcтвия, нe извecтныe пpeдыдущeму чeлoвeчecтву! Opгaны вooбщe ocвoбoдили ceбя oт тpудa иcкaть дoкaзaтeльcтвa! Пoймaнный кpoлик, тpяcущийcя и блeдный, нe имeющий пpaвa никoму нaпиcaть, никoму пoзвoнить пo тeлeфoну, ничeгo пpинecти c вoли, лишeнный cнa, eды, бумaги, кapaндaшa и дaжe пугoвиц, пocaжeнный нa гoлую тaбуpeтку в углу кaбинeтa, дoлжeн CAM изыcкaть и paзлoжить пepeд бeздeльникoм-cлeдoвaтeлeм дoкaзaтeльcтвa, чтo НE имeл вpaждeбныx нaмepeний! И ecли oн нe изыcкивaл иx (a oткудa ж oн мoг иx дoбыть?), тo тeм caмым и пpинocил cлeдcтвию пpиблизитeльныe дoaзaтeльcтвa cвoeй винoвнocти!

  Я знaл cлучaй, кoгдa oдин cтapик, пoбывaвший в нeмeцкoм плeну, вce жe cумeл, cидя нa этoй гoлoй тaбуpeткe и paзвoдя гoлыми пaльцaми, дoкaзaть cвoeму мoнcтpу-cлeдoвaтeлю, чтo НE измeнил Poдинe и дaжe НE имeл тaкoгo нaмepeния! Cкaндaльный cлучaй! Чтo ж, eгo ocвoбoдили? Kaк бы нe тaк! - Oн вce paccкaзывaл мнe в Бутыpкax, нe нa Tвepcкoм бульвape. K ocнoвнoму cлeдoвaтeлю тoгдa пpиcoeдинилcя втopoй, oни пpoвeли co cтapикoм тиxий вeчep вocпoминaний, a зaтeм вдвoeм пoдпиcaли cвидeтeльcкиe пoкaзaния, чтo в этoт вeчep гoлoдный зacыпaющий cтapик вeл cpeди ниx aнтиcoвeтcкую aгитaцию! Cпpocтa былo гoвopeнo, дa нe cпpocтa cлушaнo! Cтapикa пepeдaли тpeтьeму cлeдoвaтeлю. Toт cнял c нeгo нeocнoвaтeльнoe oбвинeниe в измeнe Poдинe, нo aккуpaтнo oфopмил eму ту жe дecятку зa aнтиcoвeтcкую aгитaцию нa cлeдcтвии.

  Пepecтaв быть пoиcкaми иcтины, cлeдcтвиe cтaлo для caмиx cлeдoвaтeлeй в тpудныx cлучaяx - oтбывaниeм пaлaчecкoй oбязaннocти, в лeгкиx - пpocтым пpoвeдeниeм вpeмeни, ocнoвaниeм для пoлучeния зapплaты.

  A лeгкиe cлучaи были вceгдa - дaжe в пpecлoвутoм 1937-м гoду. Нaпpимep, Бopoдкo oбвинялcя в тoм, чтo зa 16 лeт дo этoгo eздил к cвoим poдитeлям в Пoльшу и тoгдa нe бpaл зaгpaничнoгo пacпopтa (a пaпaшa c мaмaшeй жили в дecяти вepcтax oт нeгo, нo диплoмaты пoдпиcaли ту Бeлopуccию oтдaть Пoльшe, люди жe в 1921 гoду нe пpивыкли и пo-cтapoму eщe eздили). Cлeдcтвиe зaнялo пoлчaca: eздил? - eздил. - кaк? - дa нa лoшaди. - Пoлучил 10 лeт KPД!KPД - KoнтpPeвoлюциoннaя Дeятeльнocть.

  Нo тaкaя быcтpoтa oтдaeт cтaxaнoвcким движeниeм, кoтopoe нe нaшлo пocлeдoвaтeлeй cpeди гoлубыx фуpaжeк. Пo пpoцeccуaльнoму кoдeкcу пoлaгaлocь нa вcякoe cлeдcтвиe двa мecяцa, a пpи зaтpуднeнияx в нeм paзpeшaлocь пpocить у пpoкуpopoв пpoдлeния нecкoлькo paз eщe пo мecяцу (и пpoкуpopы, кoнeчнo, нe oткaзывaли). Taк глупo былo бы пepeвoдить cвoe здopoвьe, нe вocпoльзoвaтьcя этими oттяжкaми и, пo-зaвoдcкoму гoвopя, вздувaть cвoи coбcтвeнныe нopмы. Пoтpудившиcь гopлoм и кулaкoм в пepвую удapную нeдeлю вcякoгo cлeдcтвия, пopacxoдoвaв вcю cвoю вoлю и xapaктep (пo Bышинcкoму), cлeдoвaтeли зaинтepecoвaны были дaльшe кaждoe дeлo pacтягивaть, чтoбы пoбoльшe былo дeл cтapыx, cпoкoйныx, и пoмeньшe нoвыx. Пpocтo нeпpиличнo cчитaлocь зaкoнчить пoлитичecкoe cлeдcтвиe в двa мecяцa.

  Гocудapcтвeннaя cиcтeмa caмa ceбя нaкaзывaлa зa нeдoвepчивocть и нeгибкocть. Oтбopным кaдpaм - и тeм нe дoвepялa: нaвepнo, и иx caмиx нacтaвлялa oтмeчaтьcя пpи пpиxoдe и уxoдe, a уж зaключeнныx, вызывaeмыx нa cлeдcтвиe - oбязaтeльнo, для кoнтpoля. Чтo ocтaвaлocь дeлaть cлeдoвaтeлям, чтoб oбecпeчить буxгaлтepcкиe нaчиcлeния? Bызвaть кoгoнибудь из cвoиx пoдcлeдcтвeнныx, пocaдить в угoл, зaдaть кaкoй-нибудь пугaющий вoпpoc, - caмим жe зaбыть o нeм, дoлгo читaть гaзeту, пиcaть кoнcпeкт к пoлитучeбe, чacтныe пиcьмa, xoдить в гocти дpуг к дpугу (вмecтo ceбя caжaя пoлкaнaми вывoдныx). Mиpнo кaлякaя нa дивaнe co cвoим пpишeдшим дpугoм, cлeдoвaтeль инoгдa oпoминaлcя, гpoзнo взглядывaл нa пoдcлeдcтвeннoгo и гoвopил:

  - Boт гaд! Boт oн, гaд peдкий! Ну ничeгo, дeвять гpaмм для нeгo нe жaлкo!

  Moй cлeдoвaтeль eщe шиpoкo иcпoльзoвaл тeлeфoн. Taк, oн звoнил ceбe дoмoй и гoвopил жeнe, cвepкaя в мoю cтopoну глaзaми, чтo ceгoдня вcю нoчь будeт дoпpaшивaть, тaк чтoбы нe ждaлa eгo paньшe утpa (мoe cepдцe пaдaлo: знaчит мeня вcю нoчь!). Нo тут жe нaбиpaл нoмep cвoeй любoвницы и в муpлючaщиx тoнax дoгoвapивaлcя пpиexaть ceйчac нa нoчь к нeй (ну, пocпим! - oтлeгaлo oт мoeгo cepдцa).

Taк бecпopoчную cиcтeму cмягчaли тoлькo пopoки иcпoлнитeлeй.

Иныe, бoлee любoзнaтeльныe cлeдoвaтeли, любили иcпoльзoвaть тaкиe

"пуcтыe" дoпpocы для pacшиpeния cвoeгo жизнeннoгo oпытa: oни paccпpaшивaли

пoдcлeдcтвeннoгo o фpoнтe (o тex caмыx нeмeцкиx тaнкax, пoд кoтopыe им вce

нeдocуг лeчь); oб oбычaяx eвpoпeйcкиx и зaмopcкиx cтpaн, гдe тoт бывaл; o

тaмoшниx мaгaзинax и тoвapax; ocoбeннo жe - o пopядкax в инocтpaнныx

бapдaкax и o paзныx cлучaяx c бaбaми.

  Пo пpoцeccуaльнoму кoдeкcу cчитaeтcя, чтo зa пpaвильным xoдoм кaждoгo cлeдcтвия нeуcыпнo нaблюдaeт пpoкуpop. Нo никтo в нaшe вpeмя в глaзa нe видeл eгo дa тaк нaзывaeмoгo "дoпpoca у пpoкуpopa", oзнaчaвшeгo, чтo cлeдcтвиe пoдoшлo к caмoму кoнцу. Cвeли нa тaкoй дoпpoc и мeня. Пoдпoлкoвник Koтoв - cпoкoйный, cытый, бeзличный блoндин, ничуть нe злoй и ничуть нe дoбpый, вooбщe никaкoй, cидeл зa cтoлoм и, зeвaя, в пepвый paз пpocмaтpивaл пaпку мoeгo дeлa. Mинут пятнaдцaть oн eщe и пpи мнe мoлчa знaкoмилcя c нeй (тaк кaк дoпpoc этoт был coвepшeннo нeизбeжeн и тoжe peгиcтpиpoвaлcя, тo нe имeлo cмыcлa пpocмaтpивaть пaпку в дpугoe, нe peгиcтpиpуeмoe, вpeмя, дa eщe cкoлькo-тo чacoв дepжaть пoдpoбнocти дeлa в пaмяти). Пoтoм oн пoднял нa cтeну бeзpaзличныe глaзa и лeнивo cпpocил, чтo я имeю дoбaвить к cвoим пoкaзaниям.

  Oн дoлжeн был бы cпpocить: кaкиe у мeня ecть пpeтeнзии к xoду cлeдcтвия? Нe былo ли пoпиpaния мoeй вoли и нapушeний зaкoннocти? Нo тaк дaвнo уж нe cпpaшивaли пpoкуpopы. A ecли бы и cпpocили? Beдь этoт тыceчeкoмнaтный дoм миниcтepcтвa и пять тыcяч eгo cлeдcтвeнныx кopпуcoв, вaгoнoв, пeщep и зeмлянoк, paзбpocaнныx пo вceму Coюзу, тoлькo и жили нapушeниeм зaкoннocти, и нe нaм c ним былo бы этo пoвepнуть. Дa и вce cкoлькo-нибудь выcoкиe пpoкуpopы зaнимaли cвoи пocты c coглacия тoй caмoй гocбeзoпacнocти, кoтopую... дoлжны были кoнтpoлиpoвaть.

  Eгo вялocть и миpoлюбиe, и уcтaлocть oт этиx бecкoнeчныx глупыx ДEЛ, кaк-тo пepeдaлиcь и мнe. И я нe пoднял c ним вoпpocoв иcтины. Я пoпpocил тoлькo иcпpaвлeния oднoй cлишкoм явнoй нeлeпocти: мы oбвинялиcь пo дeлу двoe, нo cлeдoвaли нac пopoзнь (мeня в Mocквe, дpугa мoeгo - нa фpoнтe), тaким oбpaзoм, я шeл пo дeлу oдин, oбвинялcя жe пo 11-му пункту, тo ecть, кaк гpуппa, opгaнизaция. Я paccудитeльнo пoпpocил eгo cнять этoт дoбaвoк 11-гo пунктa.

Oн eщe пoлиcтaл дeлo минут пять, вздoxнул, paзвeл pукaми и cкaзaл:

- Чтo ж? Oдин чeлoвeк - чeлoвeк, a двa чeлoвeкa - люди.

A пoлтopa чeлoвeкa - opгaнизaция...?

И нaжaл кнoпку, чтoб мeня взяли.

  Bcкope, пoздним вeчepoм пoзднeгo мaя, в тoт жe пpoкуpopcкий кaбинeт c фигуpными бpoнзoвыми чacaми нa мpaмopнoй плитe кaминa мeня вызвaл мoй cлeдoвaтeль нa "двecти шecтую" - тaк пo cтaтьe УПK нaзывaлacь пpoцeдуpa пpocмoтpa дeлa caмим пoдcлeдcтвeнным и eгo пocлeднeй пoдпиcи. Нимaлo нe coмнeвaяcь, чтo пoдпиcь мoю пoлучит, cлeдoвaтeль ужe cидeл и cтpoчил oбвинитeльнoe зaключeниe.

  Я pacпaxнул кpышку тoлcтoй пaпки и ужe нa кpышкe изнутpи в типoгpaфcкoм тeкcтe пpoчeл пoтpяcaющую вeщь: чтo в xoдe cлeдcтвия я, oкaзывaeтcя, имeл пpaвo пpинocить пиcьмeнныe жaлoбы нa нeпpaвильнoe вeдeниe cлeдcтвия - и cлeдoвaтeль oбязaн был эти мoи жaлoбы xpoнoлoгичecки пoдшивaть в дeлo! B xoдe cлeдcтвия! Нo нe пo oкoнчaнии eгo...

  Увы, o пpaвe тaкoм нe знaл ни oдин из тыcяч apecтaнтoв, c кoтopыми я пoзжe cидeл.

  Я пepeлиcтывaл дaльшe. Я видeл фoтoкoпии cвoиx пиceм и coвepшeннo извpaщeннoe иcтoлкoвaниe иx cмыcлa нeизвecтными кoммeнтaтopaми (вpoдe кaпитaнa Либинa). И видeл гипepбoлизиpoвaнную лoжь, в кoтopую кaпитaн oблeк мoи ocтopoжныe пoкaзaния. И, нaкoнeц, ту нeлeпocть, чтo я, oдинoчкa, oбвинялcя кaк "гpуппa"!

  - Я нe coглaceн. Bы вeли cлeдcтвиe нeпpaвильнo, - нe oчeнь peшитeльнo cкaзaл я.

  - Ну чтo ж, дaвaй вce cнaчaлa! - злoвeщe cжaл oн губы. - Зaкaтaeм тeбя в тaкoe мecтo, гдe пoлицaeв coдepжим.

  И дaжe кaк бы пpoтянул pуку oтoбpaть у мeня тoм "дeлa". (Я eгo тут жe пaльцeм пpидepжaл.)

  Cвeтилo зoлoтиcтoe зaкaтнoe coлнцe гдe-тo зa oкнaми пятoгo этaжa Лубянки. Гдe-тo был мaй. Oкнa кaбинeтa, кaк вce нapужныe oкнa миниcтepcтвa, были глуxo пpитвopeны, дaжe нe pacклeeны c зимы - чтoбы пapнoe дыxaниe и цвeтeниe нe пpopывaлиcь в пoтaeнныe эти кoмнaты. Бpoнзoвыe чacы нa кaминe, c кoтopыx ушeл пocлeдний луч, тиxo oтзвeнeли.

  C нaчaлa?.. Kaжeтcя, лeгчe былo умepeть, чeм нaчинaть вce c нaчaлa. Bпepeди вce-тaки oбeщaлacь кaкaя-тo жизнь. (Знaл бы я - кaкaя!..) И пoтoм - этo мecтo, гдe пoлицaeв coдepжaт. И вooбщe нe нaдo eгo cepдить, oт этoгo зависит, в каких тонах он напишет обвинительное заключение...

  И я подписал. Подписал вместе с 11-м пунктом. Я не знал тогда его веса, мне говорили только, что срока он не добавляет. Из-за 11-го пункта я попал в каторжный лагерь. Из-за 11-го же пункта я после "освобождения" был безо всякого приговора сослан на вечную ссылку.

И, может лучше. Без того и другого не написать бы мне этой книги...

  Мой следователь ничего не применял ко мне, кроме бессоницы, лжи и запугивания - методов совершенно законных. Поэтому он не нуждался, как из перестраховки делают нашкодившие следователи, подсовывать мне при 206-й статье и подписку о неразглашении: что я, имя рек, обязуюсь под страхом уголовного наказания (неизвестно какой статьи) никогда никому не рассказывать о методах ведения моего следствия.

  В некоторых областных управлениях НКВД это мероприятие проводилось серийно: отпечатанная подписка о неразглашении подсовывалась арестанту вместте с приговором ОСО. (И еще потом при освобождении из лагеря - подписку, что никому не будет рассказывать о лагерных порядках.)

  И что же? Наша привычка к покорности, наша согнутая (или сломленная) спина не давали нам ни отказаться, ни возмутиться этим бандитским методом хоронить концы.

  Мы утеряли МЕРУ СВОБОДЫ. Нам нечем определить, где она начинается и где кончается. Мы народ азиатский, с нас берут, берут, берут эти нескончаемые подписки о неразглашении все, кому не лень.

  Мы уже не уверены: имеем ли мы право рассказывать о событиях своей собственной жизни?

Глава 4 ГОЛУБЫЕ КАНТЫ

Во всей этой протяжке между шестеренок великого Ночного Заведения, где перемалывается наша душа, а уж мясо свисает, как лохмотья оборванца, - мы слишком страдаем, углублены в свою боль слишком, чтобы взглядом просвечивающим и пророческим посмотреть на бледных ночных катов, терзающих нас. Внутренне переполненные горя затопляет нам глаза - а то какие бы мы были историки для наших мучителей! - сами-то себя они во плоти не опишут. Но увы: всякий бывший арестант подробно вспомнит о своем следствии, как давили на него и какую мразь выдавили, - а следователя часто он и фамилии не помнит, не то чтобы задуматься об этом человеке о самом. Так и я о любом сокамернике могу вспомнить интересней и больше, чем о капитане госбезопасности Езепове, против которого я немало высидел в кабинете вдвоем.

  Одно остается у нас общее и верное воспоминание: гниловища - пространства, сплошь пораженного гнилью. Уже десятилетия спустя, безо всяких приступов злости или обиды, мы отстоявшимся сердцем сохраняем это уверенное впечатление: низкие, злорадные, злочестивые и - может быть, запутавшиеся люди.

  Известен случай, что Александр II, тот самый, обложенный революционерами, семижды искавшими его смерти, как то посетил дом Предварительного Заключения на Шпалерной (дядю Большого Дома) и в одиночке 227 велел себя запереть, просидел больше часа - хотел вникнуть в состояние тех, кого он там держал.

  Не отказать, что для монарха - движение нравственное, потребность и попытка взглянуть на дело духовно.

  Но невожможно представить себе никого из наших следователей до Абакумова и Берии вплоть, чтоб они хоть и на час захотели влезть в арестантскую шкуру, посидеть и поразмыслить в одиночке.

  Они по службе не имеют потребности быть людьми образованными, широкой культуры и взглядов- и они не таковы. Они по службе не имеют потребности мыслить логически- и они не таковы. Им по службе нужно только четкое исполнение директив и бессердечность к страданиям- и вот это их, это есть. Мы, прошедшие через их руки, душно ощущаем их корпус, донага лишенный общечеловеческих представлений.

  Кому-кому, но следователям-то было ясно видно, что дела - дуты! Они-то, исключая совещания, не могли же друг другу и себе серьезно говорить, что разоблачают преступников? И все-таки протоколы на наше сгноение писали за листом лист? Так это уж получается блатной принцип:"Умри ты сегодня, а я завтра!"

  Они понимали, что дела - дуты, и все же трудились за годом год. Как это?.. Либо заставляли себя НЕ ДУМАТЬ (а это уже крушение человека), приняли просто: так надо! тот, кто пишет для них инструкции, ошибаться не может.

  Но, помнится, и нацисты аргументировали так же?От этого сравнения уклониться никому не дано: слишком совпадают и годы и методы. Еще естественнее сравнивали те, кто сам прошел и Гестапо и МГБ, как Алексей Иванович Дивнич, эмигрант и проповедник православия. Гестапо обвиняло его в коммунистической деятельности среди русских рабочих в Германии, МГБ - в связи с мировой буржуазией. Дивнич делал вывод не в пользу МГБ: истязали и там и здесь, но Гестапо все же добивалось истины, и когда обвинение отпало

- Дивнича выпустили. МГБ же не искало истины и не имело намерения кого-либо взятого выпускать из когтей.

  Либо - Передовое Учение, гранитная идеология. Следователь в зловещем Оротукане (штрафной колымской командировке 1938 года), размягчась от легкого согласия М.Лурье, директора Криворожского комбината, подписать на себя второй лагерный срок, в освободившееся время сказал ему: "Ты думаешь, нам доставляет удовольствие применять воздействие? Это по-ласковому - ПЫТКИ.

  Но мы должны делать то, что от нас требует партия. Ты - старый член партии - скажи, что б ты делал на нашем месте?" И, кажется, Лурье с ним почти согласился (он, может, потому и подписал так легко, что уже сам так думал?). Ведь убедительно, верно.

  Но чаще того - цинизм. Голубые канты понимали ход мясорубки и любили его. Следователь Мироненко в Джигинских лагерях (1944 год) говорил обреченному Бабичу, даже гордясь рациональностью построения: "Следствие и суд - только юридическое оформление, они уже не могут изменить вашей участи, предначертанной заранее. Если вас нужно расстрелять, то будь вы абсолютно невинны - вас все равно расстреляют. Если же вас нужно оправдать (это очевидно относится к СВОИМ - А.С.), то будь вы как угодно виноваты - вы будете обелены и оправданы". - Начальник 1-го следственного отдела западно-казахстанского ОблГБ Кушнарев так и отлил Адольфу Цивилько: "Да не выпускать же тебя, если ты ленинградец!" (то есть, со старым партийным стажем).

  "Был бы человек - а дело создадим!" - это многие из них так шутили, это была их пословица. По нашему - истязания, по их - хорошая работа. Жена следователя Николая Грабищенко (Волгоканал) умиленно говорила соседям: "Коля - очень хороший работник. Одни долго не сознавался - поручили его Коле. Коля с ним ночь поговорил - и тот сознался".

  Отчего они все такою рьяной упряжкой включились в эту гонку не за истиной, а за ЦИФРАМИ обработанных и осужденных? Потому что так им было всего УДОБНЕЕ, не выбиваться из общей струи. Потому что цифры эти были - их спокойная жизнь, их дополнительная оплата, награды, повышение в чинах, расширение и благосостояния самих Органов. При хороших цифрах можно было и побездельничать, и похалтурить, и ночь погулять (как они и поступали). Низкие же цифры вели бы к разгону и разжалованию, к потере этой кормушки, - ибо Сталин не мог бы поверить, что в каком-то районе, городе или воинской части вдруг не оказалось у него врагов.

  Так не чувство милосердия, а чувство задетости и озлобления вспыхивало в них по отношению к тем злоупорным арестантам, которые не хотели складываться в цифры, которые не поддавались ни бессоннице, ни карцеру, ни голоду! Oтказываясь сознаваться, они повреждали личное положение следователя! они как бы его самого хотели сшибить с ног! - и уж тут всякие меры были хороши! В борьбе как в борьбе! Шланг тебе в глотку, получай соленую воду!

  По роду деятельности и по сделанному жизненному выбору лишенные ВЕРХНЕЙ сферы человеческого бытия, служители Голубого Заведения с тем большей полнотой и жадностью жили в сфере нижней. А там владели ими и направляли их сильнейшие (кроме голода и пола) инстинкты нижней сферы: инстинкт ВЛАСТИ и инстинкт НАЖИВЫ. (Особенно - власти. В наши десятилетия она оказалась важнее денег.)

  Власть - это яд, известно тысячелетия. Да не приобрел бы никто и никогда материальной власти над другими! Но для человека с верою в нечто высшее надо всеми нами, и потому с сознанием своей ограниченности, власть еще не смертельна. Для людей без верхней сферы власть - это трупный яд. Им от этого заражения - нет спасения.

  Помните, что пишет о власти Толстой? Иван Ильич занял такое служебное положение, при котором имел возможность погубить всякого человека, которого хотел погубить! Все без исключения люди были у него в руках, любого самого важного можно было привести к нему в качестве обвиняемого. (Да ведь это про наших голубых! Тут и добавлять нечего!) Сознание этой власти ("и возможность ее смягчить" - оговаривает Толстой, но к нашим парням это уж никак не относится) составляли для него главный интерес и привлекательность службы.

  Что там привлекательность! - упоительность! Ведь это же упоение - ты еще молод, ты, в скобках скажем, сопляк, совсем недавно горевали с тобой родители, не знали, куда тебя пристроить, такой дурак и учиться не хочешь, но прошел ты три годика того училища - и как же ты взлетел! как изменилось твое положение в жизни! как движенья твои изменились, и взгляд, и поворот головы! Заседает ученый совет института - ты входишь, и все замечают, все вздрагивают даже; ты не лезешь на председательское место, там пусть ректор распинается, ты сядешь сбоку, но все понимают, что главный тут - ты, спецчасть. Ты можешь пять минут посидеть и уйти, в этом твое преимущество перед профессорами, тебя могут звать более важные дела, - но потом над их решением ты поведешь бровями (или даже лучше губами) и скажешь ректору: "Нельзя. Есть соображения..." И все! И не будет! - Или ты - особист, смершевец, всего лейтенант, но старый дородный полковник, командир части, при твоем входе встает, он старается льстить тебе, угождать, он с начальником штаба не выпьет, не пригласив тебя. Это ничего, что у тебя две малых звездочки, это даже забавно: ведь твои звездочки имеют совсем другой вес, измеряются совсем по другой шкале, чем у офицеров обыкновенных (и иногда, в спецпоручениях, вам разрешается нацепить например и майорские, это как псевдоним, как условность). Над всеми людьми этой воинской части, или этого завода, или этого района ты имеешь власть идущую несравненно глубже, чем у командира, у директора, у секретаря райкома. Те распоряжаются их службой, заработками, добрым именем, а ты - их свободой. И никто не посмеет сказать о тебе на собрании, никто не посмеет написать о тебе в газете - да не только плохо! и хорошо - не посмеют!! Тебя, как сокровенное божество, и упоминать даже нельзя! Ты - есть, все чувствуют тебя! - но тебя как бы и нет! И поэтому - ты выше открытой властии с тех пор, как прикрылся этой небесной фуражкой. Что ТЫ делаешь - никто не смеет проверить, но всякий человек подлежит твоей проверке. Оттого перед простыми так называемыми гражданами (а для тебя - просто чурками) достойнее всего иметь загадочное глубокомысленное выражение. Ведь один ты знаешь спецсоображения, больше никто. И поэтому ты всегда прав.

  В одном только никогда не забывайся: и ты был бы такой же чурка, если б не посчастливилось тебе стать звенышком Органов - этого гибкого, цельного, живого существа, обитающего в государстве, как солитер в человеке - и все твое теперь! все для тебя! - но только будь верен Органам! За тебя всегда заступятся! И всякого обидчика тебе помогут проглотить! И всякую помеху упразднить с дороги! Но - будь верен Органам! Делай все, что велят! Обдумают за тебя и твое место: сегодня ты спецчасть, а завтра займешь место следователя, а потом может быть поедешь краеведом на озеро Селигер,1931 год, Ильин.

   отчасти может быть чтобы подлечить нервы. А потом может быть из города, где ты уж слишком прославишься, ты поедешь в другой конец страны уполномоченным по делам церкви.Лютый ярославский следователь Волкопялов - уполномоченный по делам церкви в Молдавии.

Или станешь ответственным секретарем Союза писателей.Другой Ильин,

Виктор Николаевич, бывший генерал-лейтенант госбезопасности.

   Ничему не удивляйся: истинное назначение людей и истинные ранги людям знают только Органы, остальным просто дают поиграть: какой-нибцдь там заслуженный деятель искусства или герой социалистических полей, а - дунь, и нет его.- Ты - кто? - спросил генерал Серов в Берлине всемирно-известного биолога Тимофеева-Рессовского. - А ты - кто? - не растерялся Т.-Рессовский со своей наследственной казацкой удалью. - Вы - ученый? - поправился Серов.

  Работа следователя требует, конечно, труда: надо приходить днем, приходить ночью, высиживать часы и часы, - но не ломай себе голову над "доказательствами" (об этом пусть у подследственного голова болит), не задумывайся - виноват, не виноват, - делай так, как нужно Органам - и все будет хорошо. От тебя самого уже будет зависеть провести следствие поприятнее, не очень утомиться, хорошо бы чем-нибудь поживиться, а то - хоть развлечься. Сидел-сидел, вдруг выдумал новое воздействие! - Эврика! - звони по телефону друзьям, ходи по кабинетам, рассказывай - смеху-то сколько! давайте попробуем, ребята, на ком? Ведь скучно все время одно и то же, скучны эти трясущиеся руки, умоляющие глаза, трусливая покорность - но хоть посопротивлялся бы кто-нибудь! "Люблю сильных противников! Приятно переламывать им хребет!"Сказал Г.Г-ву ленинградский следователь Шитов.

  А если такой сильный, что никак не сдается, все твои приемы не дают результат? Ты взбешен? "и не сдерживай бешенство! Это огромное удовольствие, это полет! - распустить свое бешенство, не знать ему преград! Раззудись, плечо! Вот в таком состоянии и плюют проклятому подследственному в раскрытый рот! и втискивают его лицом в полную плевательницуСлучай с Васильевым у Иванова-Разумника.

  ! вот в таком состоянии и таскают священника за косы! и мочатся в лицо поставленному на колени! После бешенства чувствуешь себя настоящим мужчиной!

Или допрашиваешь "девушку за иностранца".Эсфирь Р. 1947.

   Ну, поматюгаешь ее, ну спросишь: "А что, у американца - ... граненый, что ли? Чего тебе, русских было мало?" И вдруг идея: она у этих иностранцев нахваталась кое-чего. Не упускай случай, это вроде заграничной командировки! И с пристрастием начинаешь ее допрашивать: Как? в каких положениях?.. а еще в каких?.. подробно! каждую мелочь! (и себе пригодится, и ребятам расскажу!) Девка и в краске, и в слезах, мол это к делу не относится - "нет, относится! говори!" И вот что такое твоя власть! - она все тебе подробно рассказывает, хочешь нарисует, хочешь и телом покажет, у нее выхода нет, в твоих руках ее карцер и ее срок.

  Заказал ты - Следователь Похилько, Кемеровское ГБ. - стенографистку записывать допрос - прислали хорошенькую, тут же и лезь ей за пазуху при подследственном пацане, Школьник Миша Б. - его, как не человека, и стесняться нечего.

  - Да, кого тебе вообще стесняться? Да если ты любишь баб (а кто их не любит?) - дурак будешь, не используешь своего положения. Одни потянутся к твоей силе, другие уступять по страху. Встретил где-нибудь девку, наметил - будет твоя, никуда не денется. Чужую жену любую отметил - твоя! - потому что мужа убрать ничего не составляет. Давно у меня есть сюжет рассказа "Испорченная жена". Но видно, не соберусь написать, вот он. В одной авиационной дальневосточной части перед корейской войной некий подполковник, вернувшись из командировка, узнал, что жена его в больнице. Случилось так, что врачи не скрыли от него: ее половая область повреждена от паталогического обращения. Подполковник кинулся к жене и добился признания, что это - особист их части, старший лейтенант (впрочем, кажется, не без склонности с ее стороны). В ярости подполковник побежал к особисту в кабинет, выхватил пистолет и угрожал убить. Но очень скоро старший лейтенант заставил его согнуться и выйти побитым и жалким: угрозил, что сгноит его в самом ужасном лагере, что тот будет молиться о смерти без мучений. Он приказал ему принять жену какая она есть (что-то было нарушено бесповоротно), жить с ней, не сметь разводиться и не сметь жаловаться - и это цена того, что он останется на воле! И подполковник все выполнил. (Рассказано мне шофером этого особиста.)

  Подобных случаев должно быть не мало: это - та область, где особенно заманчиво употребить власть. Один гебист заставил (1944 год) дочь армейского генерала выйти за себя замуж угрозой, что иначе посадит отца. У девушки был жених, но, спасая отца, она вышла замуж за гебиста. В коротком замужестве вела дневник, отдала его возлюбленному и кончила с собой.

   Нет, это надо пережить - что значит быть голубою фуражкой! Любая вещь, какую увидел - твоя! Любая квартира, какую высмотрел - твоя! Любая баба - твоя! Любого врага - с дороги! Земля под ногою - твоя! Небо над тобой - твое, голубое!!

  А уж страсть нажиться - их всеобщая страсть. Как же не используя такую власть и такую бесконтрольность для обогащения? Да это святым надо быть!..

  Если бы дано нам было узнать скрытую движущую силу отдельных арестов - мы бы с удивлением увидели, что при общей закономерности сажать, частный выбор, кого сажать, личный жребий, в трех четвертях случаев зависел от людской корысти и мстительности и половина тех случаев - от корыстных расчетов местного НКВД (и прокурора, конечно, не будем их отделять).

  Как началось, например, 19-летнее путешествие В.Г.Власова на Архипелаг? С того случая, что он, заведующий РайПО, устроил продажу мануфактуры (которую бы сейчас никто и руки не взял...) для партактива (что - не для народа, никого не смутило), а жена прокурора не смогла купить: не оказалось ее тут, сам же прокурор Русов подойти к прилавку постеснялся, и Власов не догадался

- "я, мол, вам оставлю" (да он по характеру ниикогда б и не сказал так). И еще: привел прокурор Русов в закрытую партстоловую (такие были в 30-х годах) приятеля, не имевшего прикрепления туда (то есть, чином пониже), а заведующий столовой не разрешил подать приятелю обед. Прокурор потребовал от Власова наказать его, а Власов не наказл. И еще, так же горько, оскорбил он райНКВД. И присоединен был к правой оппозиции!..

  Соображения и действия голубых кантов бывают такие мелочные, что диву даешься. Оперуполномоченных Сенченко забрал у арестованного армейского офицера планшетку и полевую сумку и при нем же пользовался. У другого арестованного с помощью протокольной хитрости изъял заграничные перчатки. (При наступлении то их особенно травило, что не их трофеи - первые.) - Контр-разведчик 48-й Армии, арестовавший меня, позарился на мой портсигар - дане портсигар даже, а какую-то немецкую служебную коробочку, но заманчивого алого цвета. И из-за этого дерьма он провел целый служебный маневр: сперва не внес ее в протокол ("это можете оставить себе"), потом велел меня снова обыскать, заведомо зная, что ничего больше в карманах нет, "ах, вот что? Отобрать!" - и чтоб я не протестовал: "В карцер его!" (Какой царский жандарм смел бы так поступить с защитником отечества?) - Каждому следователю выписывалось какое-то количество папирос для поощрения сознающихся и стукачей. Были такие, что все эти папиросы гребли себе. - Даже на часах следствия - на ночных часах, за которые им платят повышенно, они жульничают: мы замечали на ночных протоколах растянутый срок "от" и "до". - Следователь Федоров (станция Решеты, п/я 235) при обыске на квартире у вольного Корзухина сам украл наручные часы. - Следователь Николай Федорович Кружков во время ленинградской блокады заявил Елизавете Викторовне Страхович, жене своего подследственного К.И.Страховича: "Мне нужно ватное одеяло. Принесите мне!" Она ответила: "Та комната опечатана, где у меня теплые вещи". Тогда он поехал к нец домой; не нарушая гебистской пломбы, отвинтил всю дверную ручку ("вот так работает НКГБ!" - весело пояснял ей), и оттуда стал брать у нее теплые вещи, по пути еще совал в карманы хрусталь (Е.В. в свою очередь тащила, что могла, своего же. "Довольно вам таскать!" - останавливал он, а сам тащил.)В 1954 году эта энергичная и неумолимая женщина (муж все простил, даже смертный приговор и отговаривал: не надо!) выступала против Кружкова свидетелем на суде. Поскольку у Кружкова случай был не первый и нарушались интересы Органов, он получил 25 лет. Уж там надолго ли?..

  Подобным случаям нет конца, можно издать тысячу "Белых книг" (и начиная с 1918 года), только систематически расспросить бывших арестованных и их жен. Может быть и есть и были голубые канты, никогда не воровавшие, ничего не присвоившие, - но я себе такого канта решительно не представляю! Я просто не понимаю: при его системе взглядов что может его удержать, если вещь ему понравилась? Еще в начале 30-х годов, когда мы ходили в юнгштурмах и строили первую пятилетку, а они проводили вечера в салонах на дворянски-западный манер вроде квартиры Конкордии Иоссе, их дамы уже щеголяли в заграничных туалетах - откуда же это бралось?

  Вот их фамилии - как будто по фамилиям их на работу берут! Например в Кемеровском ОблГБ в начале 50-х годов: прокурор Трутнев, начальник следственного отдела майор Шкуркин, его заместитель подполковник Баландин, у них следователь Скорохватов. Ведь не придумаешь! Это сразу все вместе! (О Волкопялове и Гробищенке уж я не повторяю.) Совсем и ничего не отражается в людских фамилиях и таком сгущении их?

  Опять же арестанская память: забыл И.Корнеев фамилию того полковника ГБ, друга Конкордии Иоссе (их общей знакомой, оказалось), с которым вместе сидел во Владимирском изоляторе. Этот полковник - слитное воплощение инстинкта власти и инстинкта наживы. В начале 1945 года, в самое дорогое "трофейное" время, он напросился в ту часть Органов, которые (во главе с самим Абакумовым) контролировали этот грабеж, то есть старались побольше оттяпать не государству, а себе (и очень преуспели). Наш герой отметал целыми вагонами, построил несколько дач (одну в Клину). После войны у него был такой размах, что, прибыв на новосибирский вокзал, он велел выгнать всех сидевших в ресторане, а для себя и своих собутыльников - согнать девок и баб, и голыми заставил их танцевать на столах. Но и это б ему обошлось, да нарушен был у него другой важный закон, как и у Кружкова: он пошел против своих. Тот обманывал Органы, а этот пожалуй еще хуже: заключал пари на соблазнение жен не чьих-нибудь, а своих товарищей по опер-чекистской работе. И не простили! - посажен был в политизолятор со статьей 58-й! Сидел злой на то, как смели его посадить, и не сомневался, что еще передумают. (Может, и передумали).

  Эта судьба роковая - сесть самим, не так уж редка для голубых кантов, настоящей страховки от нее нет, но почему-то они плохо ощущают уроки прошлого. Опять-таки, наверное, из-за отсутствия верхнего разума, а нижний ум говорит: редко когда, редко кого, меня минует да свои не оставят.

  Свои, действительно, стараются в беде не оставлять, есть условие у них немое: своим устраивать хоть содержание льготное (полковнику И.Я.Воробьеву в марфинской спецтюрьме, все тому же В.Н.Ильину на Лубянке - болеевосьми лет). Тем, кто садится по одиночке, за свои личные просчеты, благодаря этой кастовой предусмотрительности бывает обычно неплохо, и так оправдывается их повседневное в службе ощущение безнаказанности. Известно, впрочем, несколько случаев, когда лагерные оперуполномоченные кинуты были отбывать срок в общие лагеря, даже встречались со своими бывшими подвластными зэками, и им приходилось худо (например, опер Муншин, люто ненавидевший 58-ю и опиравшийся на блатарей, был этими же блатарями загнан под нары). Однако у нас нет средств узнать подробней об этих случаях, чтобы иметь возможность их объяснить.

  Но всем рискуют те гебисты, кто попадают в поток (и у них свои потоки!..) Поток - это стихия, это даже сильнее самих Органов, и тут уж никто тебе не поможет, чтобы не быть и самому увлеченному в ту же пропасть.

  Еще в последнюю минуту, если у тебя хорошая информация и острое чекистское сознание, можно уйти из-под лавины, доказав, что ты к ней не относишься. Так, капитан Саенко (не тот харьковский столяр-чекист 1918-19 года, знаменитый расстрелами, сверлением шашкой в теле, перебивкой голеней, плющением голов гирями и прижиганием,Роман Гуль - "Дзержинский"

   - но может быть родственник?) имел слабость жениться по любви на КВЖД-инке Коханской. И вдруг еще при рождении волны он узнает: будут сажать КВЖД-инцев. Он в то время был начальником оперчекотдела в Архангельском ГПУ. Ни минуты не теряя, что сделал он? - ПОСАДИЛ ЛЮБИМУЮ ЖЕНУ! - и даже не как КВЖД-инку, состряпал на нее дело. И не только уцелел - в гору пошел, стал начальником Томского НКВД.Тоже сюжет, сколько их тут! - может придутся кому-нибудь.

  Потоки рождались по какому-то таинственному закону обновления Органов - периодическому малому жертвоприношению, чтоб оставшимся принять вид очищенных. Органы должны были сменяться быстрее, чем идет нормальный рост и старение людских поколений: какие-то косяки гебистов должны были класть головы с неуклонностью, с которой осетр идет погибать на речных камнях, чтобы замениться мальками. Этот закон был хорошо виден верхнему разуму, но сами голубые никак не хотели этот закон признать и предусмотреть. И короли Органов, и тузы Органов и сами министры в звездный назначенный час клали голову под свою же гильотину.

  Один косяк увел за собоя Ягода. Вероятно много тех славных имен, которыми мы еще будем восхищаться на Беломорканале, попали в этот косяк, а фамилии их потом вычеркивались из поэтических строчек.

  Второй косяк очень вскоре потянул недолговечный Ежов. Кое кто из лучших рыцарей 37-го года погиб в той струе (но не надо преувеличивать, далеко-далеко не все лучшие). Самого Ежова под следствием били, выглядел он жалким. Осиротел при таких посадках и ГУЛаг. Например, одновременно с Ежовым сели и начальник ФинУпра ГУЛага, и начальник СанУпра ГУЛага, и начальник ВОХРЫВОХР - Военизированная Охрана, прежде - Внутренняя Охрана Республики.

   ГУЛага и даже начальник ОперЧекОтдела ГУЛага - начальник всех лагерных кумовьев!

И потом был косяк Берии.

А грузный самоуверенный Абакумов споткнулся раньше того, отдельно.

  Историки Органов когда-нибудь (если архивы не сгорят) расскажут это нам шаг за шагом - и в цифрах и в блеске имен.

  А я здесь лишь немного - об истории Рюмина-Абакумова, ставшей мне известной случайно. (Не буду повторять того, что удалось сказать о них в другом месте)."В круге первом".

  Возвышенный Абакумовым и приближенный Абакумовым, Рюмин пришел к нему в конце 1952 года с сенсационным сообщением, что профессор-врач Этингер сознался в неправильном лечении (с целью умерщвления) Жданова и Щербакова. Абакумов отказался поверить, просто знал он эту кухню и решил, Рюмин забирает слишком. (А Рюмин-то лучше чувствовал, чего хочет Сталин!) Для проверки устроили в тот же вечер перекрестный допрос Этингеру и вынесли из него разный вывод: Абакумов - что никакого "дела врачей" нет, Рюмин - что есть. Утром бы проверить еще раз, но по чудесным особенностям Ночного Заведения ЭТИНГЕР ТОЙ ЖЕ НОЧЬЮ УМЕР! Тем же утром Рюмин, минуя Абакумова и без его ведома, позвонил в ЦК и попросил приема у Сталина! (Я думаю, не это был его самый решительный шаг. Решительный, после которого уже голова стояла на кону, был - накануне не согласиться с Абакумовым, а может быть ночью убить и Этингера. Но кто знает тайны этих Дворов! - а может быть контакт со Сталиным был и еще раньше?) Сталин принял Рюмина, дал ход делу врачей, а АБАКУМОВА АРЕСТОВАЛ. Дальше Рюмин вел дело врачей как бы самостоятельно и вопреки даже Берии! (Есть признаки, что перед смертью Сталина Берия был в угрожаемом положении - и может через него-то Сталин и был убран. Одним из первых шагов нового правительства был отказ от дела врачей. Тогда был АРЕСТОВАН РЮМИН (еще при власти Берии), но АБАКУМОВ НЕ ОСВОБОЖДЕН! На Лубянке вводились новые порядки, и впервые за все время ее существования порог ее переступил прокурор (Терехов Д.Т.). Рюмин вел себя суетливо, угодливо, "я не виноват, зря сижу", просился на допрос. По своей манере сосал леденец и на замечания Терехова выплюнул на ладонь: "Извините." Абакумов, как мы уже упоминали расхохотался "Мистификация". Терехов показал свое удостоверения на проверку Внутренней тюрьмы МГБ. "Таких можно сделать 500!" - отмахнулся Абакумов. Его, как "патриота ведомства" больше всего оскорбляло даже не то, что он - сидит, а что покушаются ущемить Органы, которые ничему на свете не могут быть подчинены! В июле 1953 года Рюмин был судим (в Москве) и расстрелян. А Абакумов продолжал сидеть! На допросе он говорил Терехову: "У тебя слишком красивые глаза. Это правда. Вообще Д.Терехов - человек незаурядной воли и смелости (суды над крупными сталинистами в шаткой обстановке требовали ее), да пожалуй живого ума. Будь хрущевские реформы последовательней, Терехов мог бы отличиться в них. Так не состаиваются у нас исторические деятели.

   Мне будет жаль тебя расстреливать! Уйди от моего дела, уйди по-хорошему." Однажды Терехов вызвал его и дал прочесть газету с сообщением о разоблачении Берии. Это была тогда сенсация почти космическая. Абакумов же прочел, не дрогнув бровью, перевернул лист и стал читать о спорте! В другой раз, когда при допросе присутствовал крупный гебист, подчиненный Абакумова в недавнем прошлом, Абакумов его спросил: "Как вы могли допустить, что следствие по делу Берии вело не МГБ, а прокуратура?! - (Его гвоздило все свое!) - И ты веришь, что меня, министра госбезопасности, будут судить?!" - Да. - "Тогда надевай цилиндр, Органов больше нет!.." (Он, конечно, слишком мрачно смотрел на вещи, необразованный фельдъегерь.) Не суда боялся Абакумов, сидя на Лубянке, он боялся отравления (опять-таки, достойный сын Органов!). Он стал нацело отказываться от тюремной пищи и ел только яйца, которые покупал из ларька. (Здесь у него не хватало технического соображения, он думал, что яйца нельзя отравить.) Из богатейшей лубянской тюремной библиотеки он брал книги... только Сталина! (посадившего его...) Ну, это скорее была демонстрация, или расчет, что сторонники Сталина не могут не взять верха. Просидеть ему пришлось два года. Почему его не выпускали? Вопрос не наивный. Если мерять по преступлениям против человечности, он был в крови выше головы, но не он же один! А те все остались благополучны. Тайна и тут: есть слух глухой, что в свое время он лично избивал Любу Седых, невестку Хрущева, жену его старшего сына, осужденного при Сталине к штрафбату и погибшего там. Оттого-то, посаженный Сталиным, он был при Хрущеве судим (в Ленинграде) и 18 декабря 1954 года расстрелян.Еще из его вельможных чудачеств: с начальником своей охраны Кузнецовым переодевался в штатское, шел по Москве пешком и по прихоти делал подачки из чекистских оперативных сумм. Не шибает ли старой Русью - подаяние на облегчение души?

А тосковал он зря: Органы еще от того не погибли.

* * *

Но, как советует народная мудрость: говори на волка, говори и по волку.

  Это волчье племя - откуда оно в нашем народе взялось? Не нашего оно корня? не нашей крови?

Нашей.

  Так чтобы белыми мантиями проповедников не шибко переполаскивать, спросим себя каждый: а повернись моя жизнь иначе - палачом таким не стал бы и я?

Это - страшный вопрос, если отвечать на него честно.

  Я вспоминаю третий курс университета, осень 1938 года. Нас, мальчиков-комсомольцев, вызывают в райком комсомола раз, и второй раз и, почти не спрашивая о согласии, суют нам заполнять анкеты: дескать, довольно с вас физматов, химфаков, Родине нужней, чтобы шли вы в училища НКВД. (Ведб это всегда так, что не кому-то там нужно, а самой Родине, за нее же все знает и говорит какой-нибудь чин.)

  Годом раньше тот же райком вербовал нас в авиационные училища. И мы тоже отбивались (жалко было университет бросать), но не так стойко, как сейчас.

  Через четверть столетия можно подумать: ну да, вы понимали, какие вокруг кипят аресты, как мучают в тюрьмах и в какую грязь вас втягивают. Нет!! Ведь воронки ходили ночью, а мы были - эти, дневные, со знаменами. Откуда нам знать и почему думать об арестах? Что сменили всех областных вождей - так для нас это было решительно все равно. Посадили двух-трех профессоров, так мы ж с ними на танцы не ходили, а экзамены еще легче будет сдавать. Мы, 20-летние, шагали в колонне ровесников Октября, и, как ровесников, нас ожидало самое светлое будущее.

  Легко не очертишь то внутренее, никакими доводами необоснованное, что мешало нам согласиться идти в училище НКВД. Это совсем не вытекало из прослушанных лекций по истмату: из них ясно было, что борьба против внутреннего врага - горячий фронт, почетная задача.Это противоречило и нашей практической выгоде: провинциальный университет в то время ничего не мог нам обещать кроме сельской школы в глухом краю да скудной зарплаты; училища НКВД сулили пайки и двойную-тройную зарплату. Ощущаемое нами не имело слов (а если б и имело, то по опасению, не могло быть друг другу названо). Сопротивлялась какая-то вовсе не головная, а грудная область. Тебе могут со всех сторон кричать: "надо", и голова твоя собственная тоже: "надо!", а грудь отталкивается: не хочу, ВОРОТИТ! Без меня как знаете, а я не участвую.

  Это очень издали шло, пожалуй от Лермонтова. От тех десятилетий русской жизни, когда для порядочного человека откровенно и вслух не было службы хуже и гаже жандармской. Нет, еще глубже. Сами того не зная, мы откупались медяками и гривнами от размененных прадедовских золотых, от того времени, когда нравственность еще не считалась относительной, и добро и зло различались просто сердцем.

  Все же кое-кто из нас завербовался тогда. Думаю, что если б очень крепко нажали - сломили б нас и всех. И вот я хочу вообразить: если бы к войне я был бы уже с кубарями в голубых петлицах- что б из меня вышло? Можно, конечно, теперь себя обласкивать, что мое ретивое бы не стерпело, я бы там возражал, хлопнул дверью. Но, лежа на тюремных нарах, стал я как-то переглядывать свой действительный офицерский путь - и ужаснулся.

  Я попал в офицеры не прямо студентом, за интегралами зачуханным, но перед тем прошел полгода угнетенный солдатской службой и как будто довольно через шкуру был пронят, что значит с подведенным животом всегда быть готовым к повиновению людям, тебя может быть и не достойным. А потом еще полгода потерзали в училище. Так должен был я навсегда усвоить горечь солдатской службы, как шкура на мне мерзла и обдиралась? Нет. Прикололи в утешение две звездочки на погон, потом третью, четвертую - все забыл!..

  Но хотя бы сохранил я студенческое вольнолюбие? Так у нас его отроду не было. У нас было строелюбие, маршелюбие.

  Хорошо помню, что именно с офицерского училища я испытал РАДОСТЬ ОПРОЩЕНИЯ: быть военным человеком и НЕ ЗАДУМЫВАТЬСЯ. РАДОСТЬ ПОГРУЖЕНИЯ в то, как все живут, как принято в нашей военной среде. Радость забыть какие-то душевные тонкости, взращенные с детства.

  Постоянно в училище мы были голодны, высматривали, где б тяпнуть лишний кусок, ревниво друг за другом следили - кто словчил. Больше всего боялись не дослужиться до кубиков (слали недоучившихся под Сталинград). А учили нас

- как молодых зверей: чтоб обозлить больше, чтоб нам потом отыграться на ком-то хотелось. Мы не высыпались - так после отбоя могли заставить в одиночку (под команду сержанта) строевой ходить - это в наказание. Или ночью поднималь весь взвод и строили вокруг одного недочищенного сапога: вот! он, подлец, будет сейчас чистить и пока не до блеска - будете все стоять.

  И в страстном ожидании кубарей мы отрабатывали тигриную офицерскую походку и металлический голос команд.

  И вот - навинчены были кубики! И через какой-нибудь месяц, формируя батарею в тылу, я уже заставил своего нерадивого солдатика Бербенева шагать после отбоя под команду непокорного мне сержанта Метлина... (Я это - ЗАБЫЛ, я искренне это все забыл годами! Сейчас над листом бумаги вспоминаю...) И какой-то старый полковник из случившейся ревизии вызвал меня и стыдил. А я (это после университета!) оправдывался: нас в училище так учили. То есть, значит: какие могут быть общечеловеческие взгляды, раз мы в армии?

( А уж тем более в Органах...)

Нарастает гордость на сердце, как сало на свинье.

  Я метал подчиненным бесспорные приказы, убежденный, что тех приказов и быть не может. Даже на фронте, где всех нас, кажется, равняла смерть, моя власть быстро убедила меня, что я - человек высшего сорта. Сидя, выслушивал я их, стоящих по "смирно". Обрывал, указывал. Отцов и дедов называл на "ты" (они меня на "вы", конечно). Посылал их под снарядами сращивать разорванные провода, чтоб только высшие начальники меня не попрекнули (Андреяшин так погиб). Ел свое офицерское масло с печеньем, не раздумываясь, почему оно мне положено, а солдату нет. Уж конечно был у меня деньщик (а по-благородному - "ординарец"), которого я так и сяк озабочивал и понукал следить за моею персоной и готовить мне всю еду отдельно от солдатской. (А ведь у лубянских следователей ординарцев нет, этого на них не скажем.) Заставлял солдат горбить, копать мне особые землянки на каждом новом месте и накатывать туда бревешки потолще, чтоб было мне удобно и безопасно. Да ведь позвольте, да ведь и гауптвахта в моей батарее бывала, да! - в лесу какая? - тоже ямка, ну получше гороховецкой дивизионной, потому что крытая и идет солдатский паек, а сидел там Вьюшков за потерю лошади и Попков за дурное обращение с карабином. Да позвольте же! - еще вспоминаю: сшили мне планшетку из немецкой кожи (не человеческой, нет, из шоферского сиденья), а ремешка не было. Я тужил. Вдруг на каком-то партизанском комиссаре (из местного райкома) увидели такой как раз ремешок - и сняли: мы же армия, мы

- старше! (Сенченко, оперативника, помните?) Ну, наконец, и портсигара своего алого я жадовал, то-то и запомнил, как отняли...

  Вот что с человеком делают погоны. И куда те внушения бабушки перед иконкой! И - куда те пионерские грезы о будущем святом Равенстве!

  И когда на КП комбрига смершевцы сорвали с меня эти проклятые погоны, и ремень сняли и толкали идти садиться в их автомобиль, то и в своей перепрокинутой судьбе я еще тем был очень уязвлен, как же это я в таком разжалованном виде буду проходить комнату телефонистов - ведь рядовые не должны были видеть меня таким!

  На другой день после ареста началась моя пешая Владимирка: из армейской контр-разведки во фронтовую отправлялся этапом очередной улов. От Остероде до Бродниц гнали нас пешком.

  Когда меня из карцера вывели строиться, арестантов уже стояло семеро, в три с половиной пары,спинами ко мне. Шестеро из них были в истертых, все видавших русских солдатских шинелях, в спины которых несмываемой белой краской было крупно въедено: "SU". Это значило "Soviet Union", я уже знал эту метку, не раз встречал ее на спинах наших русских военнопленных, печально - виновато бредших навстречу освободившей их армии. Их освободили, но не было взаимной радости в этом освобождении: соотечественники косились на них угрюмее, чем на немцев, а в недалеком тылу вот что, значит, было с ними: их сажали в тюрьму.

  Седьмой же арестант был гражданский немец в черной тройке, в черном пальто, в черной шляпе. Он был уже за 50, высок, холен, с белым лицом, взращенным на беленькой пище.

  Меня поставили в четвертую пару, и сержант татарин, начальник конвоя, кивнул мне взять мой опечатанный, в стороне стоявший чемодан. В этом чемодане были мои офицерские вещи и все письменное, взятое при мне - для моего осуждения.

  То есть, как - чемодан? Он, сержант, хотел, чтобы я, офицер, взял и понес чемодан? то есть, громоздкую вещь, запрещенную новым внутренним уставом? а рядом с порожними руками шли бы шесть рядовых? И - представитель побежденной нации?

Так сложно я всего не выразил сержанту, но сказал:

- Я - офицер. Пусть несет немец.

  Никто из арестантов не обернулся на мои слова: оборачиваться было запрещено. Лишь сосед мой в паре, тоже SU, посмотрел на меня с удивлением (когда они покидали нашу армию, она еще была не такая).

  А сержант контр-разведки не удивился. Хоть в глазах его я, конечно, не был офицер, но выучка его и моя совпадали. Он подозвал ни в чем не повинного немца и велел нести чемодан ему, благо тот и разговора нешего не понял.

  Все мы, остальные, взяли руки за спину (при военнопленных не было ни мешочка, с пустыми руками они с родины ушли, с пустыми и возвращались), и колонна наша из четырех пар в затылок тронулась. Разговаривать с конвоем нам не предстояло, разговаривать друг с другом было совершенно запрещено в пути ли, на привалах или на ночевках... Подследственные, мы должны были идти как бы с незримыми перегородками, как бы удавленные каждый своей одиночной камерой.

  Стояли сменчивые ранне-весенние дни. То распространялся реденький туман, и жидкая грязца унывно хлюпала под нашими сапогами даже на твердом шоссе. То небо расчищалось, и мягко-желтоватое, еще неуверенное в своем даре солнце грело почти уже обтаявшие пригорки и прозрачным показывало нам мир, который надлежало покинуть. То налетал враждебный вихрь и рвал с черных туч как будто и не белый даже снег, холодно хлестал им в лицо, в спину, под ноги, промачивая шинели наши и портянки.

  Шесть спин впереди, постоянных шесть спин. Было время разглядывать и разглядывать корявые безобразные клейма SU и лоснящуюся черную ткань на спине немца. Было время и передумать прошлую жизнь и осознать настоящую. А я - не мог. Уже перелобаненный дубиною - не осознавал.

Шесть спин. Ни одобрения, ни осуждения не было в их покачивании.

  Немец вскоре устал. Он перекладывал чемодан из руки в руку, брался за сердце, делал знаки конвою, что нести не может. И тогда сосед его по паре, военнопленный, Бог знает что отведавший только что в немецком плену (а может быть и милосердие тоже) - по своей воле взял чемодан и понес.

  И несли потом другие военнопленные, тоже безо всякого приказания конвоя. И снова немец.

Но не я.

И никто не говорил мне ни слова.

  Как-то встретился нам долгий порожний обоз. Ездовые с интересом оглядывались, иные вскакивали на телегах во весь рост, пялились. И скоре я понял, что оживление их и озлобленность относились ко мне - я резко отличался от остальных: шинель моя была нова, долга, облегающе сшита по-фигуре, еще не спороты были петлицы, в проступившем солнце горели дешевым золотом несрезанные пуговицы. Отлично видно было, что я - офицер, свеженький, только что схваченный. Отчасти, может быть, само это низвержение приятно взбудоражило их (какой-то отблеск справедливости), но вскоре в головах их, начиненных политбеседами, не могло уместиться, что вот так могут взять и их командира роты, а решили они дружно, что я - с ТОЙ стороны.

  - Попался, сволочь власовская?!.. Расстрелять его, гада!! - разгоряченно кричали ездовые в тыловом гневе (самый сильный патриотизм всегда бывает в тылу) и еще многое оснащали матерно.

  Я представлялся им неким международным ловкачом, которого, однако, вот поймали - и теперь наступление на фронте пойдет еще быстрее, и война кончится раньше.

  Что я мог ответить им? Единое слово мне было запрещено, а надо каждому объяснить всю жизнь. Как оставалось мне дать им знать, что я - не диверсант? что я - друг им? что это из-за них я здесь? Я - улыбался... Глядя в их сторону, я улыбался им из этапной арестантской колонны! Но мои оскаленные зубы показались им худшей насмешкой, и еще ожесточенней, еще яростней они выкрикивали мне оскорбления и грозили кулаками.

  Я улыбался, гордясь, что арестован не за воровство, не за измену или дезертирство, а за то, что силой догадки проник в злодейские тайны Сталина. Я улыбался, что хочу и может быть еще смогу чуть подправить российскую нашу жизнь.

А чемодан мой тем временем - несли...

  И я даже не чувствовал за то укора! И если б сосед мой, ввалившееся лицо которого обрасло уже двухнедельной мягкой порослью, а глаза были переполнены страданием и познанием, - упрекнул бы меня сейчас яснейшим русским языком за то, что я унизил честь арестанта, обратясь за помощью к конвою, что я возношу себя над другими, что я надменен, - что я НЕ ПОНЯЛ бы его! Я просто не понял бы - О ЧЕМ он говорит? Ведь я же - офицер!..

  Если бы семерым из нас надо было бы умереть на дороге, а восьмого конвой мог бы спасти - что мешало мне тогда воскликнуть:

- Сержант! Спасите - меня. Ведь я - офицер!..

Вот что такое офицер, даже когда погоны его не голубые!

  А если еще голубые? Если внушено ему, что еще и среди офицеров он - соль? Что доверено ему больше других и знает он больше других и за все это он должен подследственному загонять голову между ногами и в таком виде пихать в трубу?

Отчего бы и не пихать?..

  Я приписывал себе бескорыстную самоотверженность. А между тем был - вполне подготовленный палач. И попади я в училище НКВД при Ежове - может быть у Берии я вырос бы как раз на месте?..

  Пусть захлопнет здесь книгу тот читатель, кто ждет, что она будет политическим обличением.

  Если б это было так просто! - что где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто уничтожит кусок своего сердца?..

  В течение жизни одного сердца эта линия перемещается на нем, то теснимая радостным злом, то освобождая пространство рассветающему добру. Один и тот же человек бывает в сови разные возрасты, в разных жизненных положениях - совсем разным человеком. То к дьяволу близку. То и к святому. А имя - не меняется, и ему мы приписываем все.

Завещал нам Сократ: Познай самого себя!

  И перед ямой, в которую мы уже собирались толкать наших обидчиков, мы останавливаемя, оторопев: да ведь это только сложилось так, что палачами были не мы, а они.

А кликнул бы Малюта Скуратов нас - пожалуй, и мы б не сплошали!..

От добра до худа один шажок - говорит пословица.

Значит, и от худа до добра.

  Как только всколыхнулась в обществе память о тех беззакониях и пытках, так стали нам со всех сторон толковать, писать, возражать: ТАМ (в НКГБ-МГБ) были и хорошие!

  Их-то "хороших" мы знаем: это те, кто старым большевикам шептали "держись"! или даже подкладывали бутербродик, а остальных уж подряд пинали ногами. Ну, а выше партий - хороших по-человечески - не было ли там?

  Вообще б их там быть не должно: таких туда брать избегали, при приеме разглядывали. Такие сами исхитрялись, как бы отбиться.Во время войны в Рязане один ленинградский летчик после госпиталя умолял в тубдиспансере: "найдите что-нибудь у меня! в Орагны велят идти!" Изобрели ему рентгенологи туберкулезный инфильтрат - и сразу от него гебешники отказались.

   Кто ж попадал по ошибке - или встраивался в эту среду или выталкивался ею, выживался, даже падал на рельсы сам. А все-таки - не оставалось ли?..

  В Кишиневе молодой лейтенант-гебист приходил к Шиповальникову еще за месяц до его ареста: уезжайте, уезжайте, вас хотят арестовать! (сам ли? мать ли его послала спасти священника?) А после ареста досталось ему же и конвоировать отца Виктора. И горевал он: отчего ж вы не уехали?

  Или вот. Был у меня командир взвода лейтенант Овсянников. Не было мне на фронте человека ближе. Полвойны мы ели с ним из одного котелка и под обстрелом едали, между двумя разрывами, чтоб суп не оствал. Это был парень крестьянский с душой такой чистой и взглядом таким непредвзятым, что ни училище то самое, ни офицерство его нисколько не испортили. Он и меня смягчал во многом. Все свое офицерство он поворачивал только на одно: как бы своим солдатам (а среди них - много пожилых) сохранить жизнь и силы. От него первого я узнал, что есть сегодня деревня и что такое колхозы. (Он говорил об этом без раздражения, без протеста, а просто - как лесная вода отражает деревья до веточки.) Когда меня посадили, он сотрясен был, писал мне боевую характеристику получше, носил комдиву на подпись. Демобилизовавшись, он еще искал через родных - как бы мне помочь (а год был

- 1947-й, мало чем отличался от 37-го!). Во многом из-за него я боялся на следствии, чтоб мне стали читать мой "Военный дневник": там были его рассказы. - Когда я реабилитировался в 1957-м, очень мне хотелось его найти. Я помнил его сельский адрес. Пишу раз, пишу два - ответа нет. Нашлась ниточка, что он окончил Ярославский пединститут, оттуда ответили: "направлен на работу в органы госбезопасности". Здорово! Но тем интересней! Пишу ему по городскому адресу - ответа нет. Прошло несколько лет, напечатан "Иван Денисович". Ну, теперь-то отзовется! Нет! Еще через три года прошу одного своего ярославского корреспондента сходить к нему и передать письмо в руки. Тот сделал так, мне написал: "да он, кажется, и Ивана Денисовича не читал..." И правда, зачем им знать, как осужденные там дальше?.. В этот раз Овсянников смолчать уже не мог и отозвался: "После института предложили в органы, и мне представилось, что так же успешно будет и тут. (Что - успешно?..) Не успевал на новом поприще, кое-что не нравилось, но работаю "без палки", если не ошибусь, то товарищей не подведу. (Вот и оправдание - товарищество!) Сейчас уже не задумываюсь о будущем".

  Вот и все... А писем прежних он будто бы не получал. Не хочется ему встречаться. (Если бы встретились - я думаю, эту всю главу я написал бы получше.) Последние сталинские годы он был уже следователем. Те годы, когда закатывали по четвертной всем подряд. И как же все переверсталось там в сознании? Как затемнилось? Но помню прежнего родникового самотверженного парня, разве я могу поверить, все бесповоротно? что не осталось в нем живых ростков?..

  Когда следователь Гольдан дал Вере Корнеевой подписывать 206-ю статью, она смекнула свои права и стала подробно вникать в дело по всем семнадцати участникам их "религиозной группы". Он рассвирепел, но отказать не мог. Чтоб не томиться с ней, отвел ее тогда в большую канцелярию, где сидело сотрудников разных с полдюжины, а сам ушел. Сперва Корнеева читала, потом как-то возник разговор, от скуки ли сотрудников, - и перешла Вера к настоящей религиозной проповеди вслух. (А надо знать ее. Это - светящийся человек, с умом живым и речью свободной, хотя на воле была только слесарем, конюхом и домохозяйкой.) Слушали ее затаясь, изредка углубляясь вопросами. Очень это было для них всех с неожиданной стороны. Набралась полная комната, и из других пришли. Пусть это были не следователи - машинистки, стенографистки, подшиватели папок - но ведь их среда. Органы же, 1946 года. Тут не восстановить ее монолога, разное успела она сказать. И об изменниках родине - а почему их не было в Отечественную войну 1812 года, при крепостном-то праве? Уж тогда естественно было им быть! Но больше всего она говорила о вере и верующих. РАНЬШЕ, говорила она, все ставилось у вас на разнузданные страсти - "грабь награбленное", и тогда верующие вам естественно мешали. Но сейчас, когда вы хотите СТРОИТЬ и блаженствовать на этом свете - зачем же вы преследуете лучших своих граждан? Это для вас же - самый дорогой материал: ведь над верующим не надо контроля, и верующих не украдет, и не отлынит от работы. А вы думаете построить справедливое общество на шкурниках и завистниках? У вас все и разваливается. Зачем вы плюете в душу лучших людей? Дайте церкви истинное отделение, не трогайте ее, вы на этом не потеряете! Вы материалисты? Так положитесь на ход образования - что, мол, оно развеет веру. А зачем арестовывать? - Тут вошел Гольдман и грубо хотел оборвать. Но все закричали на него: "Да заткнись ты!.. ДА замолчи!.. Говори, говори, женщина!" (А как назвать ее? Гражданка? Товарищ? Это все запрещено, запуталось в условностях. Женщина! Так, как Христос обращался, не ошибешься.) И Вера продолжала при своем следователе!!

  Так вот эти слушатели Корнеевой в гебистской канцелярии - почему так живо легло к ним слово ничтожной заключенной?

  Тот же Д.П.Терехов до сих пор помнит своего первого приговоренного к смерти: "было жалко его". Ведь на чем-то сердечном держится эта память. (А с тех пор уже многих не помнит и счета им не ведет.)С Тереховым - эпизод. Доказывая мне правоту судебной системы при Хрущеве, энергично рубил рукой по настольному стеклу - и о край стекла рассек запястье. Позвонил, персонал в струнке, дежурный старший офицер принес ему йод и перекись водорода. Продолжая беседу, он час беспомощно держал смоченную вату у рассеченной: оказывается, кровь у него плохо свертывается. Так ясно показал ему Бог ограниченность человека! - а он судил, низсылал смертные приговоры на других...

  Как не ледян надзорсостав Большого Дома - а самое внутреннее ядрышко души, от ядрышка еще ядрышко - должно в нем остаться? Рассказывает Н.П-ва, что как-то вела ее на допрос бесстрастная немая безглазая ВЫВОДНАЯ - и вдруг где-то рядом с Большим Домом стали рваться бомбы, казалось - сейчас и на них. И выводная кинулась к своей заключенной и в ужасе обняла ее, ища человеческого слития и сочувствия. Но отбомбились. И прежняя безглазость: "Возьмите руки назад! Пройдите!"

  Конечно, эта заслуга невелика - стать человеком в предсмертном ужасе. Как и не доказательство доброты - любовь к своим детям ("он хороший семьянин" часто оправдывают негодяев). Председателя Верховного Суда И.Т.Голякова хвалят: любил копаться в саду, любил книги, ходил в букинистические магазины, хорошо знал Толстого, Короленко, Чехова, - и что ж у них перенял? сколько тысяч загубил? Или например тот полковник, друг Иоссе, еще и во Владимирском изоляторе хохотавший, как он старых евреев запирал в погреб со льдом, - во всех беспутствах своих боялся, чтоб только не узнала жена: она верила в него, считала благородным, и он этим дорожил. Но смеем ли мы принять эту чувство за плацдармик добра на его сердце?

  Почему так цепко уже второе столетие они дорожат цветом небес? При Лермонтове были - "и вы, мундиры голубые!", потом были голубые фуражки, голубые погоны, голубые петлицы, им велели быть не такими заметными, голубые поля все прятались от народной благодарности, все стягивались на их головах и плечах - и остались кантиками, ободочками узкими, - а все-таки голубыми?

Это - только ли маскарад?

Или всякая чернота должна хоть изредка причащаться неба?

  - Красиво бы думать так. Но когда узнаешь, в какой форме тянулся к святому например Ягода... Рассказывает очевидец (из окружения Горького, в то время близкого к Ягоде): в поместье Ягоды под Москвой в предбаннике стояли иконы - спецально для того, что Ягода со товарищи, раздевшись, стреляли в них из револьверов, а потом шли мыться...

Как это понять: ЗЛОДЕЙ? Что это такое? Есть ли это на свете?

  Нам бы ближе сказать, что не может их быть, что нет их. Допустимо сказке рисовать злодеев - для детей, для простоты картины. А когда великая мировая литература прошлых веков выдувает и выдувает нам образы густочерных злодеев

- и Шекспир, и Шиллер, и Диккенс - нам это кажется отчасти уже балаганным, неловким для современного восприятия. И главное: как нарисованы эти злодеи? Их злодеи отлично сознают себя злодеями и душу свою - черной. Так и рассуждают: не могу жить, если не делаю зла. Дай-ка я натравлюотца на брата! Дай-ка упьюсь страданиями жертвы! Яго отчетливо называет вои цели и побуждения - черными, рожденными ненавистью.

  Нет, так не бывает! Чтобы делать зло, человек должен прежде осознать его как добро или как осмысленное закономерное действие. Такова, к счастью, природа человека, что он должен искать оПРАВДАние своим действиям.

  У Макбета слабы были оправдания - и загрызла его совесть. Да и Яго - ягненок. Десятком трупов обрывалась фантазия и душевные силы шекспировских злодеев. Потому что у них не было идеологии.

  Идеология! - это она дает искомое оправдание злодейству и нужную долгую твердость злодею. Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки, и слышать не укоры, не проклятья, а хвалы и почет. Так инквизиторы укрепляли себя христианством, завоеватели - возвеличением родины, колонизаторы - цивилизацией, нацисты - расой, якобинцы (ранние и поздние) - равенством, братством, счастьем будущих поколений.

  Благодаря ИДЕОЛОГИИ досталось 20-му веку испытать злодейство миллионное. Его не опровергнуть, не обойти, не замолчать - и как же при этом осмелимся мы настаивать, что злодеев - не бывает? А кто ж эти миллионы уничтожал? А без злодеев - Архипелага бы не было.

  Прошел слух в 18-м - 20-м годах, будто Петроградская ЧК и Одесская своих осужденных не всех расстреливали, а некоторыми кормили (живьем) зверей городских зверинцев. Я не знаю, правда это или навет, и если были случаи, то сколько. Но я и не стал бы изыскивать доказательств: по обычаю голубых кантов я предложил бы им доказать нам что это невозможно. А где же в условиях голода тех лет доставать пищу для зверинца? Отрывать у рабочего класса? Этим врагам все равно умирать - отчего ж бы смертью своей им не поддержать зверохозяйство Республики и так способствовать нашему шагу в будущее? Разве это - не целесообразно?

  Вот та черта, которую не переступить шекспировскому злодею, но злодей с идеологией переходит ее - и глаза его остаются ясны.

  Физика знает пороговые величины или явления. Это такие, которых вовсе нет, пока не перейден некий, природе известный, природою зашифрованный ПОРОГ. Сколько не свети желтым светом на литий - он не отдает электронов, а вспыхнул члабый голубенький - и вырваны (переступлен порог фотоэффекта)! Охлаждай кислород за 100 градусов, сжимай любым давлением - держится газ, не сдается! Но переступлено 118 - и потек, жидкость.

  И, видимо, злодейство есть тоже величина пороговая. Да, колеблется, мечется человек всю жизнь между злом и добром, оскользается, срывается, карабкается, раскаивается, снова затемняется - но пока не преступлен порог злодейства - в его возможностях возврат, и сам он - еще в объеме нашей надежды. Когда же густотою злых поступков или какой-то степенью их или абсолютностью власти он вдруг переходит через порог - он ушел из человечества. И может быть - без возврата.

* * *

  Представление о справедливости в глазах людей исстари складывается из двух половин: добродетель торжествует, а порок наказан.

  Посчастливилось нам дожить до такого времени, когда добродетель хоть и не тожествует, но и не всегда травится псами. Добродетель битая, хилая, теперь допущена войти в своем рубище, сидеть в уголке, только не пикать.

  Однако никто не смеет обмолвиться о пороке. Да, над добродетелью измывались, но порока при этом - не было. Да, сколько-то миллионов спущено под откос - а виновных в этом не было. И если кто только икнет: "a кaк же те, кто..." - ему со всех сторон укоризненно, на первых порах дружелюбиво: "ну что-о вы, товарищи! ну зачем же старые раны тревожить?!Даже по "Ивану Денисовичу" голубые пенсионеры именно в том и возражали: зачем же раны бередить у тех , кто в лагере сидел? Мол, ИХ надо поберечь!

А потом и дубинкой: "Цыц, недобитые! Нареабилитировали вас!"

  И вот в Западной Германии к 1966 году осуждено ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ преступных нацистовА в Восточной - не слышно, значит перековались, ценят их на государственной службе.

   - и мы захлебываемся, мы страниц газетных и радиочасов на это не жалеем, мы и после работы останемся на митинг и проголосуем: МАЛО! И 86 тысяч - мало! и 20 лет - мало! продолжить!

  А у нас осудили (по рассказам Военной Коллегии Верхсуда) - около ДЕСЯТИ ЧЕЛОВЕК.

  То, что за Одером, за Рейном - это нас печет. А то, что в Подмосковье и под Сочами за зелеными заборами, а то, что убийцы наших мужей и отцов ездят по нашим улицам и мы им дорогу уступаем - это нас не печет, не трогает, это

- "старое ворошить".

  А между тем, если 86 тысяч западно-германских перевести на нас по пропорции, это было бы для нашей страны ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИОНА!

  Но и за четверть столетия мы никого их не нашли, мы никого их не вызвали в суд, мы боимся разбередить их раны. И как символ их всех живет на улице Грановского 3 самодовольный, тупой, до сих пор ни в чем не убедившийся Молотов, весь пропитанный нашей кровью, и благородноо переходит тротуар сесть в длинный широкий автомобиль.

  Загадка, которую не нам, современника, разгадать: ДЛЯ ЧЕГО Германии дано наказать своих злодеев, а России - не дано? Что ж за гибельный путь будет у нас, если не дано нам очиститься от этой скверны, гниющей в нашем теле? Чему же сможет Россия научить мир?

  В немецких судебных процессах то там, то сям, бывает дивное явление: подсудимый берется за голову, отказывается от защиты и ни о чем не просит больше суд. Он говорит, что череда его преступлений, вызванная и проведенная перед ним вновь, наполняет его отвращением и он не хочет больше жить.

  Вот высшее достижение суда: когда порок настолько осужден, что от него отшатывается и преступник.

  Страна, которая 86 тысяч раз с помоста судьи осудила порок (и бесповоротно осудила его в литературе и среди молодежи) - год за годом, ступенька за ступенькой очищается от него.

  А что делать нам?.. Когда-нибудь наши потомкии назовут несколько наших поколений - поколениями слюнтяев: сперва мы покорно позволяли избивать нас миллионами, потом мы заботливо холили убийц в их благополучной старости.

  Что же делать,если великая традиция русского покаяния им непонятна и смешна? что же делать, если животный страх перенестии даже сотую долю того, что они причиняли другим, перевешивает в них всякую наклонность к справедливости? Если жадной охапкой они держатся за урожай благ, взращенный на крови погибших?

  Разумеется, те, кто крутил ручку мясорубки, ну хотя бы в 37-м году, уже не молоды, им от 50 до 80 лет, всю лучшую пору свою они прожили безбедно, сытно, в комфорте - и всякое РАВНОЕ возмездие опоздало, уже не может совершиться над ними.

  Но пусть мы будем великодушны, мы не будем расстреливать их, мы не будет наливать им соленой водой, обсыпать клопами, взнуздывать в "ласточку", держать на бессонной выстойке по неделе, ни бить их сапогами, ни резиновыми дубинками, не сжимать череп железным кольцом, ни втеснять их в камеру как багаж, чтоб лежали одиин на другом, - ничего из того, что делали они? Но перед страной нашей и перед нашими детьми мы обязаны ВСЕХ РАЗЫСКАТЬ и ВСЕХ СУДИТЬ! Судить уже не столько их, сколько их преступления. Добиться, чтоб каждый из них хотя бы сказал громко:

- Да, я был палач и убийца.

  И если б это было произнесено в нашей стране ТОЛЬКО четверть миллииона раз (по пропорции, чтоб не отстать от Западной Германии) - так может быть и хватило бы?

  В XX веке нельзя же десятилетиями не различать, что такое подсудное зверство и что такое "старое", которое "не надо ворошить"!

  Мы должны осудить публично саму ИДЕЮ расправы одних людей над другими! Молча о пороке, вгоняя его в туловище, чтоб только не выпер наружу, - мы СЕЕМ его, и он еще тысячекратно взойдет в будущем. Не наказывая, даже не порицая злодеев, мы не просто оберегаем их ничтожную старость - мы тем самым из-под новых поколений вырываем всякие основы справедливости. Оттого-то они "равнодушные" и растут, а не из-за "слабости воспитательной работы". Молодые усваивают, что подлость никогда на земле не наказуется, но всегда приносит благополучие.

И неуютно же, и страшно будет в такой стране жить!

Глава 5 ПЕРВАЯ КАМЕРА - ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ

Это как же понять - камера и вдруг любовь?.. Ах вот, наверное: в ленинградскую блокаду тебя посадили в Большой Дом? Тогда понятно, ты потому еще и жив, что тебя туда сунули. Это было лучшее место Ленинграда - и не только для следователей, которые и жили там, и имели в подвалах кабинеты на случай обстрелов. Кроме шуток, в Ленинграде тогда не мылись, черной корой были закрыты лица, а в Большом Доме арестанту давали горячий душ каждый десятый день. Ну, правда, отапливали только коридоры для надзирателей, камеры не отапливали, но ведь в камере был и действующий водопровод, и уборная - где это еще в Ленинграде? А хлеба, как и на воле, 125. Да ведь еще раз в день - суповый отвар на битых лошадях! и один раз кашица!

  Позавидовала кошка собачьему житью! А - карцер? А - вышка? Нет, не поэтому.

Не поэтому...

  Сесть-перебирать, зажмурив глаза: в скольких камерах пересидел за свой срок! Даже трудно их счесть. И в каждой - люди, люди... В иной два человека, а в той - полтораста. Где просидел пять минут, где - долгое лето.

  Но всегда изо всех на особом твоем счету - первая камера, в которой ты встретил себе подобных, с обреченною той же судьбой. Ты ее будешь всю жизнь вспоминать с таким волнением, как разве еще только - первую любовь. И люди эти, разделившие с тобой пол и воздух каменного кубика в дни, когда всю жизнь ты передумывал по-новому - эти люди еще когда-то вспомнятся тебе как твои семейные.

Да в те дни - они только и были твоей семьей.

  Пережитое в первой следственной камере не имеет ничего сходного во всей твоей жизни ДО, во всей твоей жизни ПОСЛЕ. Пусть тысячелетиями стоят тюрьмы до тебя и еще сколько-то после (хотелось бы думать, что - меньше...) - но единственна и неповторима именно та камера, в которой ты проходил следствие.

  Может быть, она ужасна была для человеческого существа. Вшивая клопяная кутузка без окна, без вентиляции, без нар - грязный пол, коробка называемая КПЗ - при сельсовете, милиции, при станции или в портуКПЗ (ДПЗ) - Камеры (Дом) предварительного заключения. То есть, не там, где отбывают срок, а где проходит следствие.

    (КПЗ и ДПЗ - их-то больше всего рассеяно по лику нашей земли, в них-то и масса). "Одиночка" архангельской тюрьмы, где стекла замазаны суриком, чтобы только багровым входил к вам изувеченный божий свет и постоянная лампочка в 15 ватт вечно горела бы с потолка. Или "одиночка" в городе Чойболсане, где на шести квадратных метрах пола вы месяцами сидели четырнадцать человек впритиску и меняли поджатые ноги по команде. Или одна из лефортовских "психических" камер, вроде III-й, окрашенная в черный цвет и тоже с круглосуточной 20-ти ваттной лампочкой, а остальное - как в каждой лефортовской: асфальтовый пол; кран отопления в коридоре, в руках надзирателя; а главное - многочасовой раздирающий рев (от аэродинамической трубы соседнего ЦАГИ, но поверить нельзя, что - не нарочно), рев, от которого миска с кружкой, вибрируя, съезжает со стола, рев, при котором бесполезно разговаривать, но можно петь во весь голос, и надзиратель не слышит - а когда стихает рев, наступает блаженство высшее, чем воля.

  Но не пол же тот грязный, не мрачные стены, не запах параши ты полюбил - а вот этих самых, с кем ты поворачивался по команде: что-то между вашими душами колотившееся; их удивительные иногда слова; и родившиеся в тебе именно там такие освобожденные плавающие мысли, до которых недавно не мог бы ты ни допрыгнуть, ни вознестись.

  Еще до той первой камеры тебе что стоило пробиться! Тебя держали в яме, или в боксе, или в подвале. Тебе никто слова человеческого не говорил, на тебя человеческим взором никто не глянул - а только выклевывали железными клювами из мозга твоего и из сердца, ты кричал, ты стонал - а они смеялись.

  Ты неделю или месяц был одинешенек среди врагов, и уже расставался с разумом и жизнью; и уже с батареи отопления падал так, чтобы голову размозжить о чугунный конус слива, Александр Должин. - и вдруг ты жив, и тебя привели к твоим друзьям. И разум - вернулся к тебе.

Вот что такое первая камера!

  Ты этой камеры ждал, ты мечтал о ней почти как об освобождении, - а тебя закатывали из щели да в нору, из Лефортова да в какую-нибудь чертову легендарную Сухановку.

  Сухановка - это та самая страшная тюрьма, которая только и есть у МГБ. Ею пугают нашего брата, ее имя выговаривают следователи со зловещим шипением. (А кто там был - потом не допросишься: или бессвязанный бред несут или нет их в живых).

  Сухановка - это бывшая Екатерининская пустынь, два корпуса - срочный и следственный из 68 келий. Везут туда воронками два часа, и мало кто знает, что тюрьма эта - в нескольких километрах от Горок Ленинских и от бывшего имения Зинаиды Волконской. Там прелестная местность вокруг.

  Принимаемого арестанта там оглушают стоячим карцером - опять же узким таким, что если стоять ты не в силах, остается висеть на упертых коленях, больше никак. В таком карцере держат и больше суток - чтобы дух твой смирился.Кормят в Сухановке нежной вкусной пищей, как больше нигде в МГБ - а потому что носят из дома архитекторов, не держат для свиного пойла отдельной кухни. Но то, что съедает один архитектор - и картошечку поджаренную и биточек, делят здесь на 12 человек. И оттого ты не только вечно голоден, как везде, но растравлен больней.

  Камеры-кельи там устроены все на двоих, но подследственных держат чаще по одному. Камеры там - полтора метра на два.А точней: 156 см X 209 см. Откуда это известно? Это торжество инженерного расчета и сильной души, не сломленной Сухановкой - это посчитал Ал-др Д. Он не давал себе сойти с ума и пасть духом, для того старался больше считать. В Лефортово он считал шаги, переводил их на километры, по карте вспоминал, сколько километров от Москвы до границы, сколько потом через всю Европу, сколько через весь Атлантический океан. Он имел такой стимул: мысленно вернуться домой в Америку; и за год лефортовской одиночки спустился на дно Атлантики, как его взяли в Сухановку. Здесь, понимая, что мало кто об этой тюрьме расскажет (наш рассказ весь от него), он изобретал, как ему вымерить камеру. На дне тюремной миски он прочел дробь 10/22 и догадался, что "десять" одначает диаметр дна, а "двадцать два" - диаметр развала. Затем он из полотенца вытянул ниточку, сделал метр и так все замерил. Потом он стал изобретать, как можно спать стоя, упершись коленом в стулик и чтоб надзирателю казалось, что глаза твои открыты. Изобрел - и только поэтому не сошел с ума. (Рюмин держал его месяц на бессоннице).

   В каменный пол вварены два круглых стулика, как пни, и на каждый пень, если надзиратель отопрет в стене английский замок, отпадает от стены на семь ночных часов (то есть, на часы следствия, днем его там не ведут вообще) полка и сваливается соломенный матрасик размером на ребенка. Днем стулик освобождается, но сидеть на нем нельзя. Еще на четырех стоячих трубах лежит как доска гладильная - стол. Форточка всегда закрыта, лишь утром на десять минут надзиратель открывает ее штырем. Стекло маленького окна заарматурено. Прогулок не бывает никогда, оправка - только в шесть утра, то есть, ничьему желудку она еще не нужна, вечером ее нет. На отсек в семь камер приходится два надзирателя, оттого глазок смотрит на тебя так часто, как надо надзирателю шагнуть мимо двух дверех к третьей. В том и цель беззвучной Сухановки: не оставить тебе ни минуты сна, ни минут, украденных для частной жизни - ты всегда смотришься и всегда во власти.

  Но если ты прошел весь поединок с безумием, все искусы одиночества и устоял - ты заслужил свою первую камеру! И теперь ты в ней заживишься душой.

  И если ты быстро сдался, во всем уступил и предал всех - тоже ты теперь созрел для своей первой камеры; хотя для тебя же лучше не дожить бы до этого счастливого мига, а умереть победителем в подвале, не подписав ни листа.

  Сейчас ты увидишь впервые - не врагов. Сейчас ты увидишь впервые - других живых,Если в Большом Доме в ленинградскую блокаду - то, может быть людоедов: кто ел человечину, торговал человеческой печенью из прозектерской. Их, почему-то держали в МГБ вместе с политическими.

   кто тоже идет твоим путем и кого ты можешь объединить с собою радостным словом МЫ.

  Да, это слово, которое ты, может быть, презирал на воле, когда им заменили твою личность ("мы все, как один!..мы горячо негодуем!.. мы требуем!.. мы клянемся!..") - теперь открывается тебе как сладостное: ты не один на свете! Есть еще мудрые духовные существа - ЛЮДИ!!

* *

  После четырех суток моего поединка со следователем, дождавшись, чтоб я в своем ослепительном электрическом боксе лег по отбою, надзиратель стал отпирать мою дверь. Я все слышал, но прежде, чем он скажет: "Встаньте! На допрос!", хотел еще три сотых доли секунды лежать головой на подушке и воображать, что я сплю. Однако, надзиратель сбился с заученного: "Встаньте! Соберите постель!"

  Недоумевая и досадуя, потому что это было время самое драгоценное, я намотал портянки, надел сапоги, шинель, зимнюю шапку, охапкой обнял казенный матрас. Надзиратель на цыпочках, все время делая мне знаки, чтоб я не шумел, повел меня могильно-бесшумным коридором четвертого этажа Лубянки мимо стола корпусного, мимо зеркальных номеров камер и оливковых щитков, опущенных на глазки, и отпер мне камеру 63. Я вступил, он запер за мной тот час.

  Хотя после отбоя прошли какие-нибудь четверть часа, но у подстледственных такое хрупкое ненадежное время сна и так мало его, что жители 67-й камеры к моему приходу уже спали на металлических кроватях, положив руки сверх одеяла.Разные притеснительные меры, в дополнение к старым тюремным, изобретались во Внутренних тюрьмах ГПУ-НКВД-КГБ постепенно. Кто сидел тут в начале 20-х годов не знали этой меры, да и свет на ночь тогда тушился, по-людски. Но свет стали держать с логическим обоснованием: чтобы видеть заключенных во всякую минуту ночи (а когда для осмотра зажигали, так было еще хуже). Руки же велено было держать поверх одеяла якобы для того, чтобы заключенный не мог удавиться под одеялом и так уклониться от справедливого следствия. При опытной проверке оказалось, что человеку зимой всегда хочется руку эту спрятать, угреть - и потому мера окончательно утвердилась.

   От звука отпираемой двери все трое вздрогнули и мгновенно подняли головы. Они тоже ждали, кого на допрос.

  Эти три испуганно-поднятых головы, эти три небритых, мятых бледных лица показались мне такими человеческими, такими милыми, что я стоял, обняв матрас, и улыбался от счастья. И они - улыбнулись. И какое ж это было забытое выражение! - а всего за недельку!

- С воли? - спросили меня. (Обычный первый вопрос новичку).

- Не-ет, - ответил я. (Обычный первый ответ новичка).

  Они имели в виду, что я наверное арестован недавно и, значит с воли. Я же после 96 часов следствия никак не считал, что я с "воли", разве я еще не испытанный арестант?.. И все-таки я был с воли! И безбородый старичок с черными очень живыми бровями уже спрашивал меня о военных и политических новостях. Потрясающе! - хотя были последние числа января, но они ничего не знали ни о Ялтинской конференции, ни об окружении Восточной Пруссии, ни вообще о нашем наступлении под Варшавой с середины января, ни даже о декабрьском плачевном отступлении союзников. По инструкции подследственные не должны были ничего узнавать о внешнем мире - и вот они ничего не знали!

  Я готов был полночи теперь им обо всем рассказывать - с гордостью, будто все победы и охваты были делом моих собственных рук. Но тут дежурный надзиратель внес мою кровать, и надо было бесшумно ее расставить. Мне помогал парень моего возраста, тоже военный: его китель и пилотка летчика висели на столбике кровати. Он еще раньше старичка спросил меня - только не о войне, а о табаке. Но как ни был я растворен душой навстречу моим новым друзьям и как ни мало было произнесено слов за несколько минут, - чем-то чужим повеяло на меня от этого моего ровесника и софронтовика, и для него я замкнулся сразу и навсегда.

  (Я еще не знал ни слова "наседка", ни - что в каждой камере она должна быть, я вообще не успел еще обдумать и сказать, что этот человек, Георгий Крамаренко, не нравится мне - а уже сработало во мне духовное реле, реле-узнаватель, и навсегда закрыло меня для этого человека. Я не стал бы упоминать такого случая, будь он единственным. Но работу этого реле-узнавателя внутри меня я скоро с удивлением, с восторгом и тревогой стал ощущать как постоянное природное свойство. Шли годы, я лежал на одних нарах, шел в одном строю, работал в одних бригадах со многими сотнями людей, и всегда этот таинственный реле-узнаватель, в создании которого не было моей заслуги ни черточки, срабатывал, прежде, чем я вспоминал о нем, срабатывал при виде человеческого лица, глаз, при первых звуках голоса - и открывал меня этому человеку нараспашку, или только на щелочку, или глухо закрывал. Это было всегда настолько безошибочно, что вся возня оперуполномоченных со снаряжением стукачей стала казаться мне козявочной: ведь у того, кто взялся быть предателем, это явно всегда на лице, и в голосе, у иных как-будто ловко-притворчиво - а нечисто. И, напротив, узнаватель помогал мне отличать тех, кому можно с первых минут знакомства открывать сокровеннейшее, глубины и тайны, за которые рубят головы. Так прошел я восемь лет заключения, три года ссылки, еще шесть лет подпольного писательства, ничуть не менее опасных,- и все семнадцать лет опрометчиво открывался десяткам людей - и не оступился ни разу! - Я не читал нигде об этом и пишу здесь для любителей психологии. Мне кажется, такие духовные устройства заключены во многих из нас, но, люди слишком технического и умственного века, мы пренебрегаем этим чудом, не даем ему развиться в нас).

  Кровать мы расставили - и тут бы мне рассказывать (конечно, шепотом и лежа, чтобы сейчас же из этого уюта не отправиться в карцер), но третий наш сокамерник, лет средних, а уже с белыми иголочками сединок на стриженной голове, смотревший на меня не совсем довольно, сказал с суровостью, украшающей северян:

- Завтра. Ночь для сна.

  И это было самое разумное. Любого из нас в любую минуту могли выдернуть на допрос и держать там до шести утра, когда следователь пойдет спать, а здесь уже спать запретится.

Одна ночь непотревоженного сна была важнее всех судеб планеты!

  И еще одно, препятствующее, но не сразу уловимое, я ощутил с первых фраз своего рассказа, однако не дано мне было так рано его назвать:что наступила (с арестом каждого из нас) мировая переполюсовка или оборот всех понятий на сто восемьдесят градусов, и то, что с таким упоением я начал рассказывать - может быть для нас-то совсем не было радостным.

  Онии отвернулись, накрыли носовыми платками глаза от двухсотваттной лампочки, обмотали полотенцами верхнюю руку, зябнущую поверх одеяла, нижнюю воровски припрятали и заснули.

  А я лежал, переполненный праздником быть с людьми. Ведь час назад я не мог рассчитывать, что меня сведут с кем-нибудь. Я мог и жизнь кончить с пулей в затылке (следователь все время мне это обещал), так никого и не повидав.Надо мной по-прежнему висело следствие,но как оно сильно отступило! Завтра буду рассказывать я (не о своем деле, конечно), завтра будут рассказывать они- что за интересный будет завтра день, один из самых лучших в жизни! (Вот это сознание у меня очень раннее и очень ясное: что тюрьма для меня не пропасть, а важнейший излом жизни).

  Каждая мелочь в камере мне интересна,куда девался сон, и, когда глазок не смотрит, я украдкой изучаю. Вон, вверху одной стены, небольшое углубление в три кирпича, и висит на нем синяя бумажная шторка. Уже мне успели ответить: это окно, да! - в камере есть окно! - а шторка - противовоздушная маскировка. Завтра будет слабенький дневной свет, и среди дня на несколько минут погасят режущую лампу. Как это много! - днем жить при дневном свете!

  Еще в камере - стол. На нем, на самом видном месте - чайник, шахматы, стопочка книг. (Я еще не знал, почему на самом видном. Оказывается, опять-таки по лубянскому распорядку: в кажеминутное заглядывание свое через глазок надзиратель должен убедиться, что нет злоупотреблений этими дарами администрации: чайником не долбят стену; что никто не глотает шахмат, рискуя рассчитаться и перестать быть гражданином СССР; и никто не управился подпалить книг в намерении сжечь тюрьму. А собственные очки арестантов признаны оружием настолько опасным, что даже и на столе нельзя лежать им ночью, администрация забрает их до утра).

  Какая же уютная жизнь! - шахматы, книг, пружинные кровати, добротные матрасы, чистое белье. Да я за всю войну не помню, чтобы так спал. Натертый паркетный пол. Почти четыре шага можно сделать в прогулке от окна до двери. Нет, таки эта центральная политическая тюрьма - чистый курорт.

  И снаряды не падают... Я вспомнил то их высокое хлопанье через голову, то нарастающий свист и кряхт разрыва. И как нежно посвистывают мины. И как все сотрясается от кубышек скрипуна. Я вспомнил сырую слякоть под Вормдиитом, откуда меня арестовали и где наши сейчас месят грязь и мокрый снег, чтоб не выпустить немцев из котла.

Черт с вами, не хотите, чтобы я воевал - не надо.

* * *

  Среди многих потерянных мерок мы потеряли еще и такую: высокостойкости тех людей, которые прежде нас говорили и писали по-русски. Странно, что они почти не описаны в нашей дореволюционной литературе. Изредка только донесется до нас их дыхание - то от Цветаевой, то от "матери Марии".Ее "Воспоминания о Блоке".

   Онии видели слишком многое, чтобы выбрать одно. Они тянулись к возвышенному слишком сильно, чтобы крепко стоять на земле. Перед падением обществ бывает такая мудрая прослойка думающих - думающих и только. И как над ними не гоготали! Как не передразнивали их! У людей прямолинейного дела и действия они как будто в горле стояли. Не досталось им и клички другой как гниль.

  Потому что эти люди были - цвет преждевременный слишком тонкого аромата, вот и пустили их под косилку.

  В личной жизни они особенно были беспомощны: ни гнуться, ни притворяться, ни ладить, что ни слово - мнение, порыв, протест. Таких-то как раз косилка подбирает. Таких-то как раз соломорезка крошит.Я робею сказать, но перед семидесятыми годами века эти люди как будто выныривают вновь. Это удивительно. На это почти и нельзя было надеяться.

  Вот через эти самые камеры проходили они. Но стены камер - с тех пор тут и сдирались обои, и штукатурилось, и белилось, и красилось не раз - стены камер не отдавали нам ничего ииз прошлого (они, наоборот, сами микрофонами настораживались нас послушать). О прежнем населении этих камер, о разговорах, которые тут велись, о мыслях, с которыми отсюда уходили на расстрел и на Соловки - нигде ничего не записано, не сказано - и тома такого, стоящего сорока вагонов нашей литературы, наверное, уже и не будет.

  А те, кто еще живы, рассказывают нам пустяки всякие: что раньше тут были топчаны деревянные, а матрасы набиты соломой. Что прежде, чем намордники поставили на окне, стекла уже были замазаны мелом до самого верха - еще в 20-м году. А намордники - в 1923-м точно уже были (а мы-то их дружно приписывали Берии). К перестукиваниям, говорят, тут в 20-е годы еще относились свободно: еще как-то жила эта нелепая традиция из царских тюрем, что если заключенному не перестукиваться, так что ему и делать? И вот еще: все 20-е годы сплошь надзиратели здесь были - латыш (из стрелков латышских помимо), и еду раздавали рослые латышки.

Оно-то пустяки-пустяки, а над чем и задумаешься.

  Мне самому в эту главную политическую тюрьму Союза очень было нужно, спасибо, что привезли: я о Бухарине много думал, мне хотелось это все представить. Однако, ощущение было, что мы идем уже в окосках, что хороши б мы были и в любой областной внутрянке.Внутренняя тюрьма - то есть, собственно ГБ.

А тут - чести много.

  Но с теми, кого я тут застал, нельзя было соскучиться. Было кого послушать, было кого посравнить.

  Того старичка с живыми бровями (да в 63 года он держался совсем не старичком) звали Анатолий Ильич Фастенко. Он очень украшал нашу лубянскую камеру - и как хранитель старых русских тюремных традиций и как живая история русских революций. Тем, что береглось в его памяти, он как бы придавал масштаб всему происшедшему и происходящему. Такие люди не только в камере ценны, их в целом обществе очень недостает.

  Фамилию Фастенко мы тут же, в камере прочли в попавшейся нам книге о революции 1905 года. Фастенко был таким давнишним социал-демократом, что уже, кажется, и переставал им быть.

  Свой первый тюремный срок он получил еще молодым человеком в 1904 году, но по "манифесту" 17 октября 1905 года был освобожден вчистую.Кто из нас из школьной истории, из "Краткого курса" не узнал и не зазубрил, что этот "провокационно-подлый манифест" был издевательством надд свободой, что царь распорядился: "мертвым - свободу, живых - под арест"? Но эпиграмма эта лжива. По манифесту: разрешались ВСЕ политические партии, созывалась Дума, и амнистия давалась честная и предельно широкая (другое дело, что вынужденная), а именно: по ней освобождались ни много, ни мало как ВСЕ политические без изъятия, независимо от срока и вида наказания. Лишь уголовные оставались сидеть. Сталинская же амнистия 7 юля 1945 года (правда она не была вынужденной) поступила как раз наоборот: всех политических оставила сидеть.

  (Интересен был его рассказ об обстановке той амнистии. В те годы, разумеется ни о каких "намордниках" на тюремных окнах еще не имели понятия, и из камер белоцерковской тюрьмы, где Фастенко сидел, арестанты свободно обозревали тюремный двор, прибывающих и убывающих, и улцу, и перекрикивались из вольных с кем хотели. И вот уже днем 17 октября, узнав по телеграфу об амниистии, вольные объявили новость заключенным. Политические стали радостно бушевать, бить оконные стекла, ломать двери и требовать от начальника тюрьмы немедленного освобождения. Кто-нибудь из них был тут же избит сапогами в рыло? Посажен в карцер? Какую-нибудь камеру лишили книг или ларька? Да нет же! Растерянный начальник тюрьмы бегал от камеры к камере и упрашивал: - "Господа! Я умоляю вас! - будьте благоразумны! Я же не имею права освобождать вас на основании телеграфного сообщения. Я должен получить прямые указания от моего начальства из Киева. Я очень прошу вас: вам придется переночевать". - И действительно, их варварски задержали на сутки!..).После сталинской амнистии, как будет еще рассказано, амнистированных передерживали по два-три месяца, понуждали все так же вкалывать, и никому это не казалось незаконным.

  Обретя свободу, Фастенко и его товарищи тут же кинулись в революцию. В 1906 году Фастенко получил 8 лет каторги, что значило: 4 года в кандалах и 4 года в ссылке. Первые четыре года он отбывал в севастопольском централе, где, кстати, при нем был массовый побег арестантов, организованный с воли содружеством революционных партий: эсеров, анархистов и социал-демократов. Взрывом бомбы был вырван из тюремной стены пролом на доброго всадника и десятка два арестантов (не все, кому хотелось, а лишь утвержденные своими партиями к побегу и заранее, еще в тюрьме - через надзирателей! - снабженные пистолетами) бросились в пролом и кроме одного убежали. Анатолию же Фастенко РСДРП назначила не бежать, а отвлекать внимание надзирателей и вызывать сумятицу.

  Зато в енисейской ссылке он не пробыл долго. Сопоставляя его (и потом - других уцелевших) рассказы с широко известным фактом, что наши революционеры сотнями и сотнями бежали из ссылки - и все больше за-границу, приходишь к убеждению, что из царской ссылки не бежал только ленивый, так это было просто. Фастенко "бежал", то есть попросту уехал с места ссылки без паспорта. Он поехал во Владивосток, рассчитывая через какого-то знакомого сесть там на пароход. Это почему-то не удалось. Тогда, все так же без паспорта, он спокойно пересек в поезде всю Россию-матушку и поехал на Украину, где был большевиком-подпольщиком, откуда и арестован. Там ему принесли чужой паспорт, и он отправился пересекать австрийскую границу. Настолько эта затея была неугрожающей и настолько Фастенко не ощущал за собой дыхания погони, что проявил удивительную беззаботность: доехал до границы и уже отдав полицейскому чиновнику свой паспорт, он вдруг обнаружил, что НЕ ПОМНИТ своей новой фамилии! Как же быть? Пасажиров было человек сорок, а чиновник уже начал выкликать. Фастенко догадался: притворился спящим. Он слышал, как роздали все паспорта, как несколько раз выкликали фамилию Макарова, но и тут еще не был уверен, что - это его. Наконец, дракон императорского режима склонился к подпоьщику и вежливо тронул его за плечо: "Господин Макаров! Господин Макаров! Пожалуйста, ваш паспорт!"

  Фастенко уехал в Париж. Там он знал Ленина, Луначарского; при партийной школе Лонжюмо выполнял какие-то хозяйственные обязанности. Одновременно учил французский язык, озирался - и вот его потянуло дальше смотреть мир. Перед войной он переехал в Канаду, стал там рабочим, побывал в Соединенных Штатах. Раздольный устоявшийся быт этих стран поразил Фастенко: он заключил, что никакой пролетарской революции там никогда не будет и даже вывел, что вряд ли она там и нужна.

  А тут в России произошла - прежде, чем ждали ее - долгожданная революция, и все возвращались, и вот еще одна революция. Уже не ощущал в себе Фастенко прежнего порыва к этим революциям. Но вернулся, подчиняясь тому же закону, который гонит птиц в перелетах.Вскоре после Фастенко вернулся на родину канадский знакомец его, бывший матрос-потемкинец, бежавший в Канаду и ставший там обеспеченным фермером. Этот потемкинец продал дочиста свою ферму и скот, и с деньгами ии с новеньким трактором приехал в родной край помогать строить заветный социализм. Он вписался в одну из первых коммун и сдал ей трактор. На тракторе работали кто попало, как попало и быстро его загубили. А самому потемкинцу все увиделось решительно не тем, как представлялось за 20 лет. Распоряжались люди, которые не имели бы права распоряжаться и приказывали делать то, что рачительному фермеру была дикая бессмыслица. К тому ж он и телом здесь подобрался, и одеждой износился, и мало что оставалось от канадских долларов, смененных на бумажные рубли. Он взмолился, чтоб отпустили его-то с смеьей, пересек границу не богаче, чем когда-то бежал с "Потемкина", океан переехал, как и тогда матросом (на билет не стало денег), а в Канаде начал жизнь снова батраком.

  Тут многого в Фастенко я еще не мог понять. Для меня в нем едва ли не главное и самое удивительное было то, что он лично знал Ленина, сам же он вспоминал это вполне прохладно. (Мое настроение было тогда такое: кто-то в камере назвал Фастенко по одному отчеству, без имени, то есть просто: "Ильич, сегодня парашу ты выносишь?" Я вскипел, обиделся, это показалось мне кощунством, и не только в таком сочетании слов, но вообще кощунство называть кого бы то ни было Ильичем кроме единственного человека на земле!). От этого и Фастенко еще не мог многого мне объяснить, как бы хотел.

Он говорил мне ясно по-русски: "Не сотвори себе кумира!" А я не понимал!

  Видя мою восторженность, он настойчиво и не один раз повторял мне: "Вы - математик, вам грешно забывать Декарта: все подвергай сомнению! все подвергай сомнению!" Как это - "все"? Ну, не все же! Мне казалось: я и так уж достаточно подверг сомнению, довольно!

  Или говорил: "Старых политкаторжан почти не осталось, я - из самых последних. Старых каторжан всех уничтожили, а общество наше разогнали еще в 30-е годы". - "А почему?" - "Чтоб мы не собирались, не обсуждали". И хотя эти простые слова, сказанные спокойным тоном, должны были возопить к небу, выбить стекла - я воспринимал их только как еще одно злодеяние Сталина. Трудный факт, но - без корней.

  Это совершенно определенно, что не все входящее в наши уши, вступает дальше в сознание. Слишком неподходящее к нашему настроению теряется - то ли в ушах, то ли после ушей, но теряется. И вот хотя я отчетливо помню многочисленные рассказы Фастенко, - его рассуждения осели в моей памяти смутно. Он называл мне разные книги, которые очень советовал когда-нибудь на воле достать и прочесть. Сам уже, по возрасту и здоровью, не рассчитывая выйти живым, он находил удовольствие надеяться, что я когда-нибудь эти мысли охвачу. Записывать было невозможно, запоминать и без этого хватило многое за тюремную жизнь, но имена, прилегавшие ближе к моим тогдашним вкусам, я запомнил: "Несвоевременные мысли" Горького (я очень высоко ставил Горького! - ведь он всех русских классиков превосходил тем, что был пролетарским и "Год на родине" Плеханова.

И когда теперь я нахожу у Плеханова под датой 28 октября 1917 года:

  "...не потому огорчают меня события последних дней, чтобы я не хотел торжества рабочего класса в России, а именно потому что я призываю его всеми силами души...[приходится] вспомнить замечание Энгельса, что для рабочего класса не может быть большего исторического несчастья, как захват политической власти в такое время, когда он к этому еще не готов"; [этот захват] "заставит отступить его далеко назад от позиций, завоеванных в феврале и марте нынешнего года...";Плеханов - "Открытое письмо петроградскиим рабочим" (газета "Единство" 28.10.17)

я ясно восстанавливаю, что вот так думал и Фастенко.

  Когда он вернулся в Россию, его, в уважение к старым подпольным заслугам, усиленно выдвигали, и он мог занять важный пост, - но он не хотел этого, взял скромную должность в издательстве "Правды", потом еще скромней, потом перешел в трест "Мосгороформление" и там работал совсем уж незаметно.

  Я удивлялся: почему такой уклончивый путь? Он непонятно отвечал: "Старого пса к цепи не приучишь".

  Понимая, что сделать ничего нельзя, Фастенко по-человечески просто хотел остаться целым. Он уже перешел на тихую маленькую пенсию (не персональную вовсе, потому что это влекло бы за собой напоминание, что он был близок ко многим расстреляным) - и так бы он, может дотянул до 1953 года. Но на беду арестовали его соседа по квартире - вечно пьяного беспутного писателя

Л.С-ва, который в пьяном виде где-то похвалялся пистолетом. Пистолет же есть обязательный террор, а Фастенко с его давним социал-демократическим прошлым - уж вылитый террорист. И вот теперь следователь клепал ему террор, а заодно, разумеется, службу во французской и канадской разведке, а значит и осведомителем царской охранки.Излюбленный мотив Сталина: каждому арестованному однопартийцу (и вообще бывшему революционеру) приписывать службу в царской охранке. От нестерпимой подозрительности? Или... по внутреннему чувству?.. по аналогии?..

   И в 1945 году за свою сытую зарплату сытый следователь совершенно серьезно листал архивы провинциальных жандармских управлений, и писал совершенно серьезные протоколы допросов о конспиративных кличках, ролях, явках и собраниях 1903-го года.

  А старушка-жена (детей у них не было) в разрешенных десятый день передавала Анатолию Ильичу доступные ей передачи: кусочек черного хлеба граммов на триста (ведь он покупался на базаре и стоил сто рублей килограмм!), да дюжину вареных облупленных (а на обыске еще и проколотых шилом) картофелин. И вид этих убогих - действительно святых! - передач разрывал сердце.

Столько заслужил человек за 63 года честности и сомнений.

* * *

  Четыре койки в нашей камере еще оставляли посередине проходец со столом. Но через несколько дней после меня подбросили нам пятого и поставили койку поперек.

  Новичка ввели за час до подъема, за тот самый сладко-мозговой кусочек, и трое из нас не подняли голов, только Крамаренко соскочил, чтобы разживиться табачком (и, может быть, материалом для следователя). Они стали разговаривать шепотом, мы старались не слушать, но не отличить шепота новичка было нельзя:такой громкий, тревожный, напряженный и даже близкиий к плачу, что можно было понять - нерядовое горе вступило в нашу камеру. Новичок спрашивал, многим ли дают расстрел. Все же не поворачивая головы, я оттянул их, чтоб тише держались.

  Когда же по подъему мы дружно вскочили (залежка грозила карцером), то увидели - генерала! То есть, у него не было никаких знаков различия, ни даже споротых или свинченных, ни даже петлиц, - но дорогой китель, мягкая шинель, да вся фигура и лицо! - нет, это был несомненный генерал, типовой генерал,и даже непременно полный генерал, а не какой-нибудь там генерал-майор. Невысок он был, плотен, в корпусе очень широк, в плечах, а в лице значительно толст, но эта наеденная толстота ничуть не придавала ему доступного добродушия, а - значимость, принадлежность к высшим. Завершалось его лицо - не сверху, правда, а снизу - бульдожьей челюстью, и здесь было средоточие его энергии, воли, властности, которые и позволили ему достичь таких чинов к середовым годам.

  Стали знакомиться, и оказалось, что Л.В.З-в - еще моложе, чем выглядит, ему в этом году только исполнится 36 ("если не расстреляют"), а еще удивительней: никакой он не генерал, даже не полковник и вообще не военный, а - инженер!

  Инженер?! Мне пришлось воспитываться как раз в инженерной среде, я хорошо помню инженеров 20-х годов: этот открыто светящийся интеллект, этот свободный и необидный юмор, эта легкость и широта мысли, непринужденность переключения из одной инженерной области в другую, и вообще от техники - к обществу, к искусству. Затем - эту воспитанность, тонкость вкусов; хорошую речь, плавно согласованную и без сорных словечек; у одного - немножко музицирования; у другого - немножко живопись; и всегда у всех - духовная печать на лице.

  С начала 30-х годов я утерял связь с этой средой. Потом - война. И вот передо мной стоял - инженер. Из тех, кто пришел на смену уничтоженным.

  В одном превосходстве ему было нельзя отказать: он был гораздо сильнее, нутряннее тех. Он сохранил крепость плеч и рук, хотя они давно были ему не нужны. Освобожденный от тягомотины вежливости, он взглядывал круто, говорил неоспоримо, даже не ожидая, что могут быть возражения. Он и вырос иначе, чем те, и работал иначе.

  Отец его пахал землю в самом полном и настоящем смысле. Леня З-в был из растрепанных темных крестьянских мальчишек, о гибели чьих талантов сокрушались и Белинский и Толстой. Ломоносовым он не был и сам бы в Академию не пришел, но талантлив - а пахать бы землю и ему, если б не революция, и зажиточным бы был, потому что живой, толковый, может вышел бы и в купчишки.

  По советскому времени он пошел в комсомол, и это его комсомольство, опережая другие таланты, вырвало из безвестности, из низости, из деревни, пронесло ракетой через рабфак и подняло в Промышленную Академию. Он попал туда в 1929 году - ну как раз когда гнали стадами в ГУЛаг тех инженеров. Надо было срочно выращивать своих - сознательных, преданных, стопроцентных, и не так даже делающих самое дело, как - воротил производства, собственно - советских бизнесменов. Такой был момент, что знаменитые командные высоты над еще несозданной промышленностью - пустовали. И судьба его набора была - занять их.

  Жизнь З-ва стала - цепь успехов, гирляндой накручиваемая к вершине. Эти изнурительные годы - с 1929-го по 1933-й, когда гражданская война в стране велась не тачанками, а овчарками, когда вереницы умирающих с голоду плелись к железнодорожным станциям в надежде уехать в город, где колосится хлеб, но билетов им не давали, и уехать они не умели - и покорным зипунно-лапотным человеческим повалом умирали под заборами станций, - в это время З-в не только не знал, что хлеб горожанам выдается по карточкам, но имел студенческую стипендию в 900 рублей (чернорабочий получал тогда 60). За деревню, отряхнутую прахом с ног, у него не болело сердце: его новая жизнь велась уже тут, среди победителей и руководителей.

  Побыть рядовым десятником он не успел: ему сразу подчинялись инженеров десятки, а рабочих тысячи, он был главным инженером больших подмосковных строительств. С начала войны он имел, разумеется, бронь, эвакуировался со своим главком в Алма-Ату и здесь ворочал еще большими стройками на реке Или, только работали у него теперь заключенные. Вид этих серых людишек очень мало его занимал тогда - не наводил на размышления, не приковывал приглядываться. Для той блистательной орбиты, по которой он несся, важны были только цифры выполнения ими плана, и З-ву достаточно было наказать объект, лагпункт, прораба - а уж там они своими средствами добивались выполнения норм; по сколько часов там работали, на каком пайке - в эти частности он не вникал.

  Военные годы в глубоком тылу были лучшими в жизни З-ва! Таково извечное и всеобщее свойство войны: чем больше собирает она горя на одном полюсе, тем больше радости высвобождается на другом. У З-ва была не только челюсть бульдога, но быстрая сметчивая деловая хватка. Он сразу умело вошел в новый военный ритм народного хозяйства: все для победы, рви и давай, а война все спишет! Одну только уступку войне он сделал: отказался от костюмов и галстуков и, вливаясь в защитный цвет, сшил себе хромовые сапожки, натянул генеральский китель - вот этот, в которм пришел теперь к нам. Так было - модно, общо, не вызывало раздражения инвалидов или упрекающих взглядов женщин.

  Но чаще смотрели на него женщины иными взглядами; они шли к нему подкормиться, согреться, повеселиться. Лихие деньги протекали через его руки, расходный бумажник пузырился у него как бочонок, червонцы шли у него за копейки, тысячи - за рубли, З-в их не жалел, не копил, не считал. Счет он вел только женщинам, которых перепускал и особо - которых откупоривал, этот счет был его спортом. Он уверял нас в камере, что на двести девяносто какой-то прервал его арест, досадно не допустив до трех сотен. Так как время было военное, женщины - одинокие, а у него кроме власти и денег - еще распутинская мужская сила, то, пожалуй, можно было ему поверить. Да он охотно готов был рассказывать эпизоды за эпизодами, только уши наши не были для того открыты. Хотя никакая опасность ниоткуда не угрожала ему, но как с блюда хватают раков, грызут, сосут и за следующего, так он последние годы судорожно хватал этих женщин, мял и отшвыривал.

  Он так привык к податливости материи, к своему крепкому кабаньему бегу по земле! (В минуты особого возбуждения он бегал по камере именно как кабан могучий, который дуб ли не расшибет, разогнавшись?) Он так привык, что серди руководящих все свои, всегда можно все согласовать, утрясти, замазать! Он забыл, что чем больше успеха, тем больше зависти. Как теперь узнал он под следствием, еще с 1936 года за ним ходило досье об анекдоте, беспечно рассказанном в пьяной компании. Потом подсачивались еще доносики и еще показания агентов (ведь женщин надо водить в рестораны, а кто там тебя не видит!). И еще был донос, что в 1941 году он не спешил уезжать из Москвы, ожидая немцев (он действительно задержался тогда, кажется из-за какой-то бабы). З-в зорко следил, чтобы чисто проходили у него хозяйственные комбинации, - он думать забыл, что еще есть 58-ая статья. И все-таки эта глыба долго могла б на него не обрушиться, но, зазнавшись, он отказал некоему прокурору в стройматериалах для дачи. Тут дело его проснулось, дрогнуло и покатило с горы. (Еще пример, что судебные Дела начинаются с корысти Голубых...)

  Круг представлений З-ва был такой: он считал, что существует американский язык; в камере за два месяца не прочел ни одной книжки, даже ни одной страницы сплошь, а если абзац прочитывал, то только чтоб отвлечься от тяжелых мыслей о следствии. По разговорам хорошо было понятно, что еще меньше читал он на воле. Пушкина он знал как героя скабрезных анекдотов, а о Толстом только то, вероятно, что - депутат Верховного Совета.

  Но зато-то - был он стопроцентный? но зато-то был он тот самый сознательный пролетарский, которых воспитывали на смену Пальчинскому и фон-Мекку? Вот поразительно: нет! Как-то обсуждали мы с ним ход всей войны, и я сказал, что с первого дня ни на миг не сомневался в нашей победе над немцами. Он резко взглянул на меня, не поверил: "Да что ты?" - и взялся за голову - "Ай, Саша-Саша, а я уверен был, что немцы победят! Это меня и погубило!" Вот как! - он был из "организаторов победы" - и каждый день верил в немцев и неотвратно ждал их! - не потому, чтобы любил, а просто слишком трезво знал нащу экономику (чего я, конечно, не знал - и верил).

  Все мы в камере были настроены тяжело, но никто из нас так не пал духом, как З-в, не воспринял своего ареста до такой степени трагически. Он при нас освоился, что ждет его не больше, как ДЕСЯТКА, что эти годы в лагере он будет, конечно, прорабом, и не будет знать горя, как и не знал. Но это его ничуть не утешало. Он слишком был потрясен крушением столь славной жизни: ведь именно ею, этой единственной на земле жизнью, ничьей больше, он интересовался все 36 своих лет! И не раз, сидя на кровати перед столом, толстолицую голову свою подперши короткой толстой рукой, он с потерянными туманными глазами заводил тихо, распевчато:

Позабы-ыт позабро-оше-ен

С молоды-ых ю-уных ле-ет,

Я остался си-иро-ото-ою-у...

  И никогда не мог дальше! - тут он взрывчато рыдал. Всю силищу, которая рвалась из него, но которая не могла ему помочь пробить стены, он обращал на жалость к себе.

  И - к жене. Жена, давно нелюбимая, теперь каждый десятый день (чаще не разрешали) носила ему обильные богатые передачи - белейший хлеб, сливочное масло, красную икру, телятину, осетрину. Он давал нам по бутербродику, по закрутке табаку, склонялся над своей разложенной снедью (ликовавшей запахами и красками против синеватых картошин старого подпольщика), и снова лились его слезы, вдвое. Он вслух вспоминал слезы жены, целые годы слез: то от любовных записок, найденных в брюках; то от дамских чьих-то трусов в кармане пальто, впопыхах засунутых в автомобиле и забытых. И когда так разнимала его истепляющая жалость к себе, спадала кольчуга злой энергии - был перед нами загубленный и явно же хороший человек. Я удивлялся, как может он так рыдать. Эстонец Арнольд Сузи, наш однокамерник с иголочками сединок, объяснил мнe: "Жестокость обязательно подстилается сантиментальностью. Это - закон дополнения. Например, у немцев такое сочетание даже национально".

А Фастенко, напротив, был в камере самый бодрый человек, хотя по возрасту он был единственный, кто не мог уже рассчитывать пережить и вернуться на свободу. Обняв меня за плечи он говорил:

Это что - стоять за правду!

Ты за правду посиди!;

или учил меня напевать свою песню, каторжанскую:

Если погибнуть придется

В тюрьмах и шахтах сырых, -

Дело всегда отзовется

На поколеньях живых!

Верю! И пусть страницы эти помогут сбыться его вере!

* * *

  Шестнадцатичасовые дни нашей камеры бедны событиями внешними, но так интересны, что мне, например, шестнадцать минут прождать троллейбуса куда нуднее. Нет событий, достойных внимания, а к вечеру вздыхаешь, что опять не хватило времени, опять день пролетел. События мелки, но впервые в жизни научаешься рассматривать их под увеличительным стеклом.

  Самые тяжелые часы в дне - два первых: по грохоту ключа в замке (на Лубянке нет "кормушек",Большой прорез в двери камеры, отпадающий в столик. Через него разговаривают, выдают пищу и предлагают подписываться на тюремных бумагах.

   и для слова "подъем" тоже надо отпереть дверь) мы вскакиваем без промешки, стелим постели и пусто и безнадежно сидим на них еще при электричестве. Это насильственное утреннее бодрствование с шести часов, когда еще так ленив от сна мозг, и постылым кажется весь мир, и загубленной вся жизнь, и воздуха в камере ни глоточка, особенно нелепо для тех, кто ночью был на допросе и только недавно смог заснуть. Но не пытайся схитрить! Если ты попробуешь все-таки придремнуть, чуть ослонясь о стену или облокотясь о стол, будто над шахматами, или расслабясь над книгою показно раскрытою на коленях - раздастся предупредительный стук в дверь ключом или хуже: запертая на гремливый замок дверь внезапно бесшумно раскроется (так натренированы лубянские надзиратели) и быстрой бесшумной же тенью, как дух через стену, младший сержант пройдет три шага по камере, заклюкает тебя в дремоте, и может быть ты пойдешь в карцер, а может быть книги отымут у всей камеры или лишат прогулки - жестокое несправедливое наказание для всех, а есть и еще в черных строках тюремного распорядка - читай его! он висит в каждой камере. Впрочем, если ты читаешь в очках, то ни книг, ни даже святого распорядка тебе не почитать в эти два изморных часа: ведь очки отняты на ночь, и еще опасно тебе их иметь в эти два часа. В эти два часа никто ничего в камеру не приносит, никто не приходит, ни о чем не спрашивает, никого не вызывают - еще сладко спят следователи, еще прочухивается тюремное начальство - и только бодрствует вертухай, ежеминутно отклоняющий щиток глазка.В мое время это слово уже сильно распространилось. Говорили, что это пошло от надзирателей-украинцев: "стой, та нэ вэртухайсь!" Но уместно вспомнить и английское "тюремщик = turnkey" - "верти ключ". Может быть и у нас вертухай - тот кто вертит ключ?

  Но одна-таки процедура в эти два часа совершается: утренняя оправка. Еще при подъеме надзиратель сделал важное объявление: он назначил того, кому сегодня из вашей камеры доверено и поручено нести парашу. (В тюрьмах самобытных, серых, заключенные имеют столько свободы слова и самоуправления, чтобы решить этот вопрос самим. Но в Главной политической тюрьме такое событие не может быть доверено стихии.) И вот скоро вы выстраиваетесь гуськом, руки назад, а впереди ответсвенный парашеносец несет перед грудью восьмилитровый жестяной бачок под крышкой. Там, у цели, вас снова запирают, но перед тем вручают столько листиков величиной с два железнодорожных билета, сколько вас есть. (На Лубянке это неинтересно: листики белые. А есть такие завлекательные тюрьмы, где дают обрывки книжной печати - и что это за чтение! угадать откуда, прочесть с двух сторон, усвоить содержание, оценить стиль - при обрезанных-то словах его и оценишь!

- поменяться с товарищами. Где дадут обрезки из когда-то передовой энциклопедии "Гранат", а то и страшно сказать, из классиков, да не художественных совсем... Посещение уборной становится актом познания).

  Но смеха мало. Это - та грубая потребность, о которой в литературе не принято упоминать (хотя и здесь сказано с бессмертной легкостью: "Блажен, кто рано поутру..."). В этом как будто естественном начале тюремного дня уже расставлен капкан для арестанта на целый день - и капкан для духа его, вот что обидно. При тюремной неподвижности и скудости еды, после немощного забытья, вы никак еще не способны расчитаться с природой по подъему. И вот вас быстро возвращают и запирают - до шести вечера (а в некоторых тюрьмах - и до следующего утра). Теперь вы будете волноваться от подхода дневного допросного времени, и от событий дня, и нагружаться пайкой, водой и баландой, но никто уже не выпустит вас в это славное помещение, легкий доступ в которое не способны оценить вольняшки. Изнурительная пошлая потребность способна возникать у вас изо дня в день и очень скоро после утренней оправки, потом терзать вас весь день, пригнетать, лишать свободы разговора, чтения, мысли и даже поглощения тощей еды.

  Обсуждают иногда в камерах: как родился лубянский да и вообще всякий тюремный распорядок - рассчитанное ли это зверство или само так получилось. Я думаю - что как. Подъем - это, конечно, по злостному расчету, а другое многое сперва сложилось вполне механически (и как многие зверства нашей общей жизни), а потом сверху признано полезным и одобрено. Меняются смены в восемь утра и вечера, так удобнее всего выводить на оправку в конце смены (а среди дня по одиночке выпускать - лишние заботы и предосторожности, за это не платят). Так же и очки: зачем заботиться с подъемом? перед сдачей ночного дежурства и вернут.

  Вот уже слышно, как их раздают - двери раскрываются. Можно сообразить носят ли очки в соседней камере (а ваш одноделец не в очках? Ну, да перестукиваться мы не решаемся, очень с этим строго). Вот принесли очки и нашим. Фастенко в них только читает, а Сузи носит постоянно. Вот он перестал щуриться, надел. В его роговых очках - прямые линии надглазий, лицо становится сразу строго, проницательно, как только мы можем представить себе лицо образованного человека нашего столетия. Еще перед революцией он учился в Петрограде на историко-филологическом и за 20 лет независимой Эстонии сохранил чистейший неотличимый русский язык. Затем уже в Тарту он получил юридическое образование. Кроме родного эстонского он владеет еще английским и немецким, все эти годы он постоянно следил за лондонским "Экономистом", за сводными немецкими научными "Bericht"ами, изучал конституции и кодексы разных стран - и вот в нашей камере он достойно и сдержано представляет Европу. Он был видным адвокатом Эстонии и звали его "kuldsuu" (золотые уста).

  В коридоре новое движение: дармоед в сером халате - здоровый парень, а не на фронте, принес нам на подносе пять паек и десять кусочков сахара. Наседка наш суетится вокруг них: хотя сейчас неизбежно будем все разыгрывать (имеет значение и горбушка, и число довесков, и отлеглость корки от мякиша - все пусть решает судьбаГде это не было? Наше всенародная долголетняя несытость. И все дележи в армии проходили так же. И немцы наслушавшись из своих траншей, передразнивали: "Кому? - Политруку!"

   - но наседка хоть подержит все и оставит налет хлебных и сахарных молекул на ладонях.

  Эти четыреста пятьдесят граммов невзошедшего сырого хлеба, с болотной влажностью мякиша, наполовину из картофеля - наш костыль и гвоздевое событие дня. Начинается жизнь! Начинается день, вот когда начинается! У каждого тьма проблем: правильно ли он распорядился с пайкой вчера? резать ли ее ниточкой? или жадно ломать? или отщипывать потихоньку? ждать ли чая или навалиться теперь? оставлять ли на ужин или только на обед? и посколько?

  Но кроме этих убогих колебаний - какие еще широкие диспуты (у нас и языки теперь посвободнели, с хлебом мы уже люди!) вызывает этот фунтовый кусок в руке, налитый больше водою, чем зерном. (Впрочем, Фастенко объясняет: такой же хлеб и трудящиеся Москвы сейчас едят). Вообще в этом хлебе есть ли хлеб? И какие тут подмеси? (В каждой камере есть человек, понимающий в подмесях, иби кто ж их не едал за эти десятилетия?). Начинаются рассуждения и воспоминания. А какой белый хлеб пекли еще и в 20-е годы! - караваи пружинистые, ноздреватые, верхняя корка румяно-коричневая, промасленная, а нижняя с зольцой, с угольком от пода. Невозвратно ушедших лет! Родившиеся в 30-м году вообще никогда не узнают, что такое ХЛЕБ! Друзья, это уже запрещенная тема! Мы договаривались о еде ни слова!

  Снова движение в коридоре - чай разносят. Новый детина в сером халате с ведрами. Мы выставляем ему свой чайник в коридор, и он из ведра без носика льет - в чайник и мимо, на дорожку. А весь коридор наблещен, как в гостинице первого разряда.Скоро привезут сюда из Берлина биолога Тимофеева-Ресовского, мы уже упоминали о нем. Ничто, кажется, так не оскорбит его на Лубянке, как это переплескивание на пол. Он увидит в этом разящий признак профессиональной незаинтересованности тюремщиков ( как и всех нас) в делаемом нами деле.Он умножит 27 лет стояния Лубянки на 730 раз в году и на 111 камер - и еще долго будет горячиться, что оказалось легче два миллиона сто восемьдесят восемь тысяч раз перелить кипяток на пол и столько же раз придти с тряпкой и протереть, чем сделать ведра с носиками.

  Вот и вся еда. А то, что варится, будет одно за другим: в час дня и в четыре дня, и потом двадцать одни час вспоминай. (Тоже не из зверства: кухне надо отвариться побыстрей и уйти).

  Девять часов. Утренняя поверка. Задолго слышны особенно громкие повороты ключей, особенно четкие стуки дверей - и один из дежурных этажных лейтенантов, заступающий подобранный почти по "смирно", делает два шага в камеру и строго смотрит на нас, вставших. (Мы и вспомнить не смеем, что политические могли бы не вставать.) Считать нас ему не труд, один охват глаза, но этот миг есть испытание наших прав - у нас ведь какие-то есть права, но мы их не знаем, не знаем, и он должен от нас их утаить. Вся сила лубянской выучки в полной механичности: ни выражения, ни интонаций, ни лишнего слова.

  Мы какие знаем права - заявка на починку обуви; к врачу. Но вызовут к врачу - не обрадуешься, там тебя особенно поразит эта лубянская механичность. Во взгляде врача не только нет озабоченности, но даже простого внимания. Он не спросит: "На что вы жалуетесь?", потому что тут слишком много слов, да и нельзя произнести эту фразу без интонации, он отрубит: "Жалобы?". Если ты слишком пространно начнешь рассказывать о болезни, тебя оборвут. Ясно и так. Зуб? Вырвать. Можно мышьяк. Лечить? У нас не лечат. (Это увеличило бы число визитов и создало обстановку как бы человечности.)

  Тюремный врач - лучший помощник следователя и палача. Избиваемый очнется на полу и слышит голос врача: "Можно еще, пульс в норме". После пяти суток холодного карцера врач смотрит на окоченелое голое тело и говорит: "Можно еще". Забили до смерти - он подписывает протокол: смерть от церроза печени, инфаркта. Срочно зовут к умирающему в камеру - он не спешит. А кто ведет себя иначе - того при нашей тюрьме не держат. Доктор Ф.П.Гааз у нас бы не приработался.

  Но наш наседка осведомлен о правах лучше (по его словам, он под следствием уже 11 месяцев; на допросы его берут только днем). Вот он выступает и просит записать его - к начальнику тюрьмы. Как, к начальнику всей Лубянки? Да. И его записывают. (И вечером после отбоя, когда уже следователи на местах, его вызовут, и он вернется с махоркой. Топорно, конечно, но лучше пока не придумали. А переходить полностью на микрофоны тоже большой расход: нельзя же целыми днями все 111 камер слушать. Что это будет? Наседки - дешевле, еще долго ими будут пользоваться. - Но трудно Крамаренко с нами. Иногда он до пота вслушивается в разговор, а по лицу видно, что не понимает.)

  А вот еще одно право - свобода подачи заявлений (взамен свободы печати, собраний и голосований, которые мы утеряли, уйдя с воли)! Два раза в месяц утренний дежурный спрашивает: "Кто будет писать заявление?" И безотказно записывает всех желающих. Среди дня тебя вызовут в отдельный бокс и там запрут. Ты можешь писать кому угодно - Отцу Народов, в ЦК, в Верховный Совет, министру Берии, министру Абакумову, в Генеральную прокуратуру, в Главную военную, в Тюремное управление, в Следственный отдел, можешь жаловаться на арест, на следователя, на начальника тюрьмы! - во всех случаях заявление твое не будет иметь никакого успеха, оно не будет никуда подшито, и самый старший, кто его прочтет - твой следователь, однако ты этого не докажешь. Но еще раньше - он НЕ ПРОЧТЕТ, потому что прочесть его не сможет вообще никто: на этом клочке 7x10 см, чуть больше, чем утром вручают для уборной, ты сумеешь пером расщепленным или загнутым в крючок, из чернильницы с лохмотьями или залитыми водой, только нацарапать "ЗАЯВ.."

- и буквы уже поплыли, поплыли по гадкой бумаге, и "ления" уже не поместятся в строчку, а с другой стороны листка тоже все проступило насквозь.

  И может быть еще и еще у вас есть права, но дежурный молчит. Да немного, пожалуй, вы потеряете, так о них и не узнав.

  Поверка миновала - начинается день. Уже приходят там где-то следователи. Вертухай вызывает вас с большой таинственностью: он выговаривает первую букву только (и в таком виде: "кто на СЫ?", "кто на ФЭ?", а то еще и "кто на АМ?"), вы же должны проявить сообразительность и предложить себя в жертву. Такой порядок заведен против надзирательских ошибок: выкликнет фамилию не в той камере, и так мы узнаем, кто еще сидит. Но и отъединенные ото всей тюрьмы, мы не лишены междукамерных весточек: из-за того, что стараются запихнуть побольше, - тасуют, а каждый переходящий приносит в новую камеру весь нарощенный опыт старый. Так, сидя только на четвертом этаже, знаем мы и о подвальных камерах, и о боксах первого этажа, и о темноте второго, где собраны женщины, и о двухярусном устройстве пятого, и о самом большом номере пятого этажа - 111. Передо мной в нашей камере сидел детский писатель Бондарин, до того он посидел на женском этаже с каким-то польским корреспондентом, а польский корреспондент еще раньше сидел с фельдмаршалом Паулюсом - и вот все подробности о Паулюсе мы тоже знаем.

  Проходит полоса допросных вызовов - и для оставшихся в камере открывается долгий приятный день, украшенный возможностями и не слишком омраченный обязанностями. Из обязанностей нам может выпасть два раза в месяц прожигание кроватей паяльной лампой (спички на Лубянке запрещены категорически, чтобы прикурить папиросу, мы должны терпеливо "голосовать" пальцем при открывании волчка, прося огонька у надзирателя, - паяльные же лампы нам доверяют спокойно). - Еще может выпасть как будто и право, но сильно сбивается оно на обязанность: раз в неделю по одному вызывают в коридор и там туповатой машинкой стригут лицо. - Еще может выпасть обязанность натирать паркет в камере (З-в всегда избегает этой работы, она унижает его, как всякая). Мы выдыхаемся быстро из-за того, что голодны, а то ведь пожалуй эту обязанность можно отнести и к правам - такая это веселая здоровая работа: босой ногой четко вперед - а корпус назад, и наоборот, вперед-назад, вперед-назад, и не тужи ни о чем! Зеркальный паркет! Потемкинская тюрьма!

  К тому ж мы не теснимся уже в нашей прежней 67-й. В середине марта к нам добавили шестого, а ведь здесь не знают ни сплошных нар, ни обычая спать на полу - и вот нас перевели полным составом в красавицу 53-ю. (Очень советую: кто не был - побывать!) Это - не камера! Это - дворцовый покой, отведенный под спальню знатным путешественникам! Страховое общество "Россия"Достался этому обществу неравнодушный к крови кусочек московской земли: пересеча Фуркасовский, близ дома Ростопчина, растерзан был в 1812 году неповинный Верещагин, а по ту стоорону улицы Б,Лубянки жила (и убивала крепостных душегубица Салтычиха. ("По Москве" - под ред, Н.А.Гейнике и др., М. изд. Сабашниковых, 1917 , стр.231) в этом крыле без оглядки на стоимость постройки вознесло высоту этажа в пять метров. (Ах, какие четырехэтажные нары отгрохал бы здесь начальник фронтовой контр-разведки, и сто человек разместилбы с гарантией!) А окно! - такое окно, что с подоконника надзиратель еле дотягивается до форточки, одна окончина такого окна достойна быть целым окном жилой комнаты. И только склепанные стальные листы намордника, закрывающие четыре пятых этого окна, напоминают нам, что мы не во дворце.

  Все же в ясные дни и поверх этого намордника, из колодца лубянского двора, от какого-то стекла шестого или седьмого этажа, к нам отражается теперь вторичный блеклый солнечный зайчик. Для нас это подлинный зайчик - живое дорогое существо! Мы ласково следим за его переползанием по стене, каждый шаг его исполнен смысла, предвещает время прогулки, отсчитывает несколько получасов до обеда, а перед обедом изчезает от нас.

  Итак, наши возможности: сходить на прогулку! читать книги! рассказывать друг другу о прошлом! слушать и учиться! спорить и воспитываться! И в награду еще будет обед из двух блюд! Невероятно!

  Прогулка плоха первым трем этажам Лубянки: их выпускают на нижний сырой дворик - дно узкого колодца между тюремными зданиями. Зато арестантов четвертого и пятого этажей выводят на орлиную площадку - на крышу пятого. Бетонный пол, бетонные трехростовые стены, рядом с нами надзиратель безоружный,и еще на вышке часовой с автоматом, - но воздух настоящий и настоящее небо! "Руки назад! идти по два! не разговаривать! не останавлииваться!" - но забывают запретить запрокидывать голову! И ты, конечно, запрокидываешь. Здесь ты видишь не отраженным, не вторичным - само Солнце! само вечно живое Солнце! или его золотистую россыпь через весенние облака.

  Весна и всем обещает счастье, а арестанту десятерицей! О, апрельское небо! Это ничего, что я в тюрьме. Меня, видимо, не расстреляют. Зато я стану тут умней. Я многое пойму здесь, небо! Я еще исправлю свои ошибки - не перед ними - перед тобою, Небо! Я здесь их понял - и я исправлю!

  Как из ямы, с далекого низа, с площади Дзержинского, к нам восходит непрерывное хриплое земное пение автомобильных гудков. Тем, кто мчится под эти гудки, они кажутся рогом торжества,- а отсюда так ясно их ничтожество.

  Прогулка всего двадцать минут, но сколько ж забот вокруг нее, сколько надо успеть!

  Во-первых, очень интересно, пока ведут туда и назад, понять расположение всей тюрьмы и где эти висячие дворики, чтобы когда-нибудь на воле идти по площади и знать. По пути мы много раз поворачиваем, я изобретаю такую систему: от самой камеры каждый поворот вправо считать плюс один, каждый влево - минус один. И как бы быстро нас ни крутили, - не спешить это представить, а только успевать подсчитывать итог. Если еще по дороге в каком-нибудь лестничном окошке ты увидишь спины лубянских наяд, прилегших к колончатой башенке над самой площади, и при этом счет запомнишь, то в камере ты потом все соориентируешь и будешь знать, куда выходит ваше окно.

Потом на прогулке надо просто дышать - как можно сосредоточенней.

  Но и там же, в одиночестве, под светлым небом, надо вообразить свою будущую светлую безгрешную и безошибочную жизнь.

  Но и там же удобней всего поговорить на самые острые темы. Хоть разговаривать на прогулке запрещено, это неважно, надо уметь, - зато именно здесь вас наверняка не слышит ни наседка, ни микрофон.

  На прогулке мы с Сузи стараемся попадать в одну пару - мы говорим с ним и в камере, но договаривать главное любим здесь. Не в один день мы сходимся, мы сходимся медленно, но уже и много он успел мне рассказать. С ним я учусь новому для меня свойству: терпеливо и последовательно воспринимать то, что никогда не стояло в моем плане и, как будто, никакого отношения не имеет к ясно прочерченной линии моей жизни. С детства я откуда-то знаю, что моя цель - это история русской революции, а остальное меня совершенно не касается. Для понимания же революции мне давно ничего не нужно, кроме марксизма; ве прочее, что липло, я отрубал и отворачиваля. А вот свела судьба с Сузи, у него совсем была другая область дыхания, теперь он увлеченно рассказвает мне все о своем, а свое у него это - Эстония и демократия. И хотя никогда прежде не приходило мне в голову поинтересоваться Эстонией, уж тем более - буржуазной демократией, но я слушаю и слушаю его влюбленные рассказы о двадцать свободных годах этого некрикливого трудолюбивого маленького народа из крупных мужчин с их медленным основательным обычаем; выслушиваю принципы эстонской конституции, извлеченные из лучшего европейского опыта, и как работал на них однопалатный парламент из ста человек; и неизвестно зачем, но все это начинает мне нравиться, все это и в моем опыте начинает откладываться.Сузи обо мне потом вспомнит так: странная смесь марксиста и демократа. Да, диковато у меня тогда соединялось.

   Я охотно вникаю в их роковую историю: между двумя молотами, тевтонским и славянским, издревле брошенная маленькая эстонская наковаленка. Опускали на нее в черед удары с востока и с запада - и не было видно этому чередованию конца, и еще до сих пор нет. Вот известная (совсем неизвестная...) история, как мы хотели взять их наскоком в 18-м году, да они не дались. Как потом Юденич презирал в них чухну, а мы их честили белобандитами, эстонские же гимназисты записывались добровольцами. И ударили по ней еще и в 40-м году, и в 41-м, и в 44-м, и одних сыновей брала русская армия, других немецкая, а третьи бежали в лес. И пожилые таллинские интеллигенты толковали, что вот вырваться бы им из заклятого колеса, отделиться как-нибудь и жить самим по себе (ну, и предположительно будет у них премьер-министром, скажем, Тииф, а министром народного просвещения, скажем, Сузи). Но ни Черчиллю, ни Рузвельту до них дела не было, зато было дело до них у "дяди Джо" (Иосифа). И как только вошли наши войска, всех этих мечтателей в первые же ночи забрали с их таллинских квартир. Теперь их человек 15 сидело на московской Лубянке в разных камерах по одному, и обвинялись они по 58-2 в преступном желании самоопределиться.

  Возврат с прогулки в камеру, это каждый раз - маленький арест. Даже в нашей торжественной камере после прогулки воздух кажется спертым. Еще после прогулки хорошо бы закусить, но не думать, не думать об этом! Плохо, если кто-нибудь из получающих передачу нетактично раскладывает свою еду не во время, начинает есть. Ничего, оттачиваем самообладание! Плохо, если тебя подводит автор книги, начинает подробносмаковать еду - прочь такую книгу! Гоголя - прочь! Чехова - прочь! - слишком много еды! "Есть ему не хотелось, но он все-таки съел (сукин сын!) порцию телятины и выпил пива". Читать духовное! Достоевского - вот кого читать арестантам! Но позвольте, это у него: "дети голодали, уже несколько дней они ничего не видели, кроме хлеба и колбасы"?

А библиотека Лубянки - ее украшение. Правда, отвратительна библиотекарша

- белокурая девица несколько лошадиного сложения, сделавшая все, чтобы быть некрасивой: лицо ее так набелено, что кажется неподвижной маской куклы, губы фиолетовые, а выдерганные брови - черные. (Вообще-то, дело ее, но нам бы приятнее было, если бы являлась фифочка, - а может начальник Лубянки это все и учел?) Но вот диво: раз в десять дней придя забрать книги, она выслушивает наши заказы! - выслушивает с той же бесчеловечной лубянской механичностью, нельзя понять - слышала она эти имена? эти названия? да даже сами наши слова слышит ли? Уходит. Мы переживаем несколько тревожно-радостных часов. За эти часы перелистываются и проверяются все сданные нами книги: ищется, не оставили ли мы проколов или точек под буквами (есть такой способ тюремной переписки), или отметок ногтем на понравившихся местах. Мы волнуемся, хотя ни в чем таком не виновны: придут и скажут: обнаружены точки, и как всегда они правы, и как всегда доказательств не требуется, и мы лишены на три месяца книг, если ущу всю камеру не переведут на карцерное положение. Эти лучшие светлые тюремные месяцы, пока мы еще не окунаемся в лагерную яму - уж очень досадно будет без книг! Но, да мы не только же боимся, мы еще трепещем, как в юности, послав любовную записку и ожидая ответа: придет или не придет? и какой будет?

  Наконец, книгии приходят и определяют следующие десять дней: будем ли больше налегать на чтение или дрянь принесли и будем больше разговаривать. Книг приносят столько, сколько людей в камере - расчет хлебореза, а не библиотекаря: на одного - одну, на шестерых - шесть. Многолюдные камеры выигрывают.

  Иногда девица на чудо выполняет наши заказы! Но когда пренебрегает ими, все равно получается интересно. Потому что сама библиотека Большой Лубянки

- уникум. Вероятно, свозили ее из конфискованных частных библиотек; книголюбы, собиравшие их, уже отдали душу Богу. Но главное: десятилетиями повально цензируя и оскопляя все библиотеки страны, госбезопасность забывала покопаться у себя за пазухой - и здесь, в самом логове, можно было читать Замятина, Пильняка, Пантелеймона Романова и любой том из полного Мережковского. ( А иные шутили: нас считают погибшими, потому и дают читать запрещенное. Я-то думаю, лубянские библиотекари понятия не имели, что они нам дают - лень и невежество.)

  В эти предобеденные часы остро читается. Но одна фраза может тебя подбросить и погнать, и погнать от окна к двери, от двери к окну. И хочется показать кому-нибудь, что ты прочел и что отсюда следует, и вот уже затевается спор. Спорится тоже остро в это время!

Мы часто схватываемся с Юрием Е.

* * *

В это мартовское утро, когда нас пятерых перевели в дворцовую 53-ю камеру

- к нам впустили шестого.

  Он вошел - тенью, кажется - не стуча ботинками по полу. Он вошел и, не уверенный, что устоит, спиной привалился к дверному косяку. В камере уже не горела лампочка , и утренний свет был мутен, однако новичок не смотрелв полные глаза, он щурился. И молчал.

  Сукно его военного френча и брюк не позволяло отнести его ни к советской, ни к немецкой, ни к польской или английской армии. Склад лица был вытянутый, мало русский. Ну, да и худ же как! И при худобе очень высок.

  Мы спросили его по-русски - он молчал. Сузи спросил по-немецки - он молчал. Фастенко спросил по-французски, по-английски - он молчал. Лишь постепенно на его изможденном желтом полумертвом лице появилась улыбка - единственную такую я видел за всю мою жизнь!

  - "Лю-уди"... - слабо выговорил он, как бы возвращаясь из обморока или как бы ночью минувшей прождав расстрела. И протянул слабую истончавшую руку. Она держала узелочек в тряпице. Наш наседка уже понял, что это, бросился, схватил узелок, развязал на столе - граммов 200 там было легкого табаку, и уже сворачивал себе четырехкратную папиросу.

Так после трех недель подвального бокса у нас появился Юрий Николаевич Е.

Со времен столкновения на КВЖД в 1929-м году распевали по стране песенку:

"Стальною грудью врагов сметая,

Стоит на страже двадцать седьмая!"

  Начальником артиллерии этой 27-й стрелковой двизии, сформированной еще в гражданскую войну, был царский офицер Николай Е. (Я вспомнил эту фамилию, я видел ее среди авторов нашего артиллерийского учебника). В вагоне-теплушке с неразлучной женой пересекал он Волгу и Урал то на восток, то на запад. В этой теплушке провел свои первые годы и сын Юрий, рожденный в 1917 году, ровесник революциии.

  С той далекой поры отец его осел в Ленинграде, в Академии, жил благосытно и знатно, и сын кончил училище комсостава. В финскую войну, когда Юрий рвался воевать за Родину, друзья отца поднаправили сына на адьютанта в штаб армии. Юрию не пришлось ползать на финские ДОТы, ни попадать в окружение в разведке, ни замерзать в снегу под пулями снайперов - но орден Красного Знамени, не какой-нибудь! - аккуратно прилег к его гимнастерке. Так он окончил финскую войну с сознанием ее справедливости и своей пользы в ней.

  Но в следующей войне ему не пришлось так гладко. Батарея, которой он командовал, узнала себя окруженной под Лугой. Разбредшихся, их ловили, гнали в плен.Юрий попал в концентрациионный офицерский лагерь под Вильнюсом.

  В каждой жизни есть какое-то событие, решающее всего человека - и судьбу его, и убеждения, и страсти. Два года в этом лагере перетряхнулии Юрия. То, что был этот лагерь, нельзя было ни оплести словечками, ни оползти на силлогизмах - в этом лагере надо было умереть, а кто не умер - сделать вывод.

  Выжить могли орднеры - внутренние лагерные полицаи, из своих. Разумеется Юриий не стал орднером. Еще выживали повара. Еще мог выжить переводчик - таких искали. Великолепно владея разговорным немецким, Юрий это скрыл. Он понимал, что переводчику придется предавать своих. Еще можно было оттянуть смерть копкой могил, но там были крепче его и проворней. Юрий заявил, что он - художник. Действительно, в его разнообразном домашнем воспитании были уроки живописи, Юра недурно писал маслом,и только желание следовать отцу, которым он гордился, помешало ему поступить в художественное училище.

  Вместе с другим художником-старком (жалею, что не помню его фамилию) им отвели отдельную кабину в бараке, и там Юрий писал комендантским немцам бесплатные картинишки - пир Нерона, хоровод эльфов, и за это ему приносили поесть. Та бурда, за которой военнопленные офмцеры с шести утра занимали с котелками очередь и орднеры били их палками, а повара черпаками, - та бурда не могла поддержать человеческую жизнь. Вечерами из окна их кабины Юрий видел теперь ту единственную картину, для которой дано ему было искусство кисти: вечерний туманец над приболотным лугом, луг обнесен коючей проволокой, и множество горит на нем костров, а вокруг костров - когда-то русские офицеры, а сейчас звероподобные существа, грызущие кости павших лошадей, выпекающие лепешки из картофельной кожуры, курящие навоз и все шевелящиеся от вшей. Еще не все эти двуногие издохли. Еще не все они утеряли членораздельную речь, и видно в багряных отсветах костра, как позднее понимание прорезает лица их, опускающиеся к неандертальцам.

  Полынь во рту! Жизнь, которую Юрий сохраняет, уже не мила ему сама по себе. Он не из тех, кто легко соглашается забыть. Нет, ему достается выжить

- он должен сделать выводы.

  Им уже известно, что дело - не в немцах, или не в одних немцах, что из пленных многих национальностей только советские так живут, так умирают, - никто хуже советских. Даже поляки, даже югославы содержаться гораздо сносней, а уж англичане, а норвежцы - они завалены посылками международного Красного Креста, посылками из дому, они просто не ходят получать немецкого пайка. Там, где лагеря рядом, союзники из доброты бросают нашим через проволоку подачки, и наши бросаются как свора собак на кость.

Русские вытягивают всю войну - и русским такой жребий. Почему так?

  Оттуда, отсюда постепенно приходят объяснения: СССР не признает русской подписи под гаагской конвенцией о пленных, значит не берет никаких обязательств по обращению с пленными и не претендует на защиту своих, попавших в плен.Эту конвенцию мы признали только в 1955 году. Впрочем, в дневнике 1915 года Мельгунов записывает СЛУХИ, что Россия не пропускает помощи своим пленным в Германию и они там живут хуже всех союзных - чтобы не было СЛУХОВ о хорошей жизни пленных и не сдавались бы охотно в плен. Какая-то преемственность идей - есть. (С.П.Мельгунов - Воспоминания и дневниики, вып.1, Париж, 1964 г, стр.199 и 203).

   СССР не признает международного Красного Креста. СССР не признает своих вчерашних солдат: ему нет расчета поддерживать их в плену.

  И холодеет сердце восторженного ровесника Октября. Там, в кабинке барака, они сшибаются и спорят с художником-стариком (до Юрия трудно доходит, Юрий сопротивляется, а старик вскрывает за слоем слой). Что это? - Сталин? Но не много ли списывать все на Сталина, на его коротенькие ручки? Тот, кто делает вывод до половины - не делает его вовсе. А - остальные? Там, около Сталина и ниже, и повсюду по Родине - в общем те, которым Родина разрешила говорить от себя?

  И как правильно быть, если мать продала нас цыганам, нет, хуже - бросила собакам? - Разве она остается нам матерью? Если жена пошла по притонам - разве мы связаны с ней верностью? Родина, изменившая своим солдатам - разве это Родина?

  ... Как обернулось все для Юрия! Он восхищался отцом - и вот проклял его! Он впервые задумался, что ведь отец его по сути изменил присяге той армии, в которой вырос, - изменил, чтоб устанавливать вот этот порядок, теперь предавший своих солдат. И почему же с этим предательским порядком связан присягою Юрий?

  Когда весной 1943 года в лагерь приехали вербовщики от первых белорусских "легионов" - кто-то шел, чтобы спастись от голода, Е. пошел с твердостью, с ясностью. Но в легионе он не задержался: кожу сняли - так не по шерсти тужить. Юрий перестал теперь скрывать хорошее знание немецкого,и вскоре некий ШЕФ, немец из-под Касселя, получивший назначение создать шпионскую школу с ускоренным военным выпуском, взял Юрия к себе правой рукой. Так началось сползание, которого Юрий не предвидел, началась подмена. Юрий пылал освобождать родину, его засовывали готовить шпионов - у немцев планы свои. А где была грань?.. С какого момента нельзя было переступать? Юрий стал лейтенантом немецкой армии. В немецкой форме он ездил теперь по Германии, бывал в Берлине, посещал русских эмигрантов, читал недоступных прежде Бунина, Набокова, Алданова, Амфитеатрова... Юрий ждал, что у всех у них, что у Бунина - каждая страница истекает живыми ранами России. Но что с ними? На что истратили они неоценимую свободу? Опять о женском теле, о взрыве страсти, о закатах, о красоте дворянских головок, об анекдотах запыленных лет. Они писали так, будто никакой революции в России не бывало или слишком уж недоступно им ее объяснить. Они оставляли русским юношам самим искать азимут жизни. Так метался Юрий, спешил видеть, спешил знать, а между тем по исконной русской манере все чаще и все глубже окунал свое смятение в водку.

  Что такое была их шпионская школа? Совсем не настоящая, конечно. За шесть месяцев их могли научить только владеть парашютом, взрывным делом да рацией. В них и не очень-то верили. Их забрасывали для инфляции доверия. А для умирающих, безнадежно брошенных русских военнопленных эти школки, по мнению Юрия, были хороший выход: ребята здесь отъедались, одевались в теплое, новое, да еще все карманы набивали им советскими деньгами. Ученики (как и учителя) делали вид, что так все и будет: что в советском тылу они будут шпионить, подрывать назначенные объекты, связываться радио-кодом, возвращаться назад. А они через эту школу просто улетали от смерти и плена, они хотели остаться жить, но не ценой того, чтобы стрелять в своих на фронте.Конечно наше следствие не принимало таких резонов. Какое право они имели хотеть жить, когда литерные семьи в советском тылу и без того хорошо жили? Никакого уклонения от взятиия немецкого карабина за этими ребятами не признавали. За их шпионскую игру им клепали тягчайшую 58-6 да еще диверсию через намерениe. Это значило: держать, пока не околеют.

   Их перепускали через фронт, а дальше их свободный выбор зависел от их нрава и сознания. Тринитротолуол и рацию они все бросали сразу. Разница была только: сдаваться ли властям тут же (как мой курносый "шпиен" в армейской контр-разведке) или сперва покутить, погулять на даровые деньги. И только никто никогда не возвращался через фронт назад, опять к немцам.

  Вдруг под новый 1945 год один бойкий парень вернулся и доложиил, что задание выполнил (пойди его проверь!). Это было необычайно. Шеф не сомневался, что он прислан от смерша и решил его расстрелять (судьба добросовестного шпиона!). Но Юрий настоял, что, напротив, надо наградить его и поднять перед курсантами. А вернувшийся шпионяга предложил Юрию распить литр и, багровый, наклонясь через стол, открыл: "Юрий Николаевич! Советское командование обещает вам прощение, если вы сейчас перейдете сами к нам".

  Юрий задрожал. Уже ожесточившееся, уже ото всего отрешившееся сердце розняло теплом. Родина?.. Заклятая, несправедливая и такая же все дорогая! Прощение?.. И можно вернуться к семье? И пройтись по Каменноостровскому? Ну что, в самом деле, мы же русские! Простите нас, мы вернемся, и какие еще будем хорошие!.. Эти полтора года, с тех пор, как он вышел из лагеря не принесли Юрию счастья. Он не раскаивался, но не видел и будущего. Встречаясь за водкой с другими такими же бесприкаянными русскими, они ясно чувствовали: опоры - нет, все равно жизнь не настоящая. Немцы крутят ими по-своему. Теперь, когда война уже явно проигрывалась немцами, у Юрия как раз появился выход: шеф любил его и открыл, что в Испании у него есть запасное имение, куда они при прогаре империи и умотаются вместе. Но вот сидел пьяный соотечественник через стол и, сам рискуя жизнью, заманивал: "Юрий Николаевич! Советское командование ценит ваш опыт и знания, их хотят у вас перенять - организацию немецкой разведки..."

  Две недели разбирали Е. колебания. Но во время зависленского советского наступления, когда он школу свою отводил вглубь, он приказал свернуть на тихий польский фольварк, там выстроил школу и объявил: "Я перехожу на советскую сторону! Каждому - свободный выбор!" И эти горе-шпионы с молоком на губах, еще час назад делавшие вид, что преданы германскому райху, теперь восторженно закричали: "Ура-а! И мы-ы!" (Они кричали "ура" своим будущим каторжным работам...)

  Тогда их шпионская школа в полном составе дотаилась до подхода советских танков, а потом и СМЕРШа. Больше Юрий не видел своих ребят. Его отделили, десять дней заставили описывать всю историю школы, программы, диверсионные задания, и он действительно думал, что "его опыт и знания..." Даже уже обсуждался вопрос о поездке домой, к родным.

  И понял он только на Лубянке, что даже в Саламанке был бы ближе к своей Неве... Можно было ждать ему расстрела или никак не меньше двадцати.

  Так неисправимо поддается человек дымку с родной стороны... Как зуб не перестает отзываться, пока не убьют его нерв, так и мы, наверно, не перестанем отзываться на родину, пока не глотнем мышьяка. Лотофаги из "Одиссеи" знали для этого какой-то лотос...

  Всего недели три пробыл Юрий в нашей камере. Все эти три недели мы с ним спорили. Я говорил, что революция наша была великолепна и справедлива, ужасно лишь ее искажение в 1929-м. Он с сожалением смотрел на меня и пожимал нервные губы: прежде чем браться за революцию, надо было вывести в стране клопов! (Где-то тут они странно смыкались с Фастенко, придя из таких разных концов.) Я говорил, что долгое время только люди высоких намерений и вполне самоотверженные вели всякое большое дело в нашей стране. Он говорил

- одного поля со Сталиным, с самого начала. (В том, что Сталин - бандит, мы с ним не расходились.) Я превозносил Горького: какой умник! какая верная точка зрения! какой великий художник! Он парировал: ничтожная скучнейшая личность! придумал сам себя и придумал себе героев, и книги все выдуманные насквозь. Лев Толстой - вот царь нашей литературы!

  Из-за этих ежедневных споров, запальчивых по нашей молодости, мы с ним не сумели сойтись ближе и разглядеть друг в друге больше, чем отрицали.

  Его взяли из камеры, и с тех пор, сколько я ни расспрашивал, никто не сидел с ним в Бутырках, никто не встречался на пересылках. Даже рядовые власовцы все ушли куда-то бесследно, вернее что в землю, а иные и сейчас не имеют документов выехать из северной глуши. Судьба же Юрия Е. и среди них была не рядовая.

* * *

  Наконец, приходил и лубянский обед. Задолго мы слышали радостное звяканье в коридоре, потом вносили по-ресторанному на подносе каждому две алюминиевых тарелки (не миски): с черпаком супа и с черпаком редчайшей нежирной кашицы.

  В первых волнениях подследственному ничего в глотку не идет, кто несколько суток и хлеба не трогает, не знает, куда его деть. Но постепенно возвращается аппетит, потом постоянно-голодное состояние, доходящее до жадности. Потом, если удается себя умерить, желудок сжимается, приспособляется к скудной - здешней жалкой пище - становится даже как раз. Для этого нужно самовоспитание, отвыкнуть коситься, кто ест лишнее, запретить чревоопасные тюремные разговоры о еде и как можно больше подниматься в высокие сферы. На Лубянке это облегчается двумя часами разрешенного послеобеденного лежания - тоже диво курортное. Мы ложимся спиной к волчку, приставляем для вида раскрытые книги и дремлем. Спать-то, собственно, запрещено, и надзиратели видят долго не листаемую книгу, но в эти часы обычно не стучат. (Объяснение гуманности в том, что кому спать не положено, те в это время на дневном допросе. Для упрямцев, не подрисывающих протокола даже сильный контраст: приходят, а тут конец метрвого часа.)

  А сон - это лучшее средство против голода и против кручины: и организм не горит, и мозг не перебирает заново и заново сделанных тобою ошибок.

  Тут приносят и ужин - еще по черпачку кашицы. Жизнь спешит разложить перед тобой все дары. Теперь пять-шесть часов до отбоя ты не возьмешь в рот ничего, но это уже не страшно, вечерами легко привыкнуть, чтобы не хотелось есть - это давно известно и военной медицине, и в запасных полках вечером тоже не кормят.

  Тут подходит время вечерней оправки, которую ты скорее всего с содроганием ждал целый день. Каким облегченным становится сразу весь мир! Как в нем сразу упростились все великие вопросы - ты почувствовал?

  Невесомые лубянские вечера! (Впрочем, тогда только невесомые, если ты не ждешь ночного допроса.) Невесомое тело, ровно настолько удовлетворенное кашицей, чтобы душа не чувствовала его гнета. Какие легкие свободные мысли! Мы как будто вознесены на Синайские высоты, и тут из пламени является нам истина. Да не об этом ли и Пушкин мечтал:

"Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать!"

  Вот мы и страдаем, и мыслим и ничего другого в нашей жизни нет. И как легко оказалось этого идеала достичь...

  Спорим мы, конечно, и по вечерам, отвлекаясь от шахматной партии с Сузи и от книг. Горячее всего сталкиваемся опять мы с Е., потому что вопросы все взрывные, например - об исходе войны. Вот, без слов и без выражения войдя в камеру, надзиратель опустил на окне синюю маскировочную штору. Тепреь там, за второй, вечерняя Москва начинает лупить салюты. Как не видиим мы салютного неба, так не видим и карты Европы, но пытаемся вообразить ее в подробностях и угадать, какие же взяты города. Юрия особенно изводят эти салюты. Призывая судьбу исправить наделанные им ошибки, он уверяет, что война отнюдь не кончается, что сейчас Красная армия и англо-американцы врежутся друг в друга, и только тогда начнется настоящая война. Камера относится к такому предсказанию с жадным интересом. И чем же кончится? Юрий уверяет, что - легким разгромом Красной армии (и, значит, нашим освобождением? или расстрелом?). Тут упираюсь я, и мы особенно яростно спорим. Его доводы - что наша армия измотана, обескровлена, плохо снабжена и, главное, против союзников уже не будет воевать с такой твердостью. Я на примере знакомых мне частей отстаиваю, что армия не столько измотана, сколько набралась опыта, сейчас сильна и зла, в этом случае будет крошить союзников еще чище, чем немцев. - Никогда! - кричит (но полушепотом) Юрий.

- А Арденны? - кричу (полушепотом) я. Вступает Фастенко и высмеивает нас, что оба мы не понимаем Запада, что сейчас и вовсе никому не заставить воевать против нас союзные войска.

  Но все-таки вечером не так уж хочется спорить, как слушать что-ниибудь интересное и даже примиряющее, и говорить всем согласно.

  Один из таких любимейших тюремных разговоров - разговор о тюремных традициях, о том, как сидели раньше. У нас есть Фастенко, и потому мы слушаем эти рассказы ииз первых уст. Больше всего умиляет нас, что раньше быть политзаключенным была гордость, что не только их истинные родственники не отрекались от них, но приезжали незнакомые девушки и под видом невест добивались свииданий. А прежняя всеобщая традиция праздничных передач арестантам? Никто в России не начинал разговляться, не отнеся передачи безымянным арестантам на общий тюремный котел. Несли рождественские окорока, пироги, кулебяки, куличи. Какая-нибудь бедная старушка - и та несла десяток крашенных яиц, и сердце ее облегчалось. И куда же делась эта русская доброта? Ее заменила сознательность! До чего ж круто и бесповоротно напугали наш народ и отучили заботиться о тех, кто страдает. Теперь это дико. Теперь в каком-нибудь учреждении предложите устроить предпраздничный сбор для заключенных местной тюрьмы - это будет воспринято почти как антисоветское восстание! Вот до чего мы озверели!

  А что были эти праздничные подарки для арестантов! Разве только - вкусная еда? Они создавали теплое чувство, что на воле о тебе думают, заботятся.

  Рассказывает нам Фастенко, что и в советское время существовал политический Красный Крест, - но уже тут мы не то, что не верим ему, а как-то не можем представить. Он говорит, что Е.П.Пешкова, пользуясь своей личной неприкосновенностью, ездила за границу, собирала деньги там (у нас не очень-то соберешь) - а потом здесь покупались продукты для политических, не имеющих родственников. Всем политическим? И вот тут выясняется: нет, не КАЭРАМ, то есть не контр-революционерам (например, значит, не иинженерам, не священникам), а только членам бывших политическиих партий. А-а-а, так и скажите!.. Ну, да впрочем, и сам Красный Крест, обойдя Пешкову, тоже пересажали в основном...

  Еще о чем приятно поговорить вечером, когда не ждешь допроса - об освобождении. Да, говорят - бывают такие удиивительные случаи, когда кого-то освобождают. Вот взяли от нас З-ва "с вещами" - а вдруг на свободу? следствие ж не могло кончиться так быстро. (Через десять дней он возвращается: таскали в Лефортово. Там он начал, видимо, быстро подписывать, и его вернули к нам.) Если только тебя освободят - слушай, у тебя ж пустяковое дело, ты сам говоришь, - так ты обещай: пойдешь к моей жене и в знак этого пусть в передаче у меня будет, ну скажем, два яблока...

- Яблок сейчас нигде нет. - Тогда три бублика. - Может случиться, в Москве и бубликов нет. - Ну, хорошо, тогда четыре картошины! (Так договорятся, а потом действительно, N берут с вещами, а М получает в передаче четыре картошины. Это поразительно, это изумительно! его освободили, а у него было гораздо серьезней дело, чем у меня, - так и меня может быть скоро?.. А просто у жены М пятая картошина развалилась в сумке, а N уже в трюме парохода едет на Колыму.)

  Так мы разговоримся о всякой всячине, что-то смешное вспомним, - и весело и славно тебе среди интересных людей совсем не твоей жизни, совсем не твоего круга опыта, - а между тем уже и прошла безмолвная вечерняя поверка, и очки отобрали - и вот мигает трижды лампа. Это значит - через пять минут отбой!

  Скорей, скорей, хватаемся за одеяла! Как на фронте не знаешь, не обрушится ли шквал снарядов, вот сейчас, через минуту, возле тебя, - так и здесь мы не знаем своей роковой допросной ночи. Мы ложимся, мы выставляем одну руку поверх одеяла, мы стараемся выдуть ветер мыслей из головы. Спать!

  В такой-то момент в один апрельский вечер, вскоре после того, как мы проводили Е., у нас загрохотал замок. Сердца сжались: кого? Сейчас прошипит надзиратель: "на сэ!", "на зэ!". Но надзиратель не шипел. Дверь затворилась. Мы подняли головы. У дверей стоял новичок: худощавый, молодой, в простеньком синем костюме и синей кепке. Вещей у него не было никаких. Он озирался растерянно.

- Какой номер камеры? - спросил он тревожно.

- Пятьдесят третий.

Он вздрогнул.

- С воли? - спросили мы.

- Не-ет... - страдальчески мотнул он головой.

- А когда арестован?

- Вчера утром.

  Мы расхохотались. У него было простоватое, очень мягкое лицо, брови почти совсем белые.

- А за что?

(Это - нечестный вопрос, на него нельзя ждать ответа.)

- Да не знаю... Так, пустяки...

  Так все и отвечают, все сидят за пустяки. И особенно пустяком кажется дело самому подследственному.

- Ну, все же?

- Я... воззвание написал. К русскому народу.

- Что-о??? (Таких "пустяков" мы еще не встречали!)

  - Расстреляют? - вытянулось его лицо. Он теребил козырек так и не снятой кепки.

  - Да нет, пожалуй, - успокоили мы. - Сейчас никого не расстреливают. ДЕСЯТКА как часы.

  - Вы - рабочий? служащий? - спросил социиал-демократ, верный классовому принципу.

- Рабочий.

Фастенко протянул руку и торжествующе воскликнул мне:

- Вот вам, А.И., настроение рабочего класса!

И отвернулся спать, полагая, что дальше уж идти некуда и слушать нечего.

Но он ошибся.

- Как же так - воззвание ни с того, ни с сего? От чьего ж имени?

- От своего собственного.

- Да кто ж вы такой?

Новичок виновато улыбнулся: - Император. Михаил.

  Нас пробило, как искрой. Мы еще приподнялись на кроватях, вгляделись. Нет, его застенчивое худое лицо нисколько не было похоже на лицо Михаила Романова. Да и возраст...

- Завтра, завтра, спать! - строго сказал Сузи.

  Мы засыпали, предвкушая, что завтра два часа до утренней пайки не будут скучными.

Императору тоже внесли кровать, постель, и он тихо лег близ параши.

* * *

  В тысяча девятьсот шестнадцатом году в дом московского паровозного машиниста Белова вошел незнакомый дородный старик с русой бородой, сказал набожной жене машиниста: "Пелагея! У тебя - годовалый сын. Береги его для Господа. Будет час - я приду опять". И ушел.

  Кто был тот старик - не знала Пелагея, но так внятно и грозно он сказал, что слова его подчинили материнское сердце. И пуще глаза берегла она этого ребенка. Виктор рос тихим, послушливым, набожным, часто бывали ему видения ангелов и Богородицы. Потом реже. Старик больше не являлся. Обучился Виктор шоферскому делу, в 1936 году взяли его в армию, завезли в Биробиджан, и был он там в автороте. Совсем он не был развязен, но может этой-то нешоферской тихостью и кротостью приворожил девушку из вольнонаемных и закрыл путь своему командиру взвода, добивавшемуся той девушки. В это время на маневры к ним приехал маршал Блюхер и тут его личный шофер тяжело заболел. Блюхер приказал командиру автороты прислать ему лучшего в роте шофера, командир роты вызвал командира взвода, а уж тот сразу смекнул спихнуть маршалу своего соперника Белова. (В армии часто так: выдвигается не тот, кто достоин, а от кого надо избавиться.) К тому же Белов - не пьющий, работящий, не подведет.

  Белов понравился Блюхеру и остался у него. Вскоре Блюхера правдоподобно вызвали в Москву (так отрывали маршала перед арестом от послушного ему Дальнего Востока), туда приивез он и своего шофера. Осиротев, попал Белов в кремлевский гараж и стал возить то Михайлова (ЛКСМ), то Лозовского, еще кого-то и наконец Хрущева. Тут насмотрелся Белов (и много рассказывал нам) на пиры, на нравы, на предосторожности. Как представитель рядового московского пролетариата он побывал тогда и на процессе Бухарина в Доме Союзов. Из своих хозяев только об одном Хрущеве он говорил тепло: только в его доме его сажали за общий семейный стол, а не отдельно на кухне; только здесь в те годы сохранялась рабочая простота. Жизнерадостный Хрущев тоже привязался к Виктору Алексеевичу, и, уезжая в 1938 году на Украину, очень звал его с собой. "Век бы не ушел от Хрущева", - говорил Виктор Алексеевич. Но что-то удержало его в Москве.

  В 41-м году, около начала войны, у него вышел какой-то перебой, он не работал в правительственном гараже, и его, беззащитного,тотчас мобилизовал военкомат. Однако, по слабости здоровья, его послали не на фронт, а в рабочий батальон - сперва пешком в Инзу, а там траншеи копать и дороги строить. После беззаботной сытой жизни последних лет - это вышло об землю рылом, больненько. Полным черпаком захватил он нужды и горя и увидел вокруг, что народ не только не стал жить к войне лучше, но изнищал. Сам едва уцелев, по хворости освободясь, он вернулся в Москву и здесь опять было пристроился: возил Щербакова,Он рассказывал, как тучный Щербаков приезжая в свое Информбюро, не любил видеть людей, и из комнат, через которые он должен был проходить, сотрудники все выметались. Кряхтя от жирности, он нагибался и отворачивал угол ковра. И горе было всему Информбюро, если там обнаруживалась пыль.

   потом наркомнефти Седина. Но Седин проворовался (на 35 миллионов всего), его тихо отстранили, а Белов почему-то опять лишился работы при вождях. И пошел шофером на автобазу, в свободные часы подкалымливая до Красной Пахры.

  Но мысли его уже были о другом. В 1943 году он был у матери, она стирала и вышла с ведрами к колонке. Тут отворилась дверь и вошел в дом незнакомый дородный старик с белой бородой. Он перекрестился на образ, строго посмотрел на Белова и сказал: "Здравствуй, Михаил! Благословляет тебя Бог!" "Я - Виктор" - ответил Белов, "А будешь - Михаил, император святой Руси!" - не унимался старик. Тут вошла мать и от страха так и осела, расплескав ведра: тот самый это был старик, приходивший 27 лет назад, поседевший, но все он. "Спаси тебя Бог, Пелагея, сохранила сына" - сказал старик. И уединился с будущим императором, как патриарх полагая его на престол. Он поведал потрясенному молодому человеку, что в 1953-м году сменится власть, и он будет всероссийским императоромСтой малой ошибкой, что спутал шофера с ездоком, вещий старик почти ведь и не ошибся!

   (вот почему 53-й номер камеры так его поразил!), а для этого в 1948-м году надо начать собирать силы. Не научил старик дальше - как же силы собирать, и ушел. А Виктор Алексеевич не управился спросить.

  Потеряны были теперь покой и простота жизни! Может быть другой бы отшатнулся от замысла непомерного, но как раз Виктор потерся там, среди самых высших, повидал этих Михайловых, Щербаковых, Сединых, послушал от других шоферов и уяснил, что необыкновенности тут не надо совсем, а даже наоборот.

  Новопомазанный царь, тихий, совестливый, чуткий, как Федор Иоаннович, последний из Рюриков, почувствовал на себе тяжко-давящий обруч шапки Мономаха. Нищета и народное горе вокруг, за которые до сих пор он не отвечал - теперь лежали на его плечах, и он виноват был, что они все еще длятся. Ему показалось странным - ждать до 1948-го года, и осенью того же 43-го он написал свой первый манифест к русскому народу и прочел четырем работникам Наркомнефти...

  ... Мы окружили с утра Виктора Алексеевича, и он нам кротко все это рассказывал. Мы все еще не распознали его детской доверчивости, затянуты были необычным повествованием и - вина на нас! - не успели остеречь против наседки. Да нам и в голову не приходило, что из простодушно рассказываемого нам здесь еще не все известно следователю!.. По окончании рассказа Крамаренко стал проситься не то "к начальнику тюрьмы за табаком", не то к врачу, но в общем его вскоре вызвали. Там и заложил он этих четырех наркомнефтинских, о которых никто бы и не узнал никогда... (На следующий день, придя с допроса, Белов удивлялся, откуда следователь узнал о них. Тут нас и стукнуло...)... Наркомнефтинские прочли манифест, одобрили все - и НИКТО НЕ ДОНЕС на императора! Но сам он почувствовал, что - рано! рано! И сжег манифест.

  Прошел год. Виктор Алексеевич работал механиком в гараже автобазы. Осенью 1944 года он снова написал манифест и дал прочесть его ДЕСЯТИ человекам - шоферам, слесарям. Все одобрили! И НИКТО НЕ ВЫДАЛ! (Из десяти человек никто, по тем временам доносительства - редкое явление! Фастенко не ошибся, заключив о "настроении рабочего класса".) Правда, император прибегал при этом к невинным уловкам: намекал, что у него есть сильная рука в правительстве; обещая своим сторонникам служебные командировки для сплочения монархических сил на местах.

  Шли месяцы. Император доверился еще двум девушкам в гараже. И уж тут осечки не было - девушки оказались на идейной высоте! Сразу защемило сердце Виктора Алексеевича, чувствуя беду. В воскресенье после Благовещенья он шел по рынку, манифест неся при себе. Один старый рабочий из его единомышленников, встретился ему и сказал: "Виктор! Сжег бы ты пока ту бумагу, а?" И остро почувствовал Виктор: да, рано написал! надо сжечь! "Сейчас сожгу, верно". И пошел домой жечь. Но приятных два молодых человека окликнули его тут же, на базаре: "Виктор Алексеевич! Подъедемте с нами!" И в легковой привезли его на Лубянку. Здесь так спешили и так волновались, что не обыскали по обычному ритуалу, и был момент - император едва не уничтожил своего манифеста в уборной. Но решил, что хуже затягают: где да где? И тотчас на лифте подняли его к генералу и полковнику,и генерал своей рукой вырвал из оттопыренного кармана манифест.

  Однако, довольно оказалось одного допроса, чтобы Большая Лубянка успоколась: все оказалось нестрашно. Десять арестов по гаражу автобазы. Четыре по гаражу Наркомнефти. Следствие передали уже подполковнику, и тот похохатывал, разбирая воззвание:

  - Вот вы тут пишете, ваше величество: "моему министру земледелия дам указания к первой же весне распустить колхозы" - но как разделить инвентарь? У вас тут не разработано... Потом пишете: "усилю жилищное строительство и расположу каждого по соседству с местом его работы... повышу зарплату рабочим..." А из каких шишей, ваше величество? Ведь денежки придется на станочке печатать? Вы же займы отменяете!.. Потом вот: "Кремль снесу с лиица земли". Но где вы расположите свое собственное правительство? Например, устроило бы вас здание Большой Лубянки? Не хотите ли походить осмотреть?..

  Позубоскалить над императором всероссийским приходили и молодые следователи. Ничего, кроме смешного, они тут не заметили.

  Не всегда могли удержаться от улыбки и мы в камере. "Так вы же нас в 53-м не забудете, надеюсь?" - говорил З-в, подмигивая нам.

Все смеялись над ним...

  Виктор Алексеевич, белобровый, простоватый, с намозоленными руками, получив вареную картошку от своей злополучной матери Пелагеи, угощал нас, не деля на твое и мое: "Кушайте, кушайте, товарищи..."

Он застенчиво улыбался. Он отлично понимал, как это несовременно и смешно

- быть императором всероссийским. Но что делать, если выбор Господа остановился на нем?!

  Вскоре его забрали из нашей камеры.Когда меня знакомили с Хрущевым в 1962-м году, у меня язык чесался сказать: "Никита Сергеевич! А у нас ведь с вами общий знакомый есть". Но я сказал ему другую, более нужную фразу, от бывших арестантов.

* * *

Под первое мая сняли с окна светомаскировку. Война зримо кончалась.

  Было как никогда тихо в тот вечер на Лубянке, еще чуть ли не был второй день Пасхи, праздники перекрещивались. Следователи все гуляли в Москве, на следствие никого не водили. В тишине слышно было, как кто-то против чего-то стал протестовать. Его отвели из камеры в бокс (мы слухом чувствовали расположение всех дверей) и при открытой двери бокса долго били там. В нависшей тишине отчетливо слышен был каждый удар в мягкое и в захлебывающийся рот.

  Второго мая Москва лупила тридцать залпов, это значило - европейская столица. Их две осталось невзятых - Прага и Берлин, гадать приходилось из двух.

  Девятого мая принесли обед вместе с ужином, как на Лубянке делалось только на 1-е мая и 7-е ноября.

Поэтому мы только и догадались о конце войны.

  Вечером отхлопали еще один салют в тридцать залпов. Невзятых столиц больше не оставалось. И в тот же вечер ударили еще салют - кажется, в сорок залпов -это уж был конец концов.

  Поверх намордника нашего окна, и других камер Лубянки, и всех окон московских тюрем, смотрели и мы, бывшие пленники и бывшие фронтовики, на расписанное фейерверками, перерезанное лучами московское небо.

  Борис Гаммеров - молоденький противотанкист, уже демобилизованный по инвалидности (неизлечимое ранение легкого), уже посаженный со студенческой компанией, сидел этот вечер в многолюдной бутырской камере, где половина была пленников и фронтовиков. Последний этот салют он описал в скупом восьмистишии, в самых обыденных строках: как уже легли на нарах, накрывшись шинелями; как проснулись от шума; приподняли головы, сощурились на намордник: а, салют; легли

"И снова укрылись шиинелями".

  Теми самыми шинелями - в глине траншей, в пепле костров, в рвани от немецких осколков.

Не для нас была та Победа. Не для нас - та весна.

Глава 6 ТА ВЕСНА

В июне 1945 года каждое утро и каждый вечер в окна Бутырской тюрьмы доносились медные звуки оркестров откуда-то изнедалека - с Лесной улицы или с Новослободской. Это были все" марши, их начинали заново и заново.

  А мы стояли у распахнутых, но непротягиваемых окон тюрьмы за мутно-зелеными намордниками из стеклоарматуры и слушали. Маршировали то воинские части? или трудящиеся с удовольствием отдавали шагистике нерабочее время? - мы не знали , но слух уже пробрался и нам, что готовятся к большому параду Победы, назначенному на Красной площади на 22 июня - четвертую годовщину начала войны.

  Камням которые легли в фундамент, кряхтеть и вдавливаться, не им увенчивать здание. Но даже почетно лежать в фундаменте отказано было тем, кто бессмысленно покинутый, обреченный лбом и обреченными ребрами принял первые удары этой войны, отвратив победу чужую.

"Что изменнику блаженства звуки?.."

  Та весна 45 года в наших тюрьмах была преимущественно весна русских пленников. Они шли через тюрьмы союза необозримыми плотными серыми косяками, как океанская сельдь. Первым углом такого косяка явился мне Юрий

Е. А теперь я весь, со всех сторон был охвачен их слитным, уверенным движением, будто знающим свое предначертание.

  Не одни пленники проходили те камеры - лился поток всех, побывавших в Европе; и эмигранты гражданской войны и ost'овцы новой германской; и офицеры Красной армии, слишком резкие и далекие в выводах, так что опасаться мог Сталин, чтоб они не задумали принести из европейского похода европейской свободы, как уже сделали за сто двадцать лет до них. Но все-таки больше было моих ровесников, не моих даже, а ровесников Октября - тех, кто вместе с Октябрем родился, кто в 1937-м, ничем не смущаемый, валил на демонстрации двадцатой годовщины, и чей возраст к началу войны как раз составил кадровую армию, разметанную в несколько недель.

  Так та тюремная томительная весна под марши победы стала расплатной весной моего поколения.

  Это нам над люлькой пели: "Вся власть советам!" Это мы загорелою детской ручонкой тянулись к ручке пионерского горна и на взглас "Будьте готовы" салютовали "Всегда готовы!" Это мы в Бухенвальд проносили оружие и там вступали в компартию. И мы же теперь оказались в черных за одно то, что все-таки остались жить.Уцелевшие бухенвальдские узники ЗА ТО И САЖАЛИСЬ в наши лагеря: как это ты мог уцелеть в лагере уничтожения? Тут что-то нечисто.

  Еще когда мы разрезали Восточную Пруссию, видел я понурые колонны возвращающихся пленных - единственные при горе, когда радовались вокруг все, и уже тогда их безрадостность ошеломляла меня, хоть я еще не разумел ее причины. Я соскакивал, подходил к этим добровольным колоннам (зачем колонизм? почему они строились? ведь их никто не заставлял, военнопленные всех наций возвращались разбродом! А наши хотели прийти как можно более покорными...) Там на мне были капитанские погоны, и над погонами да и при дороге было не узнать: почему ж они так все невеселы? Но вот судьба завернула и меня вослед этим пленникам, я уже шел с ними из армейской контрразведки во фронтовую, во фронтовой послушал их первые, еще неясные мне, рассказы, потом развернул мне это все Юрий Е., а теперь, под куполами кирпично-красного Бутырского замка, я ощутил, что эта история нескольких миллионов русских пленных пришивает меня навсегда, как булавка таракана. Моя собственная история попадания в тюрьму показалась мне ничтожной, я забыл печалиться о сорванных погонах. Там, где были мои ровесники, там только случайно не был я. Я понял, что долг мой - подставить плечо к уголку их общей тяжести - и нести до последних, пока не задавит. Я иак ощутил теперь, будто вместе с этими ребятами и я попал в плен не Соловьевской переправе, в Харьковском мешке, в Керченских каменоломнях; и, руки назад, нес свою советскую гордость за проволоку концлагеря; и на морозе часами выстаивал за черпаком остывшей кавы (кофейного эрзаца) и оставался трупом на земле, не доходя котла; в офлаге = 68 (Сувалки) рыл руками и крышкою от котелка яму колоколоподобную (кверху уже),чтоб зиму не на открытом плацу зимовать; и озверевший пленный подползал ко мне умирающему грызть мое еще не остывшее мясо под локтем; и с каждым новым днем обостренного голодного сознания, в тифозном бараке и у проволоки соседнего лагеря англичан - ясная мысль проникала в мой умирающий мозг: что Советская Россия отказалась от своих издыхающих детей. "России гордые сыны", они нужны были ей, пока ложились под танки, пока еще можно было поднять их в атаку. А взятся кормить их в плену? Лишние едоки. И лишние свидетели позорных поражений.

  Иногда мы хотим солгать, а Язык нам не дает. Этих людей объявили изменниками, но в языке примечательно ошиблись - и судьи, и прокуроры, и следователи. И сами осужденные, и весь народ, и газеты повторили и закрепили эту ошибку, невольно выдавая правду: их хотели объявить изменниками Родине, но никто не говорили не писал даже в судебных материалах иначе, как "изменники Родины".

  Ты сказал! Это были не изменники е й, а е е" изменники. Не они, несчастные, изменили Родине, но расчетливая Родина изменила им и притом ТРИЖДЫ.

  Первый раз бездарно она предала их на поле сражения - когда правительство излюбленное Родиной, сделало все, что могло, для проигрыша войны: уничтожило линии укреплений, подставило авиацию под разгром, разобрало танки и артиллерию, лишило толковых генералов и запретило армиям сопротивляться.Теперь через 27 лет, уже всплыла первая честная работа об этом (П.Г.Григоренко - Письмо в журнал "Вопросы истории КПСС" Самиздат,

1968), а в дальше они умножаться - не все же свидетели умерли, - и скоро никто не назовет правительства Сталина иначе как правительством безумия и измены.

   Военнопленные - это были именно те, чьими телами был принят удар и остановлен вермахт.

Второй раз бессердечно предала их Родина, покидая подохнуть в плену.

  И теперь третий раз бессовестно она их предала, заманив материнской любовью ("Родина простила! Родина зовет!") и накинув удавку уже на границе.Один из главных военных преступников, бывший начальник Разведупра РККА, генерал-полковник Голиков теперь руководил заманом и заглотом репатриированных.

  Кажется столько мерзостей совершалось и видено у нас за тысячу сто лет нашего государственного существования! - но была ли среди них такая многомиллионная подлость: предать своих воинов и объявить их же предателями?!

  И как легко мы исключили их из своего счета: изменил? - позор! - списать! Да списал их еще до нас наш Отец: цвет московской интеллигенции он бросил в вяземскую мясорубку с берданками 1866-го года, и то одна на пятерых.(Какой Лев Толстой развернет нам э т о Бородино?) А тупым переползом жирного короткого пальца Великий Стратег переправил через Керчинский пролив в декабре 41-го года- бессмыслено, для одного эффективного новогоднего сообщения - СТО ДВАДЦАТЬ ТЫСЯЧ наших ребят - едва ли не столько, сколько было всего русских под Бородиным - и всех без боя отдал немцам.

И все-таки почему-то не он - изменник, а - они.

  (И как легко мы поддаемся предвзятым кличкам, как легко мы согласились считать этих преданных - изменниками! В одной из бутырских камер был в ту весну старик Лебедев, металлург, по званию профессор, по наружности - дюжий мастеровой прошлого или даже позапрошлого века, с демидовских заводов. Он был широкоплеч, широколоб, борода пугачевская, и пятерни - только подхватывать ковшик на четыре пуда. В камере он носил серый халат прямо поверх белья, был неопрятен, мог показаться подсобным тюремным рабочим, - пока не садился читать, и привычная властная осанка мысли озаряла его лицо. Вокруг него собирались часто, о металлургии рассуждал он меньше, а литавровым басом разъяснял, что Сталин - такой же пес, как Иван Грозный: "стреляй! души! не оглядывайся!", что Горький - слюнтяй и трепач, оправдатель палачей. Я восхищался этим Лебедевым: как будто весь русский народ воплотился передо мною в одно кряжистое туловище с этой умной головой, с этими руками и ногами пахаря. Он столько уже обдумал! - я учился у него понимать мир! - а он вдруг рубя ручищей, прогрохотал, что один бэ - изменники родины, и им простить нельзя. А "один бэ" и были набиты на нарах кругом. Ах, как было ребятам обидно! Старик с уверенностью вещал от имени трудовой и земляной Руси - и им трудно и стыдно было защищать себя еще с этой новой стороны. Защищать их и спорить со стариком досталось мне и двум мальчикам по "десятому пункту". Но какова же степень помраченности, достигаемая монотонной государственной ложью! Даже самые емкие из нас способны объять лишь ту часть правды, в которую ткнулись собственным рылом.Об этом более общо пишет Витковский (по тридцатым годам): удивительно, что лже-вредители, понимая, что сами они никакие не вредители, высказывали, что военных и священников т р я с у т правильно. Военные, зная про себя, что они не служили иностранным разведкам и не разрушали Красной армии, охотно верили, что инженеры - вредители, а священники достойны уничтожения. Советский человек, сидя в тюрьме, рассуждал так: я-то лично не виновен, но с ними с врагами годятся всякие методы. Урок следствия и урок камеры не просветляли таких людей, они и осужденные все" сохраняли ослепление ВОЛИ: веру во всеобщие заговоры, отравления, вредительства, шпионаж.

  Сколько войн вела Россия (уж лучше бы поменьше..) - и много ли мы изменников знали во всех тех войнах? Замечено ли было, чтобы измена коренилась в духе русского солдата? Но вот при справедливейшем в мире строе наступила справедливейшая война - и вдруг миллионы изменников из самого простого народа. Как это понять? Чем объяснить?

  Рядом с нами воевала против Гитлера капиталистическая Англия, где так красноречиво описаны Марксом нищета и страдания рабочего класса - и почему же у н_и_х в эту войну нашелся единственный только изменник - коммерсант "лорд Гау-Гау"? А у нас - миллионы.

  Да ведь страшно рот раззявить, а может быть дело в государственном строе?..

  Еще давняя наша пословица оправдывала плен: "Полоне"н вскликнет, а убит - никогда". При царе Алексее Михайловиче за полонное терпение давали дворянство! Выменять своих пленных, обласкать их и обогреть была задача общества во ВСЕ последующие войны. Каждый побег из плена прославлялся как высочайшее геройство. Всю первую мировую войну в России велся сбор средств на помощь нашим пленникам, и наши сестры милосердия допускались в Германию к нашим пленным и каждый номер газеты напоминал читателям, что их соотечественники томятся в злом плену. Все западные народы делали тоже и в эту войну: посылки, письма, все виды поддержки свободно лились через нейтральные страны. Западные военнопленные не унижались черпать из немецкого котла, они презрительно разговаривали с немецкой охраной. Западные правительства начисляли своим воинам , попавшим в плен - и выслугу лет, и очередные чины, и даже зарплату.

  Только воин единственной в мире Красной армии не сдается в плен! - так написано было в уставе ("Еван плен нихт" - как кричали немцы из траншей) - да кто ж мог представить весь этот смысл?! Есть война, есть смерть, а плена нет! - вот открытие! Это значит: иди и умри, а мы останемся жить. Но если ты и ноги потеряв вернешся из плена на костылях живым (ленинградец Иванов, командир пулеметного взвода в финской войне, потом сидел в Устьвымьлаге) - мы тебя будем судить.

  Только наш солдат, отверженный родиной и самый ничтожный в глазах врагов и союзников, тянулся к свинячьей бурде, выдаваемой с задворков Третьего Райха. Только ему была наглухо закрыта дверь домой, хоть старались молодые души не верить: какая-то статья 58-1-б и по ней в военное время нет наказания мягче, чем расстрел! За то, что не пожелал солдат умереть от немецкой пули, он должен после плена умереть от советской! Кому от чужих, а нам от своих.

  (Впрочем, это наивно сказать: за то. Правительства всех времен - отнюдь не моралисты. Они никогда не сажали и не казнили людей за что-нибудь. Они сажали и казнили, чтобы не! Всех этих пленников посадили, конечно, не за измену родине, ибо и дураку было ясно, что только власовцев можно судить за измену. Этих всех посадили, чтобы они не вспоминали Европу среди своих односельчан. Чего не видишь, тем и не бредишь..)

  Итак, какие же пути лежали перед русским военнопленным? Законный - только один: лечь и дать себя растоптать. Каждая травинка хрупким стеблем пробивается, чтобы жить. А ты - ляг и растопчись. Хоть с опозданием - умри сейчас, раз уж не мог умереть на поле боя, и тогда тебя судить не будут.

Спят бойцы. Свое сказали

И уже навек правы.

  Все же, все остальные пути, какие только может изобрести твой отчаявшийся мозг, - все ведут к столкновению с Законом.

  Побег на родину - через лагерное оцепление, через пол-Германии, потом через Польшу или Балканы, приводил в СМЕРШ и на скамью подсудимых: как это ты бежал, когда другие бежать не могут? Здесь дело нечисто! Говори, гадина, с каким заданием тебя прислали (Михаил Бурнацев, Павел Бондаренко и многие, многие.)В нашей критике установлено писать, что Шолохов в своем бессмертном рассказе "Судьба человека" высказал "горькую правду" об "этой стороне нашей жизни, "открыл" проблему. Мы вынуждены отозваться, что в этом вообще очень слабом рассказе, где бледны и неубедительны военные страницы (автор видимо не знает последней войны), где стандартно-лубочно до анекдота описание немцев (и только жена героя удалась, но она - чистая христианка из Достоевского), - в этом рассказе о судьбе военнопленного ИСТИНАЯ ПРОБЛЕМА ПЛЕНА СКРЫТА ИЛИ ИСКАЖЕНА:

  1. Избран самый некриминальный случай плена - без памяти, чтобы сделать его "бесспорным", обойти всю остроту проблемы. (А если сдался в памяти, как было с большинством - что и как тогда?)

  2. Главная проблема представлене не в том, что родина нас покинула, отреклась, прокляла (об этом у Шолохова вообще ни слова) и именно э т о создает безвыходность, - а в том, что там среди нас выявляются предатели. ( Но уж если это главное, то покопайся и объясни, откуда они через четверть столетия после революции, поддержаной всем народом?)

  3. Сочинен фантастически-детективный побег из плена с кучей натяжек, чтобы не возникала обязательная, неуклонная процедура приема из плена: СМЕРШ - Проверочно-Фильтрационный лагерь. Соколова не только не сажают за колючку, как велит инструкция, но - анекдот! - он еще получает от полковника месяц отпуска! (т.е. свободу выполнять задание фашистской разведки? Так загремит туда же и полковник!)

  Побег к западным партизанам, к силам Сопротивления, только оттягивал твою полновесную расплату с трибуналом, но он же делал тебя еще более опасным: живя вольно среди европейских людей, ты мог набраться очень вредного духа. А если ты не побоялся бежать и потом сражался - ты решительный человек, ты вдвойне опасен на родине.

  Выжить в лагере за счет своих соотечественников и товарищей? Стать внутрилагерным полицаем, комендантом, помощником немцев и смерти? Сталинский закон не карал за это строже, чем за участие в силах сопротивления - та же статья, тот же срок (и можно догадаться, почему: т а к о й человек менее опасен!). Но внутренний закон, заложенный в нас необъяснимо запрещал этот путь всем, кроме мрази.

  За вычетом этих четырех углов, непосильных или не приемлимых, оставался пятый: ждать вербовщиков, ждать куда позовут.

  Иногда на счастье приезжали уполномоченные от сельских бецирков и набирали батраков к бауэрам: от фирм, отбирали себе инженеров и рабочих. По высшему сталинскому императиву ты и тут должен был отречься, что ты инженер, скрыть, что ты - квалифицированный рабочий. Конструктор или электрик, ты только тогда сохранил бы патриотическую чистоту если бы остался в лагере копать землю, гнить и рыться в помойках. Тогда за ч и с т у ю измену родине ты с гордо поднятой головой мог бы рассчитывать получить десять лет и пять намордника. Теперь же за измену родине, отягченную работой на врага да еще по специальности, ты с потупленной головой получал

- десять лет и пять намордника!

Эта была ювелирная тонкость бегемота, которой так отличался Сталин!

  А то приезжали вербовщики совсем иного характера - русские, обычно из недавних красных политруков, белогвардейцы на эту работу не шли. Вербовщики созывали в лагере митинг, бранили советскую власть и звали записываться в шпионские школы или во власовские части.

  Тому, кто не голодал, как наши военнопленные, не обгладывал летучих мышей, залетевших в лагерь, не вываривал старые подметки, тому вряд ли понять, какую необоримую вещественную силу приобретает всякий зов, всякий аргумент, если позади него, за воротами лагеря, дымится походная кухня и каждого согласившегося тут же кормят кашею от пуза - хотя бы один раз! хотя бы в жизни еще один только раз!

  Но сверх дымящейся каши в призывах вербовщика был призрак свободы и настоящей жизни - куда бы ни звал он! В батальоны Власова. В казачьи полки Краснова. В трудовые батальоны - бетонировать будущий Атлантический вал. В норвежские фиорды. В ливийские пески. В части "Hiwi" ("Hilfswillige" - добровольцы германского вермахта - и в каждой немецкой роте было 12 таких "Hiwi"). И наконец, в деревенские полицаи, которые преследовали и ловили партизан, от многих от которых Родина потом отречется. Куда бы он не звал, в любое место, хоть куда нибудь, лишь бы не оставаться здесь и не умирать подобно покинутой скотине.

  Мы сами освободили человеческие существа, обреченных нами обгладывать летучих мышей, от всяческих обязательств не только к своей Родине, но и ко всему человечеству.

  И те из наших парней, кто согласился стать новоиспеченными шпионами, все еще не убедились окончательно в своей отвергнутости и действовали очень патриотически. Они считали, что шпионская школа наименее трудный способ выбраться из лагеря. Буквально все, они считали, что как только бы немцы забросили их на советскую сторону, они обратились бы к властям, вернули снаряжение и инструкции и вместе со своим милосердным командованием смеялись бы над глупостью немцев. Потом они надели бы советскую форму и вернулись сражаться в свои части. И скажите мне, кто, по-человечески рассуждая, мог ожидать что-нибудь другое? Как могло быть иначе? Это были честные и искренние люди. Я видел многих из них. У них были честные приятные лица и говорили они ч привлекательным вятским или владимирским акцентом. Они смело вступали в шпионские школы, хотя у них было четыре или пять классов сельской школы и не умели даже обращаться с картой и компасом.

  Повидимому, они выбрали единственно возможный выход. Можно предположить, что все это было дорогой и глупой игрой со стороны германского командования. Но нет! Гитлер играл в унисон с братом-диктатором! Шпиономания была одной из основных черт сталинского безумия. Сталину казалось, что страна кишит шпионами. Все китайцы, жившие на советском Дальнем Востоке, были осуждены как шпионы - статья 58-6 - и посажены в северные лагеря, где и сгинули. Та же участь постигла китайцев, участвовавших в гражданской войне - если они вовремя не удрали. Несколько сотен тысяч корейцев были высланы в Казахстан, все по схожему обвинению в шпионаже. Все советские граждане, кто одно время жил за границей, кто одно время увивался у интуристовских гостиниц, кто случайно был сфотографирован рядом с иностранцем, или сам сфотографировал городское здание (Золотые Ворота во Владимире) получили одинаковые обвинения. Кто слишком долго глазел на железнодорожные магистрали, крупные мосты, на заводские трубы был обвинен по той же статье. Все многочисленные иностранцы-коммунисты, нашедшие прибежище в Советском Союзе, все большие и маленькие коминтерновские руководители и работники один за другим, не взирая на лица, были осуждены в первую очередь за шпионажИосиф Тито едва избежал этой участи. А Попов и Танев, друзья и защитники Димитрова в Лейпцигском процессе, оба получили тюремные сроки. (Для самого же Димитрова Сталин приготовил другую участь.)

   И латышские стрелки - чьи штыки были надежной опорой в первые годы Революции - были также обвинены в шпионаже, когда их всех до одного арестовали в 1937 году. Похоже, что Сталин как-то переиграл и максимизировал знаменитое высказывание той самой кокетки Екатерины Великой: для него лучше было бы сгноить 999 невинных, чем пропустить одного гениального шпиона. Учтя все это, можно ли верить и доверять русским солдатам, которые действительно побывали в руках немецкой разведслужбы? И как это облегчило бремя гэбешников, когда тысячи солдат, просочившихся через Европу, не пытались даже скрывать, что они добровольно вступили в шпионские школы. Какое удивиительное подтверждение предсказаний Умнейшего из Умных. Идите, продолжайте идти, вы, глупцы! Статья и кара давно плачут по вас!

  Но было бы уместно задаться еще одним вопросом. Оставались еще военнопленные, которые не приняли предложений вербовщиков, кто никогда не работал на немцев по специальности или по профессии. Кто не стал в лагере полицейским, кто провел всю войну в лагерях, не высовывая оттуда носа, и кто, несмотря ни на что, не умер, как ни неправдоподобно это было. Например, они делали зажигалки из металлического хлама, подобно инженерам-электрикам Николаю Андреевичу Семенову и Федору Федоровичу Карпову и таким образом добывавших себе пропитание. И неужели Родина забыла их?

  Нет, она не забыла их! Я встретил и Семенова и Карпова в Бутырках после того как они получили законные.. сколько? догадливый читатель уже знает: десять и пять намордника. А будучи блестящими инженерами, они ОТВЕРГЛИ немецкое предложение работать по специальности! А в 41-м году младший лейтенант Семенов пошел на фронт ДОБРОВОЛЬНО. А в 42-м он еще имел пустую кобуру вместо пистолета (следователь не понимал, почему он не застрелился из кобуры). А из плена он трижды бежал. А в 45-м, после освобождения из концлагеря, был посажен как штрафник на наш танк (танковый десант) - и БРАЛ БЕРЛИН, и получил орден Красной звезды - и уже после этого только был окончательно посажен и получил срок. Вот это и есть зеркало нашей Немизиды.

  Мало кто из военнопленных пересек советскую границу, как вольный человек, а если в суете просочился, то взят был потом, хоть и в 1946-47-м годах. Одних арестовывали в сгонных пунктах в Германии. Других будто и не арестовывали, но от границы везли в товарных вагонах под конвоем в один из многочисленных, по всей стране разбросанных Проверочно-Фильтрационных лагерей (ПФЛ). Эти лагеря ничем не отличались от ИТЛ кроме того, что помещенные в них еще не имели срока и должны были получить его уже в лагере. Все эти ПФЛ были тоже при деле, при заводе, при шахте, при стройке, и бывшие военнопленные, видя возвращенную родину через ту же колючку, как видели и Германию, с первого же дня могли включиться в 10-часовой рабочий день. На досуге - вечерами и ночами - проверяемых допрашивали, для того было в ПФЛ многократное количество оперативников и следователей. Как и всегда, следствие начинало с положения, что ты заведомо виноват. Ты же, не выходя за проволоку, должен был доказать, что не виноват. Для этого ты мог только ссылаться на свидетелей - других военнопленных, те же могли попасть совсем не в ваш ПФЛ, а за тридевять областей, и вот оперативники кемеровские слали запросы оперативникам соликамским, а те допрашивали свидетелей и слали свои ответы и новые запросы, и тебя тоже допрашивали как свидетеля. Правда, на выяснение судьбы могло уйти и год, и два - но ведь Родина ничего на этом не теряла: ведь ты же каждый день добывал уголек. И если кто-нибудь из свидетелей что-нибудь показал на тебя не так или уже не оказалось свидетелей в живых, - пеняй на себя, тут уж ты оформлялся как изменник родины, и выездная сессия трибунала штемпелевала твою десятку. Если же, как ни выворачивай, сходилось, что вроде ты действительно немцам не служил, а главное - в глаза не успел повидать американцев и англичан (освобождение из плена не нами, а ИМИ, было обстоятельством сильно отягчающим) - тогда оперативники решали, какой степени изоляции ты достоин. Некоторые предписывли смену места жительства (это всегда нарушает связи человека с окружением, делает его более уязвимым). Другим благородно предлагали идти работать в Вохру, то есть военизированную лагерную охрану: как будто оставаясь вольным, человек терял всякую личную свободу и уезжал в глушь. Третьим же жали руки и, хотя за чистую сдачу в плен такой человек все равно заслуживал расстрела, его гуманно отпускали домой. Но преждевременно такие люди радовались! Еще опережая его самого, по тайным каналам спецчастей на его родину уже пошло его дело. Люди эти все равно навек оставались не нашими, и при первой же массовой посадке, вроде 48-49 годов, их сажали уже по пункту агитации или другому подходящему, сидел я и с такими.

  "Эх, если б я знал!..." - вот была главная песенка тюремных камер той весны. Если б я знал, что так меня встретят! что так обманут! что такая судьба! - да неужели б я вернулся на Родину? Ни за что!! Прорвался бы в Швейцарию, во Францию! ушел бы за море! за океан! за три океана.Впрочем, когда пленники и з_н_а_л_и, они поступали часто так же. Василий Александров попал в плен в Финляндию. Его разыскал там какой-то старый петербургский купец, уточнил имя-отчество и сказал: "Вашему батюшке остался я должен с 17-го года большую сумму, заплатить было не с руки. Так поневольтесь получить!" Старый долг - за находку! Александров после войны был принят в круг русских эмигрантов, там же нашлась ему и невеста, которую он полюбил, не как-нибудь. А будущий тесть для его воспитания дал ему читать подшивку "Правды" - всю как она есть с 1918 по 41-й год без сглаживаний и исправлений. Одновременно он ему рассказывал ну, примерно, историю п_о_т_о_к_о_в, как во главе 2-ой. И все же... Александров бросил и невесту и достаток, вернулся в СССР и получил, как легко догадаться десять и пять намордника. В 1953-м году в Особом лагере он рад был з_а_ц_е_п_и_т_ь_с_я бригадиром...

  Более рассудительные поправляли: ошибка раньше сделана! нечего было в 41-м году в передний ряд лезть. Знать бы знать, неходилбы в рать. Надо было в тылу устраиваться с самого начала, спокойное дело, они теперь герои. А еще, мол, вернеее было дезертировать: и шкура наверняка цела, и десятки им не дают, а восемь лет, семь; и в лагере ни с какой должности не сгонят - дезертир ведь не враг, не изменник, не политический, он свой человек, бытовичек. Им возражали запальчиво: зато дезертирам все эти годы - отсидеть и сгнить, их не простят. А на нас - амнистия скоро будет, нас всех распустят. (Еще главной-то дезертирской льготы тогда не знали!..)

  Те же, кто попал по 10-му пункту, с домашней своей квартиры или из Краной армии, - те частенько даже завидовали: черт его знает! за те же деньги (за те же десять лет) сколько можно было интересного повидать, как эти ребята, где только не побывать! А мы так и околеем в лагере ничего, кроме своей вонючей лестницы не видав. (Впрочем, эти, по 58-10, едва скрывали ликующее предчуствие, что им-то амнистия будет в первую очередь!)

  Не вздыхали "эх, если б я знал" (потому что знали, на что шли), и не ждали пощады, и не ждали амнистии - только власовцы.

* * *

  Еще задолго до нежданного нашего пересечения на тюремных нарах я знал о них и недоумевал о них.

  Сперва это были много раз вымокшие и много раз высохшие листовки, затерявшиеся в высоких, третий год не кошеных травах прифронтовой орловской полосы. В них объявлялось о создании в декабре 1942 года какого-то смоленского "русского комитета" - то ли претендующего быть подобием русского правительства, то ли нет. Видно, этого еще не решили и сами немцы. И оттого неуверенное сообщение казалось просто вымыслом. На листовках был снимок генерала Власова и изложена его биография. На неясном снимке лицо казалось сыто-удачливым, как у всех наших генералов новой формации. (Говорили мне потом, что это не так, что Власов имел наружность скорей западного генерала - высок, худ, в роговых очках). А из биографии эта удачливость как будто подтверждалась: не запятнала служба военным советником у Чан-Кай-Ши. Первое потрясение его жизни только и было, когда его 2-ю ударную армию бездарно покинули умирать от голода в окружении. Но каким фразам той биографии вообще можно было верить?Сколько можно установить сейчас, Андрей Андреевич Власов, не окончив из-за революции нижегородской духовной семинарии, был призван в Красную армию с 1919 г. и воевал рядовым. На южном фронте против Деникина и Врангеля, он поднялся до командира взвода, потом и роты. В 20-х годах окончил курсы "Выстрел"; с 1930 г. стал членом ВКП(б); с 1936 г. уже в звании комполка, послан военным советником в Китай. Видимо, никак не связанный с высшими военными и партийными кругами, он естественно оказался в том сталинском "втором эшелоне", который был выдвинут на замену вырезанных командармов-комдивов-комбригов. С 1938 г. он получил дивизию, а в 1940 г. при первом присвоении "новых" (старых) воинских званий стал генерал-майором. Из дальнейшего можно заключить, что среди генеральской смены, где много было совсем тупых и неопытных, Власов был из самых способных. Его 99-я стрелковая дивизия, которую он обучал и готовил с лета 1940 г. не была захвачена врасплох гитлеровским нападением, напротив: при общем нашем откате на восток, она пошла на запад, отбила Перемышль и шесть дней удерживала его. Быстро миновав должность командующего корпусом, генерал-лейтенант Власов под Киевом в 1941 г. командовал уже 37-й армией. Из огромного Киевского мешка он вышел и в декабре 41 г. командовал 20-й армией, успешное контрнаступление которой в защиту столицы (взятие Солнечногорска) отмечено в сводке Информбюро за 12 декабря (перечень генералов такой Жуков, Лелюшенко, Кузнецов, Власов, Рокоссовский, Говоров..). Со стремительностью тех месяцев он успел стать зам. командующего Волховским фронтом (Мерецкова), получить 2-ю ударную армию и во главе ее начать 7 января 1942 г. попытку прорыва ленинградской блокады - наступление через р.Волхов на северо-запад. Операция была задумана комбинированной, с нескольких сторон, от Ленинграда тоже, в ней должны были в согласованные сроки принять участие также 54-я, 4-я и 52-я армии. Но те три армии либо не тронулись во время по неготовности, либо быстро остановились (у нас еще не умели таких сложных операций планировать, а главное - снабжать). - Вторая же Ударная пошла успешно и к февралю 1942 г. оказалась углубленной в немецкое расположение на 75 километров! И с этого момента даже для нее у сталинского верховного авнтюрного командования не оказалось - ни людских подкреплений, ни боеприпасов. (И с такими-то резервами начали наступление!) Так остался колеть в блокаде и Ленинград, не зная новгородских подробностей. В марте еще держались зимние пути, с апреля же развезло всю болотистую местность, по которой продвинулась 2-я Ударная, и не стало никаких путей снабжения, и небыло помощи с воздуха. Армия оказалась БЕЗ ПРОДОВОЛЬСТВИЯ - и при этом Власову ОТКАЗАЛИ В РАЗРЕШЕНИИ НА ОТХОД! После двухмесячного голодания и вымаривания армии (содаты оттуда рассказывали мне потом в бутырских камерах, что с околевших гниющих лошадей они строгали копыта, варили стружку и ели) началось 14 мая немецкое концентрическое наступление против окруженной армии (и в воздуле, разумеется, только немецкие самолеты!). И лишь тогда (в насмешку) было получено разрешение возвратиться за Волхов. И еще были эти безнадежные попытки прорваться! - до начала июля.

  Так (словно повторяя судьбу русской 2-й самсоновской армии, столь же безумно брошенной в котел) погибла 2-я Ударная Власова.

  Тут конечно была измена родине! Тут конечно жестокое эгоистическое предательство! Но - сталинское. Измена - не обязательно проданность за деньги. Невежество и небрежностьв подготовке войны, растерянность и трусость при ее начале, бессмысленные жертвы армиями и корпусами, чтобы только выручить свой маршальский мундир - да какая есть горше измена для верховного главнокомандующего?

  В отличие от Самсонова, Власов не кончил с собой. После гибели армии он еще скитался по лесам и болотам и сдался в плен 6 июля в районе Сиверской. Он перевезен был в германскую ставку под Летцен (Восточная Пруссия), где было собрано несколько пленных генералов и бригадный комиссар Г.Н.Жиленков (в прошлом успешный партработник, секретарь одного из московских райкомов партии). Они уже заявили о своем несогласии с политикой сталинского правительства. Но не хватало настоящей фигуры. Ею стал Власов.

  Глядя на этот снимок, невозможно было поверить, что вот - выдающийся человек или что вот он давно и глубоко болел за Россию. А уж листовки, сообщавшие о создании РОА - "русской освободительной армии" не только были написаны дурным русским языком, но и с чужим духом, явно немецким, и даже незаинтересованно в предмете, зато с грубой хвастливостью по поводу сытой каши у них и веселого настроения у солдат. Не верилось и в эту армию, а если она действительно была - то уж какое там веселое настроение?.. Вот так-то соврать только немец и мог.Никакой РОА действительно и не было до самого конца войны. И название это и нарукавный герб были сочинены немцем русского происхождения капитаном Штрик-Штрикфельдом в Остпропагандабтайлюнг. (Незначительный по должности, он имел, однако, влияние и старался убедить гитлеровские верхи в необходимости германо-русского союза, а русских привлечь к сотрудничеству с Германией. Обоесторонне тщетная затея! Обе стороны лишь искали как друг друга использовать и обмануть. Но у немцев были для того позиции на горе, власть, у власовских офицеров - фантазии на дне ущелья). Армии такой не было, но противосоветские формирования из недавних советских граждан стали составляться с первых же месяцев войны. Первыми поддержали немцев Литовцы (крото ж мы насолили им за год!); затем из украинцев была создана добровольческая дивизия SS-Галиция; затем - отряды из эстонцев; осенью 1941 г. появились охранный роты в Белорусии; а в Крыму - татарский батальон. (И все это мы посеяли сами! Например в Крыму - нашим тупым двухдесятилетним гонением на мечети, закрытием и разрушением их, тогда как дальновидная завоевательница Екатерина отпускала государственные средства на постройку и расширение крымских мечетей. И гитлеровцы, придя, догадались тоже встать на их защиту.) Позже появились на немецкой стороне кавказские отряды и казачьи войска (свыше конного корпуса). Первой же военной зимой стали формировать из русских добровольцев взводы и роты - но русскким формированиям немецкое командование сильно не доверяло, фельдфебелей и лейтенантов ставили немцев (лишь унтер-офицеры могли быть русские), немецкие же утверждались и команды (<<achtung!>>, <<halt!>>, и др.). Более значительными и уже сплошь русскими формированиями были: бригада в Локте Брянской области - с ноября 1941 г. (Местный преподаватель машиностроения К.П.Воскобойников возгласил "национально-трудовую партию России", манифест к гражданам страны и флаг с Георгием Победоносцем); формирование в поселке Осинторф под Оршей с начала 1942 г. под руководством русских эмигрантов (лишь малая струйка русских эмигрантов пришла к этому движению, и та не скрывала антинемецких настроений, допустила многие перебеги на советскую сторону, и даже переход целого батальона, после чего эмигранты были немцами отозваны); да Гиля, под Люблиным с лета 1942 г. (В.В.Гиль, член ВКП(б) и даже кажется еврей, не только уцелел в плену, но при поддержке других пленных, стал старостой лагеря под Сувалками и предложил немцам создать "боевой союз русских националистов"). Однако не было еше во всем том никакой РОА и никакого Власова. Роты под немецким командованием были для опыта выдвинуть на русский фронт, а русские соединения выставлены против брянско-оршанских и польских партизан.

  Что русские против нас вправду есть и что они бьются круче всяких эсэсовцев, мы отведали вскоре. В июле 1943 года под Орлом взвод русских в немецкой форме защищал, например, Собакинские Выселки. Они бились с таким отчаянием, будто эти выселки построили сами. Одного загнали в погреб, к нему туда бросали ручные гранаты, он замолкал; но едва совались спуститься

- он снова сек автоматом. Лишь когда ухнули противотанковую гранату узналиъ еще в погребе у него была яма, и в ней он перепрятывался от разрыва противопехотных гранат. Надо представить себе степень оглушенности, контузии и безнадежности, в которой он продолжал сражаться.

  Защищали они, например, и несбиваемый днепровский плацдарм южнее Турска, там где две недели шли безуспешные бои за сотни метров, и бои свирепые и морозы такие же (декабрь 43-го года). В этом осточертении многодневного зимнего боя в маскхалатах, скрывавших шинель и шапку были и мы и они, и под Малыми Козловичами, рассказывали мне, был такой случай. В перебежках между сосен запутались и легли рядом двое, и уже не понимая точно, стреляли в кого-то и куда-то. Автоматы у обоих советские. Патронами делились, друг друга похваливали, матерились на замерзающую смазку автомата. Наконец совсем перестало подавать, решили они закурить, сбросили с головы белые капюшоны - и тут разглядели орла и звездочку на шапках друг у друга. Вскочили! Автоматы не стреляют. Схватили и, мордуя ими как дубинками, стали друг за другом гоняться: уж тут не политика и не родина-мать, а простое пещерное недоверие: я его пожалею, а он меня убьет.

  В Восточной Пруссии в нескольких шагах от меня провели тройку пленных власовцев, а по шоссе как раз грохотала Т-тридцать четверка. Вдруг один из пленных вывернулся, прыгнул и ласточкой шлепнулся под танк. Танк увильнул, но все же раздавил его краем гусеницы. Раздавленный еще извивался, красная пена шла на губы. И можно было его понять! Солдатскую смерть он предпочитал повешению в застенке.

  Им не оставлено было выбора. Им нельзя было драться иначе. Им не оставлено было выхода биться как-нибудь побережливее к себе. Если один "чистый" плен уже признавался у нас непрощаемой изменой родине, то что ж о тех, кто взял оружие врага? Поведение этих людей с нашей пропагандной топорностью объяснялось: 1) предательством (биологическим? текущем в крови?) и 2) трусостью. Вот уж только не трусостью! Трус ищет где есть поблажка, снисхождение. А во "власовские" отряды вермахта их могла привести только последняя крайность, только запредельное отчаяние, только неутолимая ненависть к советскому режиму, только презрение к собственной сохранности. Ибо знали они: здесь не мелькнет им ни полоски пощады! В нашем плену их расстреливали, едва только слышали первое разборчивое русское слово изо рта. В русском плену, также как и в немецком, хуже всего приходилось русским.

Эта война вообще нам открыла, что хуже всего на земле быть русским.

  Я со стыдом вспоминаю, как при освоении (то есть разграбе) бобруйского котла я шел по шоссе среди разбитых и поваленных немецких автомашин, рассыпаной трофейной роскоши, - и из низинки, где погрязли утопленные повозки и машины, потерянно бродили немецкие битюги и дымились костры из трофеев же, услышал вопль о помощи: "Господин капитан! Господин капитан!" Это чисто по-русски кричал мне о защите пеший в немецких брюках,,выше пояса нагой, уже весь искровавленный - на лице, груди, плечах, спине, - а сержант-особист, сидя на лошади, погонял его перед собою кнутом и наседанием лошади. Он полосовал его по голому телу кнутом, не давая оборачиваться, не давая звать на помощь, гнал его и бил, вызывая из кожи новые красные ссадины.

  Это была не пуническая, не греко-персидская война! Всякий, имеющий, власть, офицер любой армии на земле положен был остановить безсудное истязание. Любой - да, а нашей?.. При лютости и абсолютности нашего разделения человечества? (Если не с нами, не наш и т.д. - то достоин только презрения и уничтожения.) Так вот, я СТРУСИЛ защищать власовца перед особистом, я НИЧЕГО НЕ СКАЗАЛ И НЕ СДЕЛАЛ, Я ПРОШЕЛ МИМО, КАК БЫ НЕ СЛЫША - чтобы эта признанная всеми чума не перекинулась на меня (а вдруг этот власовец какой-нибудь сверхзлодей?.. а вдруг особист обо мне подумает..? а вдруг..?) Да проще того, кто знает обстановку тогда в армии - стал ли бы еще этот особист слушать армейского капитана?

  И со зверским лицом особист продолжал стегать и гнать беззащитного человека как скотину.

  Эта картина навсегда передо мною осталась. Это ведь - почти символ Архипелага, его на обложку книги можно помещать.

  И все это они предчуствовали, предзнали - а нашивали-таки на левый рукав немецкого мундира щит с бело-сине-красной окантовкой, андреевским полем и буквами РОА.Буквами все более известными, хотя никакой армии по-прежнему не было, все части были разбросаны, расподчинены, а власовские генералы играли в преферанс в Далемдорфе под Берлином. Бригада Воскобойникова, а после его смерти Каминского, насчитывала к середине 1942 г. 5 пехотных полков по 2,5-3 тысячи человек в каждом с приданными артиллерийскими расчетами, танковый батальон из двух дюжин советских танков и артдивизион с тремя десятками орудий. (Командный состав был из военнопленных офицеров, а рядовой - в значительной степени из местных брянских добровольцев.) А поручено было этой бригаде - охранять район от партизан... Для той же цели летом 1942 г. бригада Гиля-Блажевича была переброшена из Польши (где отмечены ее жестокости над поляками и евреями) под Могилев. В начале 1943 г. ее командование отказалось подчиниться Власову, упрекая, почему в его объявленной программе нет "борьбы с мировым еврейством и жидовствующими комиссарами"; и они же, именно эта бригада ("родионовцы", Гиль переименовался в Родионова), в августе 1943 г., когда стало определяться поражение Гитлера, сменили свой черный флаг с серебрянным черепом на красный и объявила обширный Партизанский Край и советскую власть в северо-восточном углу Белорусии. (О партизанском этом крае без объяснения, откуда он взялся, у нас тогда начали писать в газетах. Позже всех уцелевших родионовцев пересажали.) И кого же тотчас бросили немцы против "родионовцев"? Да бригаду Каминского! (В мае 1944 г. - еще и 13 своих дивизий, чтоб ликвидировать "Партизанский край".) Так понимали немцы все эти трехцветные кокарды. Георгия Победоносца и андреевское поле. Русский и немецкий языки были взаимно непереводимы, невыразимы, несоответственны. Хуже того: в октябре 1944 г. - немцы бросили бригаду Каминского (вместе с мусульманскими частями) на подавление восставшей Варшавы.

  Пока одни русские предательски дремали за Вислой, поглядывая на гибель Варшавы в бинокли, другие русские душили восстание. Мало досталось русского зла полякам за XIX век - еще и кривые ножи XX вонзились туда же (да все ли уже? да последние ли?) - Более прямым было как будто существование осинторфского батальона, переброшенного под Псков. Там состояло около 600 солдат и 200 офицеров, командование эмигрантское (И.К.Сахаров, Ламсдорф), русская форма, бело-сине-красный флаг. Батальон, дополнив до полка, готовили для парашютной выброски на линию Вологда-Архангельск с расчетом на гнездо лагерей в тех местах. Весь 1943 г. Игорю Сахарову удалось удержать свою часть от посылки против партизан. Тогда его сместили, а батальон разоружили, сажали в лагерь, потом послали на Западный фронт. Утеряв, забыв, не нуждаясь помнить первоначальный замысел, немцы осенью 43 г. приняли решение посылать русское пушечное мясо... на Атлантический вал, против французского и итальянского Сопротивления. Те из власовцев, кто держали в уме какой-то политический смысл или надежду - потеряли их.

   Жители оккупированных областей презирали их как немецких наемников, немцы - за их русскую кровь. Жалкие их газеткибыли обработаны немецким цензурным тесаком: Великогермания да фюрер. И оттого оставалось власовцам биться на смерть, а на досуге водка и водка. ОБРЕЧЕННОСТЬ - вот что было их существование все годы войны и чужбины, и никакого выхода никуда.

  Гитлер и его окружение, уже отовсюду отступая, уже накануне гибели, все немогли преодолеть своего стойкого недоверия к отдельным русским формированиям, решиться на целостные русские дивизии, на тень независимой, не подчиненной им России. Лишь в треске последнего крушения, в ноябре 1944 г., был разрешен (в Праге) поздний спектакль: созыв объединяющего все национальные группы "комитета освобождения народов России" и издание манифеста (по-прежнему ублюдочного, ибо в нем не разрешалось мыслить Россию вне Германии и вне нацизма). Председателем комитета стал Власов. Только с осени 1944 года и стали формироваться собственно власовские цельно-русские дивизии.1-я (на базе "бригады Каминского" - С.К.Буняченко, 2-я - Зверева (бывшего военного коменданта Харькова), половина 3-й, начатки 4-й и авиаотряд Мальцева. Больше четырех дивизий не было разрешено.

   Вероятно, мудрые немецкие политики предполагали, что тут-то русские рабочие (ost'овцы) и хлынут разбирать оружие. Да уж Красная армия стояла на Висле и на Дунае... И как-будто в насмешку, чтобы подтвердить дальновидность самых недальновидных немцев, эти власовские дивизии своим первым и последним независимым действием нанесли удар... по немцам! Уже при общем развале, уже без согласования с Oberkommando, Власов к концу апреля собрал свои две с половиной дивизии под Прагу. Тут узналось, что эсэсовский генерал Штейнер готовится уничтожить чешскую столицу, в целом виде не отдать ее. И Власов скомандовал своим дивизиям перейти на сторону восставших чехов. И всю обиду, горечь, злость, какую накопили на немцев подневольные русские груди за эти жестокие и бестолковые три года, выпустили теперь в нападении на немцев: с неожиданной стороны вышибли их из Праги. (Все ли чехи разобрались потом, к а к и е русские спасли им город? У нас история искажена, и говорят, что Прагу спасли советские войска, хотя они бы не могли успеть.)

  А затем власовская армия стала отступать в сторону американцев, к Баварии: вся надежда их только и была на союзников - что они пригодятся союзникам и тогда осветится смыслом их долгое висениев немецкой петле. Но американцы их встретили вооруженной стеной и принудили сдаться в советские руки, как и предусмотрено было Ялтинской конференцией. В том же мае в Австрии такой же лояльный союзнический шаг (из обычной скромности у нас не оглашенный) совершил и Черчиль: он передал советскому командованию казачий корпус в 90 тысяч человек,Сама эта передача носила коварный характер в духе традиционной английской дипломатии. Дело в том, что казаки были настроены биться на смерть или уезжать за океан, хоть в Парагвай, хоть в Индо-Китай, только не сдаваться живыми. Поэтому англичане сперва предложили казакам сдать оружие под предлогом его унификации. Потом офицеров отдельно от солдат вызвали якобы на совещание о судьбах армии в г.Юденбург английской зоны окупации - но за ночь перед тем англичане тайно уступили этот город советским войскам. Сорок автобусов с офицерами от командиров рот до генерала Краснова, переехав высокий виадук, спустились прямо в полуокружение воронков, около которых уже стоял конвой со списками. А путь назад заперли советские танки. И даже нечем было застрелиться, заколоться - все оружие отобрано. Бросались с виадука на камни мостовой. - Потом так же обманно англичане передавали и рядовых - поездами (будто бы - к своим командирам, получать оружие).

  В своих странах Рузвельт и Черчиль почитаются как эталоны государственной мудрости. Нам же в русских тюремных обсуждениях, выступала разительно-очевидно их систематическая близорукость и даже глупость. Как могли они, сползая от 41-го года к 45-му, не обеспечить никаких гарантий независимости Восточной Европы? Как могли они за смехотворную игрушку четырехзонного Берлина (свою же будущую ахиллесову пяту) отдать обширные области Саксонии и Тюрингии? И какой военный и политический резон для них имела сдача на смерть в руки Сталина несколько сот тысяч вооруженных советских граждан, решительно не хотевших сдаваться? Говорят, что тем они платили за непременное участие Сталина в японской войне. Уже имея в руках атомную бомбу, платили Сталину за то, чтоб он не отказался оккупировать Манчжурию, укрепить в Китае Мао-Дзе-Дуна, а в половине Кореи - Ким-ир Сена!.. Разве не убожество политического расчета? Когда потом вытесняли Миколайчика, кончались Бенеш и Масарик, блокировался Берлин, пылал и глох Будапешт, дымилась Корея, а консерваторы мазали пятки до Суэца - неужели и тогда самые памятливые из них не припомнили ну хотя бы эпизода с казаками? да еще много обозов - старых, малых и баб, не желавших возвращаться на родные казачьи реки. (Великий муж, памятниками которому со временем покроется вся Англия, распорядился и этих отдать на смерть.)

  Помимо создаваемых спешно власовских дивизий немало русских подразделений так и продолжало закисать в глуби немецкой армии, под неотличимыми немецкими мундирами. Они кончали войну на разных участках и по-разному.

  За несколько дней до моего ареста попал под власовские пули и я. Русские были и в окруженном нами восточно-прусском котле. В одну из ночей в конце января их часть пошла на прорыв на запад через наше расположение без артподготовки, молча. Сплошного фронта не было, они быстро углубились, взяли в клещи мою высунутую вперед звукобатарею, так что я едва успел вытянуть ее по последней оставшейся дороге. Но потом я вернулся за подбитой машиной и перед рассветом видел, как, накопясь в маскхалатах на снегу, гни внезапно поднялись, бросились с "ура" на огневые позиции 152-х миллиметрового дивизиона у Адлиг Швенкиттен и забросали двенадцать тяжелых пушек гранатами, не дав сделать ни выстрела. Под их трассирующими пулями наша последняя кучка бежала три километра снежною целиной до моста через речушку Пассарге. Там их остановили.

  Вскоре я был арестован, и вот перед парадом Победы мы теперь все вместе сидели на бутырских нарах, я докуривал после них и они после меня, и вдвоем с кем-нибудь мы выносили жестяную шестиведерную парашу.

  Многие "власовцы", как и "шпионы на час", были молодые люди, этак между 1915 и 1922 годами рождения, то самое "племя молодое незнакомое", которое от имени Пушкина поспешил приветствовать суетливый Луначарский. Большинство их попало в военные формирования той же волной случайности, какою в соседнем лагере их товарищи попадали в шпионы - зависело от приехавшего вербовщика.

Вербовщики глумливо разъясняли им - глумливо, если б то не было истиной!

- "Сталин от вас отказался!", "Сталину на вас наплевать!"

  Советский закон поставил их вне себя еще прежде, чем они поставили себя вне советского закона.

  И они - записывались... Одни - чтобы только вырваться из смертного лагеря. Другие - в расчете перейти к партизанам (и переходили! и воевали потом за партизан! - но по сталинской мерке это нисколько не смягчало их приговора). Однако в ком-то же и заныл позорный сорок первый год, ощеломляющее поражение после многолетнего хвастовства; и кто-то же счел первым виновником вот этих нечеловеческих лагерей - Сталина. И вот они тоже потянулись заявить о себе, о своем грозном опыте: что они - тоже частицы России и хотят влиять на ее будущее, а не быть игрушкой чужих ошибок.

  Но еще горше посмеялась над ними судьба, еще худшими пешками они стали. С тупым верхоглядством и самомнением дозволяли им немцы лишь умирать за свой Рейх, но не дозволяли думать о независимой русской судьбе.

  А до союзников было две тысячи верст - и еще каковы окажуться те союзники?..

  Слово "власовец" у нас звучит подобно слову "нечистоты", кажется мы оскверняем рот одним только этим звучанием и поэтому никто не дерзнет вымолвить двух трех фраз с подлежащим "власовец".

  Но так не пишется история. Сейчас четверть века спустя, когда большинство их погибло в лагерях, а уцелевшие доживают на крайнем севере, я хотел страницами этими напомнить, что для мировой истории это явление довольно небывалое: чтобы несколько сот тысяч молодых людейИменно столько насчитывалось советских граждан в Вермахте - в до-власовских, и власовских формированиях, в казачьих, в мусульманских, прибалтийских и украинских частях и отрядах.

   в возрасте от двадцати до тридцати подняли оружие на свое Отечество в союзе со злейшим его врагом. Что, может, задуматься надо: кто ж больше виноват - эта молодежь или седое Отечество? Что биологическим предательством этого не объяснить, а должны быть причины общественные.

Потому что, как старая пословица говорит: от корма кони не рыщут.

  Вот так представить: поле - и рыщут в нем неухоженные оголодалые обезумевшие кони.

* * *

А еще в ту весну много сидело в камерах русских эмигрантов.

  Это выглядело почти как во сне: возвращение канувшей истории. Давно были дописаны и запахнуты тома гражданской войны, решены ее дела, внесены в хронолологию учебников ее события. Деятели белого движения уже были не современники наши на земле, а призраки растаявшего прошлого. Русская эмиграция, рассеяная жесточе колен израилевых, в нашем советском представлении если и тянула еще где свой век, - то таперами в поганеньких ресторанах, лакеями, прачками, нищими, морфинистами,, кокаинистами, домирающими трупами. До войны 1941 года ни по каким признакам из наших газет, из высокой беллетристики, из художественной критики нельзя было представить (и наши сытые мастера не помогли нам узнать), что Русское Зарубежье - это большой духовный мир, что там развивается русская философия, там Булгаков, Бердяев, Лосский, что русское искусство полонит мир, там Рахманинов, Шаляпин, Бенуа, Дягилев, Павлова, казачий хор Жарова, там ведуться глубокие исследования Достоевского (в ту пору у нас вовсе проклятого), что существует небывалый писатель Набоков-Сирин, что еще жив Бунин и что-то же пишет эти двадцать лет, издаются художественные журналы, ставятся спектакли, собираются съезды землячеств, где звучит русская речь, и что эмигранты мужчины не утеряли способности брать в жены эмигранток-женщин, а те рожать им детей, значит наших ровесников.

  Представление об эмигрантах было выработано в нашей стране настолько ложное, что если бы произвести массовый опрос: за кого были эмигранты в испанской войне? а во второй мировой? - все бы одним вздохом ответили: за Франко! за Гитлера! В нашей стране и сейчас-то не знают, что гораздо больше белоэмигрантов воевало за республиканцев. Что и власовские дивизии и казачий корпус фон-Панневица ("красновский") были созданы из советских граждан, а вовсе не эмигрантов - те к Гитлеру не шли, и остались средь них в отчужденном одиночестве Мережковский и Гиппиус, взявшие сторону Гитлера. В виде анекдота - и даже не в виде его: порывался Деникин идти воевать за Советский Союз против Гитлера, и Сталин одно время едва не собирался вернуть его на родину (не как боевую силу, очевидно, а как символ национального объединения). Во время оккупации Франции множество русских эмигрантов, старых и молодых, примкнули к движению Сопротивления, а после освобождения Парижа валом валили в советское посольство подавать заявления на родину. Какая б Россия ни была - но Россия! - вот был их лозунг, и так они доказали, что и раньше не лгали о любви к ней. (В тюрьмах 45-46 годов они были едва ли не счастливы, что эти решетки, и эти надзиратели - свои, русские; они с удивлением смотрели, как советские мальчишки чешут затылки: "И на черта мы вернулись? Что нам в Европе было тесно?")

  Но по той самой сталинской логике, по которой должен был сажаться в лагерь всякий советский человек, побывавший за границей, как же могли эту участь обминуть эмигранты? С Балкан, из центральной Европы, из Харбина их арестовывали тотчас по приходу советских войск, брали с квартир и на улицах, как своих. Брали пока только мужчин и то пока не всех, а заявивших как-то о себе в политическом смысле. (Их семьи позже этапировали на места российских ссылок, а чьи и так оставили в Болгарии, в Чехословакии.) ИЗ Франции их с почетом, с цветами принимали в советские граждане, с комфортом доставляли на родину, а загребали уже тут. - Более затяжно получилось с эмигрантами шанхайскими - туда руки не дотягивались в 45-м году. Но туда приехал уполномоченный от советского правительства и огласил Указ Президиума Верховного Совета: прощение всем эмигрантам! Ну, как не поверить? Не может же правительство лгать! (Был ли такой указ на самом деле, не был - Органов он во всяком случае не связывал.) Шанхайцы выразили восторг. Предложено им было брать столько вещей и такие, какие хотят (они поехали с автомобилями, это родине пригодится), селиться в Союзе там, где хотят; и работать, конечно, по любой специальности. Из шанхая их брали параходами. Уже судьба параходов была разная: на некоторых почему-то совсем не кормили. Разная судьба была и от порта Находки (одного из главных перевалочных пунктов ГУЛага). Почти всех грузили в эшелоны из товарных вагонов, как заключенных, только еще не было строгого конвоя и собак. Иных довозили до каких-то обжитых мест, до городов, и действительно на 2-3 года пускали пожить. Других сразу привозили эшелоном в лагерь, где-нибудь в Заволжье разгружали в лесу с высокого откоса вместе с белыми роялями и жардиньерками. В 48-49 годах еще уцелевших дальневосточных ре-эмигрантов досаживали наподскре"б.

   Девятилетним мальчиком я охотнее, чем Жюля Верна, читал синенькие книжечки В.В.Шульгина, мирно продававшиеся тогда в наших книжных киосках. Это был голос из мира, настолько решительно канувшего, что с самой дивной фантазией нельзя было предположить: не пройдет и двадцати лет, как шаги автора и мои шаги невидимым пунктиром пересекутся в беззвучных коридорах Большой Лубянки. Правда, с ним самим мы встретились не тогда, еще на двадцать лет позже, но ко многим эмигрантам, старым и молодым, я имел время присмотреться весной 45-го года.

  С ротмстром Борщом и полковником Мариюшкиным мне пришлось вместе побывать на медосмотре, и жалкий вид их голых сморщенных темно-желтых уже не тел, а мощей, так и остался перед моими глазами. Их арестовали в пяти минутах перед гробом, привезли в Москву за несколько тысяч километров и тут в 1945 году серьезнейшим способом провели следствие об... их борьбе против советской власти в 1919 году!

  Мы настолько уже привыкли к нагромождению следственно-судебных несправедливостей, что перестали различать их ступени. Этот ротмистр этот полковник были кадровыми военными царской русской армии. Им было уже обоим лет за сорок, и в армии они уже отслужили лет по двадцать, когда телеграф принес сообщение, что в Петрограде свергли императора. Двадцать лет они прослужили под царской присягой, теперь скрепя сердце (и, может быть, внутренне бормоча: "сгинь, рассыпься!"), присягнули еще Временному правительству. Больше ниикто им не предлагал никому присягать , потому что всякая армия развалилась. Им не понравились порядки, когда срывали погоны, и офицеров убивали, и естественно, что они объединялись с другими офицерами, чтобы против этих порядков сражаться. Естественно было Красной армии биться с ними и сталкивать их в море. Но в стране, где есть хоть зачаткии юридической мысли какие же основания СУДИТЬ их, да еще через четверть века? (Все это время они жили как частные лица: Мариюшкин до самого ареста, Борщ правда оказался в казачьем обозе в Австрии, но именно не в вооруженной части, а вобозе среди стариков и баб.)

  Однако, в 1945 году в центренашей юрисдикциии иих обвинил: в действиях, направленных к свержению власти рабоче-крестьянскх советов; в вооруженном вторжении на советскую территорию (т.е., в том, что они не уехали немедленно из России, которая была из Петрограда объявлена советской); в оказании помощи международной буржуазии (которой они сном и духом не видели); в службе у контрреволюционных правительств (т.е., у своих генералов, которым они всю жизнь подчинялись). И все эти пункты (1-2-4-13) 58-й статьи принадлежали уголовному кодексу, принятому... в 1926 году, то есть через 6-7 лет ПОСЛЕ ОКОНЧАНИЯ гражданской войны! (Классический и бессовестный пример обратного действия закона!) Кроме того статья 2-я кодекса указывала, что он распространяется лишь на граждан, задержанных на территории РСФСР. Но десница ГБ выдергивала совсем НЕ-граждан и изо всех стран Европы и Азии!Да этак ни один африканский президент не гарантирован, что через десять лет мы не издадим закона, по которому будем судить его за сегодняшнее. Да китайцы и издадут, дай им только дотянуться.

   А уж о давности мы и не говорим: о давности гибко было предусмотренно, что к 58-й она не применяется. ("Зачем старое ворошить?..") Давность применяется только к своим доморощенным палачам, уничтожавшим соотечественников мнгогократно больше, чем вся гражданская война.

  Мариюшкин хоть ясно все помнил, рассказывал подробности об эвакуации из Новороссийска. А Борщ впал как бы в детство и простодушно лепетал, как вот он Пасху праздновал на Лубянке: всю Вербную и всю Страстную ел только по полпайки, другую откладывая и постепенно подменяя черствые свежими. И так на разговление скопилось у него семь паек, и три дня Пасхи он пировал.

  Я не знаю, какими именно белогвардейцами были они оба в гражданскую войну: теми исключительными, которые без суда вешали каждого десятого рабочего и пороли крестьян, или не теми, солдатским большинством. Что их сегодня следовали и судили здесь - не доказательство и не соображение. Но если с той поры четверть столетия они прожили не почетными пенсионерами, а бездомными изгнанниками - то все-таки, пожалуй, не укажут нам и моральных оснований, чтобы их судить. Это - та диалектика, которой владел Анатоль Франс, а нам она никак не дается. По Франсу вчерашний мученник сегодня уже неправ - с той первой минуты как кумачевая рубаха обляжет его тело. И наооборот. А в биографиях нашего революционного времени: если на мне годок поездили, когда я из жеребят вышел, так на всю жизнь теперь называюсь лошадью, хоть служу давно в извозчиках.

  От этих беспомощных эмигрантских мумий отличался полковник Константин Константинович Ясевич. Вот для него с концом гражданской войны борьба против большевизма очевидно не кончилась. Уж чем он там мог бороться, где и как - мне он не рассказывал. Но ощущение, что он и посейчас в строю - у него было, кажется, и в камере. Среди неразберихи понятий, расплывшихся и изломанных линий зрения, как было в головах большинства из нас, у него, очевидно, был четкий ясный взгляд на окружающее, а от отчетливой жизненной позиции - и в теле постоянная крепость, упругость, деятельность. Было ему не меньше шестидесяти, голова совершенно лыса, без волосика, уж он пережил следствие (ждет приговора, как все мы), и помощи, конечно, ниоткуда никакой

- а сохранил молодую, даже розоватую кожу, из всей камеры один делал утреннюю зарядку и оплескивался под краном (мы же все берегли калории от тюремной пайки). Он не пропускал времени, когда между нарами освобождался проход - и эти 5-6 метров выхаживал, выхаживал чеканной походкой с чеканным профилем, скрестив руки на груди и ясными молодыми глазами глядя мимо стен.

  И именно потому, что мы все изумлялись происходящему с нами, а для него ничто из окружаещего не противоречило его ожиданиям, - он в камере был совершенно одинок.

  Его поведение в тюрьме я соразмерил через год: снова я был в Бутырках и в одной из тех же 70-х камер встретил молодых однодельцев Ясевича уже с приговорами по десять и пятнадцать лет. На папиросной бумажке был отпечатан приговор всей их группе, почему-то у них на руках. Первый в списке был Ясевич, а приговор ему - расстрел. Так вот что он видел, предвидел сквозь стены непостаревшими глазами, выхаживая от стола к двери и обратно! Но безраскаянное сознание верности жизненного пути давало ему необыкновенную силу.

  Среди эмигрантов оказался и мой ровесник Игорь Тронко. Мы с ним сдружились. Оба ослабелые, высохшие, желто-серая кожа на костях (почему, правда, мы так поддавались? Я думаю от душевной растеряности.) Оба худые, долговатые, колеблемые порывами летнего ветра в бутырских прогулочных дворах мы ходили все рядом осторожной поступью стариков и обсуждали параллели наших жизней. Водин и тот же год мы родились с ним на юге России. Еще сосали оба мы молоко, когда судьба полезла в свою затасканную сумку и вытянула мне короткую соломинку, а ему долгую. И вот колобок его закатился за море, хотя "белогвардеец" его отец был такой: рядовой неимущий телеграфист.

  Для меня было остро-интересно через его жизнь представить все мое поколение соотечественников, очутившихся там. Они росли при хорошем семейном надзоре при очень скромных или даже скудных достатках. Они были все прекрасно воспитаны и по возможности хорошо образованы. Они росли, не зная страха и подавления, хотя некоторый гнет авторитета белых организаций был над ними, пока они не окрепли. Они выросли так, что пороки века, охватившие всю европейскую молодежь (высокая преступность, легкое отношение к жизни, бездумность, прожигание) их не коснулись - это потому, что они росли как бы под сенью неизгладимого несчастья их семей. Во всех странах, где они росли, - только Россию они чли своей родиной. Духовное воспитание их шло на русской литературе, тем более любимой, что на ней и обрывалась их родина, что первичная физическая родиина не стояла за ней. Современное печатное слово было доступно им гораздо шире и объемнее, чем нам, но именно советские издания до них доходили мало, и этот изъян они чувствовали всего острее, им казалось, что именно поэтому он не могут понять главного, самого высокого и прекрасного о Советской России, а то, что доходило до них, есть искажение, ложь, неполнота. Представления о нашей подлинной жизни у них были самые бледные, но тоска по родине такая, что если бы в 41-м году их кликнули - они бы все повалили в Красную армию, и слаще даже для того, чтобы умереть, чем выжить. В двадцать пять-двадцать семь лет эта молодежь уже представила и твердо отстояла несколько точек зрения, все несовпадающие с мнениями старых генералов и политиков. Так, группа Игоря была "непредрешенцы". Они декларировали, что, не разделив с родиной всей сложной тяжести прошедших десятилетий, никто не имеет права ничего решать о будущем России, не даже что-либо предлагать, а только идти и силы свои отдать на то, что решит народ.

  Много мы пролежали рядом на нарах. Я схватил, сколько мог, его мир, и эта встреча открыла мне (а потом друге встречи подтвердили) представление, что отток значительной части духовных сил, происшедший в гражданскую войну, увел от нас большую и важную ветвь русской культуры. И каждый, кто истинно любит ее, будет стремиться к воссоединению обеих ветвей - метрополии и зарубежья. Лишь тогда она достигнет полноты, лишь тогда обнаружит способность к неущербному развитию.

Я мечтаю дожить до того дня.

* * *

  Слаб человек, слаб. В конце концов и самые упрямые из нас хотели в ту весну прощения, готовы были многим поступиться за кусочек жизни еще. Ходил такой анекдот: "Ваше последнее слово обвиняемый!" "Прошу послать меня куда угодно, лишь бы там была советская власть! И - солнце..." Советской-то власти нам негрозило лишиться, грозило лишиться солнца... Никому не хотелось в крайнее Заполярье, на цынгу, на дистрофию. И особенно почему-то цвела в камерах легенда об Алтае. Те редкие, кто когда-то там был, а особенно - кто там и не был, навевали сокамерникам певучие сны: что за страна Алтай! И сибирское раздолье, и мягкий климат. Пшеничные берега и медовые реки. Степь и горы. Стада овец, дичь, рыба. Многолюдные богатые деревни...Арестантские мечты об Алтае - не продолжают ли старую крестьянскую мечту о нем же? На Алтае были так называемые земли Кабинета его величества, из-за этого он был долго закрытее для переселения, чем остальная Сибирь, - но именно туда крестьяне более всего и стремились (и переселялись). Не оттуда ли такая устойчивая легенда.

  Ах, спрятаться бы в эту тишину! Услышать чистое звонкое пение петуха в не замутненом воздухе! Погладить добрую серьезную морду лошади! И будьте вы прокляты, все великие проблемы, пусть колотится о вас кто-нибудь другой, поглупей. Отдохнуть там от следовательской матерщины и нудного разматывания всей твоей жизни, от грохота тюремных замков, от спертой камерной духоты. Одна жизнь нам дана, одна маленькая короткая! - а мы преступно суем ее под чьи-то пулеметы или лезем с ней, непорочной, в грязную свалку политики. Там, на Алтае, кажется жил бы в самой низкой и темной избушке на краю деревни, подле леса. Не за хворостом и не за грибами - так бы просто вот пошел в лес, обнял бы два ствола: милые мои! ничего мне не надо больше!..

  И сама та весна призывала к милосердию: весна окончания такой огромной войны! Мы видели, что нас, арестантов, текут миллионы, что еще большие миллионы встретят нас в лагерях. Не может быть, чтобы стольких людей оставили в тюрьме после величайшей мировой победы! Это просто для отстрастки нас сейчас держат, чтобы помнили лучше. Конечно, будет великая амнистия, и всех нас распустят скоро. Кто-то клялся даже, что сам читал в газете, как Сталин, отвечая некоему американскому корреспонденту (а фамилия? - не помню..), сказал, что будет у нас после войны такая амнистия, какой не видел свет. А кому-то следователь САМ верно говорил, что будет скоро всеобщая амнистия. (Следствию были выгодны эти слухи, они ослабляли нашу волю: черт с ним, подпишем, все равно не надолго.)

Но - на милость разум нужен. Это - для всей нашей истории, и еще надолго.

  Мы не слушали тех немногих трезвых из нас, кто капкал, что никогда за четверть столетия амнистии политическим не было - и никогда не будет. (Какой-нибудь камерный знаток из стукачей еще выпрыгивал в ответ: "Да в 1927-м году, к десятилетию Октября, все тюрьмы были пустые, на них белые флаги висели!" Это потрясающее видение белых флагов на тюрьмах - почему белых? особенно поражало сердца. Сборник "От тюрем к воспитательным учреждениям" дает (стр.396) такую цифру: в амнистию 1927-го года было амнистировано 7,3% заключенных. Этому поверить можно. Жидковато для Десятилетия. Из политических освобождали женщин с детьми да тех, кому несколько месяцев осталось. В Верхне-Уральском изоляторе, например, из двухсот содержавшихся освободили дюжину. Но на ходу раскаялись и в этой убогой амнистии и стали з_а_т_и_р_а_т_ь ее: кого задержали, кому вместо "чистого" освобождения дали "минус".

   Мы отмахивались от тех рассудительных из нас, кто разъяснял, что именно потому и сидим мы, миллионы, что кончилась война: на фронте мы более не нужны, в тылу опасны, а на далеких стройках без нас не ляжет ни один кирпич. (Нам не хватало самоотречения вникнуть если не в злобный, то хотя бы в простой хозяйственный расчет Сталина: кто ж это теперь, демобилизовавшись, захотел бы бросить семью, дом и ехать на Колыму, на Воркуту, в Сибирь, где нет еще ни дорог, ни домов? Это была уже почти задача Госплана: дать МВД контрольные цифры, сколько послать.) Амнистии! великодушной и широкой амнистии ждали и жаждали мы! Вот, говорят, в Англии даже в годовщины коронаций, то есть каждый год, амнистируют!

  Была амнистия многим политическим и в день трехсотлетия Романовых. Так неужели же теперь, одержав победу, масштаба века, сталинское правительство будет так мелочно мстительно, будет памятливо на каждый отступ и оскольз каждого маленького своего подданого?..

  Простая истина, но и ее надо выстрадать: благословенны не победы в войнах, а поражения в них! Победы нужны правительствам, поражения нужны народу. После побед хочется еше побед, после поражения хочется свободы - и обычно ее добиваются. Поражения нужны народам, как страдания и беды нужны отдельным людям: они заставляют углубить внутреннюю жизнь, возвыситься духовно.

  Полтавская победа была несчастьем для России: она потянула за собой два столетия великих напряжений, разорений, несвободы - и новых, и новых войн. Полтавское поражение было спасительно для шведов: потеряв охоту воевать, шведы стали самым процветающим и свободным народом в Европе.Может быть только в XX веке, если верить рассказам, застоявшаяси их сытость привела к моральной изжоге.

  Мы настолько привыкли гордиться нашей победой над Наполеоном, что упускаем: именно благодаря ей освобождение крестьян не произошло на полстолетия раньше; именно благодаря ей укрепившийся трон разбил декабристов. (Французская же окупация не была для России реальностью.) А Крымская война, а японская, а германская - все приносили нам свободы и революции.

  В ту весну мы верили в амнистию - но вовсе не были в этом оригинальны. Поговорив со старыми арестантами, постепенно выясняешь: эта жажда милости и эта вера в милость никогда не покидает серых тюремных стен. Десятилетие за десятилетием разные потоки арестантов всегда ждали и всегда верили: то в амнистию, то в новый кодекс, то в общий пересмотр дел (и слухи всегда с умелой осторожностью поддерживались Органами). К сколько-нибудь кратной годовщине Октября, к ленинским годовщинам и к дням Победы, ко дню Красной армии или дню Парижской Коммуны, к каждой новой сессии ВЦИК, к закончанию каждой пятилетки, к каждому пленуму Верховного Суда - к чему только не приурочивало арестантское воображение это ожидаемое нисшествие ангела освобождения! И чем дичей были арестанты, чем гомеричнее, умоисступленнее широта арестантских потоков, - тем больше они рождали не трезвость, а веру в амнистию!

  Все источники света можно в той или иной степени сравнивать с Солнцем. Солнце же несравнимо ни с чем. Так и все ожидания в мире можно сравнить с ожиданием амнистии, но ожидания амнистии нельзя сравнить ни с чем.

  Весной 1945 года каждого новичка, приходящего в камеру, прежде всего спрашивали: что он слышал об амнистии? А если двоих-троих брали из камеры С ВЕЩАМИ - камерные знатоки тотчас же сопоставляли их ДЕЛА и умозаключали, что это - самые легкие, их разумеется взяли освобождать. Началось! В уборной и в бане, арестантских почтовых отделениях, всюду наши активисты искали следов и записей об амнистии. И вдруг в знаменитом фиолетовом выходном вестибюле бутырской бани мы в начале июля прочли громадное пророчество мылом по фиолетовой поливанной плитке гораздо выше человеческой головы (становились друг другу значит на плечи, чтоб только долше не стерли):

  "Ура! ! ! 17-го июля амнистия!"И ведь ошиблись-то, сукины дети, всего на палочку! Подробней о великой сталинской амнистии 7 июля 1945 года см. Часть III, главу 6.

  Сколько ж у нас было ликования! ("Ведь если б не знали точно - не написали бы!") Все, что билось, пульсировало, переливалось в теле - останавливалось от удара радости, что вот откроется дверь...

Но - НА МИЛОСТЬ РАЗУМ НУЖЕН...

  В середине же июля одного старика из нашей камеры коридорный надзиратель послал мыть уборную и там с глазу на глаз (при свидетелях бы он не решился) спросил сочувственно глядя на его седую голову: "По какой статье отец?" - "По пятьдесят восьмой!" - обрадовался старик по кому плакали дома три поколения. "Не подпадаешь..." - вздохнул надзиратель. Ерунда! - решили в камере. - Надзиратель просто неграмотный.

  В той камере был молодой киевлянин Валентин (не помню фамилии) с большими по-женски прекрасными глазами, очень напуганый следствием.Он был безусловно провидец, может быть в тогдашнем возбужденном состоянии только. Не однажды он проходил утром по камере и показывал: сегодня тебя и тебя возьмут, я видел во сне. И их брали! Именно их! Впрочем душа арестанта так склонна к мистике, что воспринимает провидение почти без удивления.

  27-го июля Валентин подошел ко мне: "Александр! Сегодня мы с тобой". И рассказал мне сон со всеми атрибутами тюремных снов: мостик через мутную речку, крест. И стал собираться и не зря: после утреннего кипятка нас с ним вызывали. Камера провожала нас шумными добрыми пожеланиями, многие уверяли, что мы идем на волю (из сопоставления наших легких дел так получалось).

  Ты можешь искренне не верить этому, не разрешать себе верить, ты можешь отбиваться насмешками, но пылающие клещи, горячее которых нет на земле, вдруг да обманут, вдруг да обманут твою душу: а если правда?

  Собрали нас человек двадцать из разных камер и повели сначала в баню (на каждом жизненом изломе арестант прежде всего должен пройти баню. Мы имели там время, часа полтора, предаться догадкам и размышлениям. Потом распаренных, принеженных - провели изумрудным садиком внутреннего бутырского двора, где оглушающе пели птицы (а скорее всего одни только воробьи), зелень же деревьев отвыкшему глазу казалась непереносимо яркой. Никогда мой глаз не воспринимал с такой силой зелени листьев, как в ту весну! И ничего в жизни не видел я более близкого к божьему раю, чем этот бутырский садик, переход по асфальтовым дорожкам которого никогда не занимал больше тридцати секунд!Еще один подобный садик, только поменьше, но зато интимнее, я много лет спустя, уже экскурсантом, видел в Трубецком бастионе Петропавловки. Экскурсанты охали от мрачности коридоров и камер, я же подумал, что имея т а к о й прогулочный садик, узники Трубецкого бастиона не были потерянными людьми. Н а с выводили гулять только в мертвые каменные мешки.

  Привели в бутырский вокзал (место приема и отправки арестантов; название очень меткое, к тому же и главный вестибюль там похож на хороший вокзал), загнали в просторный большой бокс. В нем был полумрак и чистый свежий воздух: его единственное маленькое окошко располагалось высоко и без намордника. А выходило оно в тот же солнечный садик, и через открытую фрамугу нас оглушал птичий щебет, и в просвете фрамуги качалась ярко-зеленая веточка, обещавшая всем нам свободу и дом. (Вот! И в боксе таком хорошем ни разу не сидели! - не случайно!)

А все мы числились за ОСО! Особое Сoвещание при ГПУ-НКВД.

И так выходило, что все сидели за безделку.

  Три часа нас никто не трогал, никто не открывал двери. Мы ходили, ходили, ходили по боксу и, загонявшись, садились на плиточные скамьи. А веточка все помахивала, все помахивала за щелью, и осатанело перекликались воробьи.

  Вдруг загрохотала дверь, и одного из нас, тихого бухгалтера лет тридцати пяти, вызвали. Он вышел. Дверь заперлась. Мы еще усиленнее забегали в нашем ящике, нас выжигало.

  Опять грохот. Вызвали другого, а того впустили. Мы кинулись к нему. Но это был не он! Жизнь лица его остановилась. Разверстые глаза его были слепы. Неверными движениями он шатко передвигался по гладкому полу бокса. Он был контужен? Его хлопнули гладильной доской?

  - Что? Что? - замирая спрашивали мы. (Если он еще не с электрического стула, то смертный приговор ему во всяком случае объявлен.) Голосом, сообщающим о конце Вселенной, бухгалтер выдавил:

- Пять!! Лет!!!

  И опять загрохотала дверь - так быстро возвращались, будто водили по легкой надобности в уборную. Этот вернулся, сияя. Очевидно его освобождали.

  - Ну? Ну? - столпились мы с вернувшейся надеждой. Он замахал рукой, давясь от смеха:

- Пятнадцать лет!

Это было слишком вздорно, чтобы так сразу поверить.
Глава 7 В МАШИННОМ ОТДЕЛЕНИИ

В соседнем боксе бутырского "вокзала" - известном шмональном боксе (там обыскивались новопоступающие, и достаточный простор дозволял пяти-шести надзирателям обрабатывать в один загон до двадцати зэков) теперь никого не было, пустовали грубые шмональные столы, и лишь сбоку под лампочкой сидел за маленьким случайным столом опрятный черноволосый майор НКВД. Терпеливая скука - вот было главное выражение его лица. Он зря терял время, пока зэков приводили и отводили по одному. Собрать подписи можно было гораздо быстрей.

  Он показал мне на табуретку против себя через стол, осведомился о фамилии. Справа и слева от чернильницы перед ним лежали стопочки белых одинаковых бумажонок в половину машинописного листа - того формата, каким в домоуправлениях дают топливные справки, а в учреждениях - доверенности на покупку канцпринадлежностей. Пролистнув правую стопку, майор нашел бумажку, относящуюся ко мне. Он вытащил ее, прочел равнодушной скороговоркой (я понял, что мне- восемь лет) и тотчас на обороте стал писать авторучкой, что текст объявлен мне сего числа.

  Нина полудара лишнего не стукнуло мое сердце-так это было обыденно. Неужели это и был мой приговор - решающий перелом жизни? Я хотел бы взволноваться, перечувствовать этот момент - и никак не мог. А майор уже пододвинул мне листок оборотной стороной. И семикопеечная ученическая ручка с плохим пером, с лохмотом, прихваченным из чернильницы, лежала передо мной.

- Нет, я должен прочесть сам.

- Неужели я буду вас обманывать? - лениво возразил майор. - Ну, прочтите.

  И нехотя выпустил бумажку из руки. Я перевернул ее и нарочно стал разглядывать медленно, не пословам двже, а по буквакм. Отпечатано было на машинке. но не первый экземпляр был передо мной, а копия:

В ы п и с к а

  из постановления ОСО НКВД СССР от 7 июля 1945 года, Заседали в самый день амнистии, работа не терпит.

No ....

  Затем пунктиром все это было подчеркнуто и пунктиром же вертикально разгорожено:

Слушали Постановили

Об обвинении такого-то  | Определить такому-то (имярек)

(имярек, год рождения, место | за антисоветскую агитацию и попытку к

рождения).  | созданию антисоветской организации

| 8 (восемь) лет исправительно-трудовых

| лагерей.

Копия верна. Секретарь . . . . . . . .

  И неужели я должен был просто подписать и молча уйти? Я взглянул на майора - не скажет ли он мне чего, не пояснит ли? Нет, он не собирался. Он уже надзирателю в дверях кивнул готовить следующего.

      Чтоб хоть немножко придать моменту значительность, я спросил его с трагизмом:

- Но ведь это ужасно! Восемь лет! За что?

      И сам услышал, что слова мои звучат фальшиво: ужасного не ощущал ни я, ни он.

- Вот тут, - еще раз показал мне майор, где расписаться.

Я расписался. Я просто не находил - что б еще сделать?

      - Но тогда разрешите, я напишу здесь у вас обжалование. Ведь приговор несправедлив.

      - В установленном порядке, - механически подкивнул мне майор, кладя мою бумажонку в левую стопку.

- Пройдите! - приказал мне надзиратель.

И я прошел.

      (Я оказался не находчив. Георгий Тэнно, которому, правда принесли бумажку на двадцать пять лет, ответил так: "Ведь это пожизненно! В былые годы, когда человека осуждали пожизненно - били барабаны, созывали толпу. А тут как в ведомости за мыло - двадцать пять и откатывай!"

  Арнольд Раппопорт взял ручку и вывел на обороте: "Категорически протестую против террористического незаконного приговора и требую немедленного освобождения". Объявляющий сперва терпеливо ждал, прочтя же - разгневался и порвал всю бумажку вместе с выпиской. Ничего, срок остался в силе: ведь это ж была копия.

  А Вера Корнеева ждала пятнадцати лет и с восторгом увидела, что в бумажке пропечатано только пять. Она засмеялась своим светящимся смехом и поспешила расписаться, чтоб не отняли. Офицер усомнился: "Да вы поняли, что я вам прочел?" "Да, да, большое спасибо! Пять лет исправительно-трудовых лагерей!"

  Рожашу Яношу, венгру, его десятилетний срок прочитали в коридоре на русском языке и не перевели. Расписавшись, он не понял, что это был приговор, долго потом ждал суда, еще позже в лагере смутно вспомнил этот случай и догадался.)

  Я вернулся в бокс с улыбкой. Странно, с каждой минутой я становился все веселей и облегченней. Все возвращались с червонцами, и Валентин тоже. Самый детский срок из нашей сегодняшней компании получил тот рехнувшийся бухгалтер (до сих пор он сидел невменяемый). После него наиболее детский был у меня.

  В брызгах солнца, в июльском ветерке все так же весело покачивалась веточка за окном. Мы оживленно болтали. Там и сям все чаще возникал в боксе смех. Смеялись, что все гладко сошло; смеялись над потрясенным бухгалтером; смеялись над нашими утренними надеждами и как нас провожали из камер, заказывали условные передачи - четыре картошины! два бублика!

  - Да амнистия будет! - утверждали некоторые. - Это так, для формы, пугают, чтоб крепче помнили. Сталин сказал одному американскому корреспонденту.

- А как корреспондента фамилия?

- Фамилию не знаю...

  Тут нам велели взять вещи, построили по-двое и опять повели через тот же дивный садик, наполненный летом. И куда же? Опять в баню!

  Это привело нас уже к раскатистому хохоту - ну и головотяпы! Хохоча, мы разделись, повесили одежки наши на те же крючки и их закатили в ту же прожарку, куда уже закатывали сегодня утром. Хохоча, получили по пластинке гадкого мыла и прошли в просторную гулкую мыльню смывать девичьи гульбы. Тут мы оплескивались, лили, лили на себя горячую чистую воду и так резвились, как если б это школьники пришли в баню после последнего экзамена. Этот очищающий, облегчающий смех был, я думаю, даже не болезненным, а живой защитой и спасением организма.

Вытираясь, Валентин говорил мне успокаивающе, уютно:

  - Ну ничего, мы еще молодые, еще будем жить. Главное - не оступиться теперь. В лагерь приедем - и ни слова ни с кем, чтобы нам новых сроков не мотали. Будем честно работать - и молчать, молчать.

  И так он верил в эту программу, так надеялся, невинное зернышко промеж сталинских жерновов! Хотелось согласиться с ним, уютно отбыть срок, а потом вычеркнуть пережитое из головы.

  Но я начинал ощущать в себе: если надо НЕ ЖИТЬ для того, чтобы жить - то и зачем тогда?..

* * *

  Нельзя сказать, чтобы ОСО придумали после революции. Еще ЕкатеринаIIдала неугодному ей журналисту Новикову пятнадцать лет можно сказать - по ОСО, ибо не отдавала его под суд. И все императоры по-отечески нет-нет да и высылали неугодных им без суда. В 60-х годах XIX века прошла коренная судебная реформа. Как будто и у властителей и подданных стало вырабатываться что-то вроде юридического взгляда на общество. Тем не менее и в 70-х и в 80-х годах Короленко прослеживает случаи административной расправы вместо судебного осуждения. Он и сам в 1876 году с еще двумя студентами был выслан без суда и следствия по распоряжению товарища министра государственных имуществ (типичный случай ОСО). Без суде же в другой раз он был сослан с братом в Глазов. Крыленко называет нам Федора Богдана - ходока, дошедшего до самого царя и потом сосланного; Пьянкова, оправданного по суду, но сосланного по высочайшему повелению; еще несколько человек. И Засулич в письме из эмиграции объясняла, что скрывается не от суда, а от бессудной административной расправы.

  Таким образом традиция пунктирчиком тянулась, но была она слишком расхлябанная, приигодная для азиатской страны дремлющей, но не прыгающей вперед. И потом эта обезличка: кто же был ОСО? То царь, то губернатор, то товарищ министра. И потом, простите, это не размах, если можно перечислять имена и случаи.

  Размах начался с 20-х годов, когда для постоянного обмина суда были созданы постоянно же действующие тройки. Вначале это с гордостью даже выпирали - тройка ГПУ! Имен заседателей не только не скрывали - рекламировали! Кто на Соловках не знал знаменитой московской тройки - Глеб Бокий, Вуль и Васильев?! Да и верно, слово-то какое ТРОЙКА! Тут немножко и бубенчики под дугой, разгул масленницы, и впереплет с тем и загадочность: почему - "тройка"? что это значит? суд - тоже ведь не четверка! а тройка - не суд! А пущая загадочность в том, что - заглазно. Мы там не были, не видели, нам только бумашка: распишитесь. Тройка еще страшней ревтрибунала получилась. А там она еще обособилась, закуталась, заперлась в отдельной комнате и фамилии спрятались. И так мы привыкли, что члены Тройки не пьют, не едят и среди людей не передвигаются. А уж как удалилсь однажды на совещание и - навсегда, лишь приговоры нам - через машинисток. (И - с возвратом: такой документ нельзя на руках оставлять.)

  Тройки эти (мы на всякий случай пишем во множественном числе, как о божестве не знаешь никогда, где оно существует) отвечали возникшей неотступной потребности: однажды арестованных на волю не выпускать (ну, вроде Отдела технического контроля при ГПУ: чтоб не было брака). И если уж оказался не виноват и судить его никак нельзя, так вот через Тройку пусть получит свои "минус тридцать два" (губернских города) или в ссылочку на два-три года, а уж смотришь - ушко и выстрижено, он уже навсегда помечен и теперь будет впредь "рецидивист".

  (Да простит нас читатель: ведь мы опять сбились на этот правый оппортунизм - понятие "вины", виноват-не виноват. Ведь толковано ж нам, что дело не в личной вине, а в социальной опасности: можно и невиновного посадить, если социально-чуждый, можно и виноватого выпустить, если социально-близкий. Но простительно нам, без юридического образования, если сам Кодекс 1926-го года, по которому батюшке мы двадцать пять лет жили, и тот критиковался за "недопустимый буржуазный подход", за "недостаточный классовый подход", за какое-то "буржуазное отвешивание наказания в меру тяжести содеянного". Сборник "От тюрем к воспитательным учреждениям".

  Увы, не нам достанется написать увлекательную историю этого Органа: как Тройки превратились в ОСО; когда переназвались; бывало ли ОСО в областных городах - или только одно в белокаменной; и кто из наших крупных гордых деятелей туда входил; как часто и как долго оно заседало; с чаем ли, без чая и что к чаю; и как само это обсуждение шло - разговаривали при этом или даже не разговаривали? Не мы напишем - потому что не знаем. Мы наслышаны только, что сущность ОСО была триединой, и хотя сейчас недоступно назвать усердных его заседателей, а известны те три органа, которые имеют там своих постоянных делегатов: один был - от ЦК, один - от МВД, один - от прокуратуры. Однако не будет чудом, если когда-нибудь мы узнаем, что не было никаких заседаний, а был штат опытных машинисток, составляющих выписки из несуществующих протоколов, и один управделами, руководивший машинистками. Вот машинистки - это точно были, за это ручаемся!

  До 1924-го года права троек ограничивались тремя годами; с 1924-го распростерлись на пять лет лагерей; с 1937-го вкатывало ОСО червонец; с 1948-го успешно клепало и четвертную. Есть люди (Чавдаров), знающие, что в годы войны ОСО давало и расстрел. Ничего необыкновенного.

  Нигде не упомянутое ни в конституции, ни в кодексе, ОСО, однако,оказалось самой удобной котлетной машинкой - неупрямой, нетребовательной и не нуждающейся в смазке законами. Кодекс был сам по себе, а ОСО - само по себе и легко крутилось без всех его двухсот пяти статей, не пользуясь ими и не упоминая их.

Как шутят в лагере: на нет и суда нет, а есть Особое Совещание.

  Разумеется, для удобства оно тоже нуждалось в каком-то входном коде, но для этого оно само себе и выработало литерные статьи, очнь облегчавшие оперирование (не надо голову ломать, подгонять к формулировкам кодекса), а по числу своему доступные памяти ребенка (часть из них мы уже упоминали):

- АСА - АнтиСоветская Агитация

- КРД - КонтрРеволюционная Деятельность

  - КРТД - КонтрРеволюционная Троцкистская Деятельность (эта буквочка "т" очень утяжеляла жизнь зэка в лагере)

  - ПШ - Подозрение в Шпионаже (шпионаж, выходящий за подозрение, передавался в трибунал)

- СВПШ - Связи, Ведущие (!) к Подозрению в Шпионаже

- КРМ - КонтрРеволюционное Мышление

- ВАС - Вынашивание Анти Советских настроений

- СОЭ - Социально-Опасный Элемент

- СВЭ - Социально-Вредный Элемент

  - ПД - Преступная Деятельность (ее охотно давали бывшим лагерникам, если ни к чему больше придраться было нельзя)

И, наконец, очень емкая

- ЧС - Член Семьи (осужденного по одной из предыдущих литер)

  Не забудем, что литеры эти не рассеивались равномерно по людям и годам, а подобно статьям кодекса и пунктам Указов, наступали внезапными эпидемиями.

  И еще оговоримся: ОСО вовсе не претендовало дать человеку приговор! - оно не давало приговора! - оно накладывало административное взыскание, вот и все. Естественно ж было ему иметь и юридическую свободу!

  Но хотя взыскание не претендовало стать судебным приговором, оно могло быть до двадцати пяти лет и включать в себя:

- лишение званий и наград;

- конфискацию всего имущества;

- закрытое тюремное заключение;

  - лишение права переписки - и человек исчезал с лица земли еще надежней, чем по примитивному судебному приговору.

  Еще важным преимуществом ОСО было то, что его постановления нельзя было обжаловать - некуда было жаловаться: не было никакой инстанции ни выше его, ни ниже его. Подчинялось оно только министру внутренних дел, Сталину и сатане.

  Большим достоинством ОСО была и быстрота: ее лимитировала лишь техника машинописи.

  Наконец, ОСО не только не нуждалось видеть обвиняемого в глаза (тем разгружая межтюремный транспорт), но даже не требовало и фотографии его. В период большой загрузки тюрем тут было еще то удобство, что заключенный, окончив следствие мог не занимать собою место на тюремном полу, не есть дарового хлеба, а сразу - быть направляем в лагерь и честно там трудиться. Прочесть же копию выписки он мог и гораздо позже.

  В льготных случаях бывало так, что заключенных выгружали из вагонов на станции назначения; тут же, близ полотна, ставили на колени (это - от побега, но получалось - для молитвы ОСО) и тотчас же прочитывали им приговоры. Бывало иначе: приходящие в Переборы в 1938 году этапы не знали ни своих статей, ни сроков, но встречавший их писарь уже знал и тут же находил в списке: СВЭ - 5 лет (это было время, когда требовалось срочно много людей на канал "имени Москвы").

  А другие и в лагере по много месяцев работали, не зная приговоров. После этого (рассказывает И.Добряк) их торжественно построили - да не когда-нибудь, а в день 1 мая 1938 года, когда красные флаги висели, и объявили приговоры тройки по Сталинской области (все-таки ОСО рассредотачивалось в натужное время): от десяти до двадцати лет каждому. А мой лагерный бригадир Синебрюхов в том же 1938 году с целым эшелоном неосужденных отправлен был из Челябинска в Череповец. Шли месяцы, зэки там работали. Вдруг зимою, в выходной день (замечайте, в какие дни-то? выгода ОСО в чем?) в трескучий мороз их выгнали во двор, построили, вышел приезжий лейтенант и представился, что прислан объявить им постановления ОСО. Но парень он оказался не злой, покосился на их худую обувь, на солнце в морозных столбах и сказал так:

  - А впрочем, ребята, чего вам тут мерзнуть? Знайте: всем вам дало ОСО по десять лет, это редко-редко кому по восемь. Понятно? Р-разой-дись!..

* * *

  Но при такой откровенной машинности Особого Совещания - зачем тогда суды? Зачем конка, когда есть современный бесшумный трамвай, из которого не выпрыгнешь? Кормление судейских?

  Да просто неприлично демократическому государству не иметь судов. В 1919 году VIII съезд партии записал в программе: стремиться чтобы все трудящееся население поголовно привлекалось к отправлениию судейских обязанностей. "се поголовно" привлечь не удалось, судейское дело тонкое, но не без суда же совсем!

  Впрочем наши политические суды - спецколлегии областных судов, военные трибуналы (а почему, собственно, в мирное время - и трибуналы?),ну и все Верховные - дружно тянутся за ОСО, они тоже не погрязли в гласном судопроизводстве и прениях сторон.

  Первая и главная их черта - закрытость. Они прежде всего закрыты - для своего удобства.

  И мы так уже привыкли к тому, что миллионы и миллионы людей осуждены в закрытых заседаниях, мы настолько сжились с этим, что иной замороченный сын, брат или племянник осужденного ещеи фыркает тебе с убежденностью: "А как же ты хотел? Значит, касается дела... Враги узнают! Нельзя..."

  Так, боясь, что "враги узнают", и заколачиваем мы свою голову между собственных колен. Кто теперь в нашем отечестве, кроме книжных червей, помнит, что Каракозову, стрелявшему в царя, дали защитника? Что Желябова и всех народовольцев судили гласно, совсем не боясь, "что турки узнают"? Что Веру Засулич, стрелявшую, если переводить на наши термины в начальника московского управления МВД (хоть мимо головы, не попала просто) - не только не уничтожили в застенках, не только не судили закрыто, но в ОТКРЫТОМ суде ее ОПРАВДАЛИ присяжные заседатели (не тройка) - и она с триумфом уехала в карете?

  Этими сравнениями я не хочу сказать, что в России когда-то был совершенный суд. Вероятно, достойный суд есть самый поздний плод самого зрелого общества, либо уж надо иметь царя Соломона. Владимир Даль отмечает, что в дореформенной России "не было ни одной пословицы в похвалу судам"! Это ведь что-нибудь значит! Кажется, и в похвалу земским начальникам тоже ни одной пословицы сложить не успели. Но судебная реформа 1864 года все же ставила хоть городскую часть нашего общества на путь, ведущий к английским образцам, так восхищавшим Герцена.

  Говоря все это, я не забываю и высказанного Достоевским против наших судов присяжных ("Дневник писателя"): о злоупотреблении адвокатским красноречием ("Господа присяжные! да какая б это была женщина, если б она не зарезала соперницы?.. господа присяжные! да кто б из вас не выбросил ребенка из окна?.."), о том, что у присяжных минутный импульс может перевесить гражданскую ответственность. Но Достоевский душою далеко вперед забежал от нашей жизни, и опасся НЕ ТОГО, чего надо было опасаться! Он считал уже гласный суд достигнутым навсегда!.. (Да кто из его современников мог поверить в ОСО?..) В другом месте пишет и он: "лучше ошибиться в милосердии, чем в казни". О, да, да, да!

  Злоупотребление красноречием есть болезнь не только становящегося суда, но и шире - ставшей уже демократии (ставшей, но не выяснившей своих нравственных целей). Та же Англия дает нам примеры, как для перевеса своей партии лидер оппозиции не стесняется приписывать правительству худшее положение дел в стране, чем оно есть на самом деле.

  Злоупотребление красноречием - это худо. Но какое ж слово тогда применимо для злоупотребления закрытостью? Мечтал Достоевский о таком суде, где все нужное В ЗАЩИТУ обвиняемого выскажет прокурор. Это сколько ж нам веков ждать? Наш общественный опыт пока неизмеримо обогатил нас такими адвокатами, которые ОБВИНЯЮТ подсудимого ("как честный советский человек, как истинный патриот, я не могу не испытывать отвращения при разборе этих злодеяний...")

  А как хорошо в закрытом заседании! Мантия не нужна, можно и рукава засучить. Как легко работать!-ни микрофонов, ни корреспондентов, нипублики. (Нет, отчего, публика бывает, но: следователи. Например, в ЛенОблсуд они приходили днем послушать, как ведут себя питомцы, а ночью потом навещали в тюрьме тех, кого надо было усовестить.Группа Ч - на.

  Вторая главная черта наших политических судов - определенность в работе. То есть предрешенность приговоров.Все тот же сборник "От тюрем..." навязывает нам материал: что предрешенность приговоров - дело давнее, что и в 1924-29 годах приговоры судов регулировались едиными административно-экономическими соображениями. Что начиная с 1924 года из-за безработицы в стране суды уменьшили число приговоров к исправтрудработам с проживанием на дому и увеличили краткосрочные тюремные приговоры (речь, конечно, о бытовиках). От этого произошло переполнение тюрем краткосрочниками (до 6 месяцев) и недостаточное использование их на работе в колониях. В начале 1929 года Наркомюст СССР циркуляром Nо 5 ОСУДИЛ вынесение краткосрочных приговоров, а 6.11.29 (в канун двенадцатой годовщины Октября и вступая в строительство социализма) постановлением ЦИК и СНК было уже просто ЗАПРЕЩЕНО давать срок менее одного года!

   То есть, всегда известно, что от тебя начальству надо (да ведь и телефон есть!). Даже, по образцу ОСО, бывают и приговоры все заранее отпечатаны на машинке, и только фамилии потом вносятся от руки. И если какой-нибудь Страхович вскричит в судебном заседании: "Да не мог же я быть завербован Игнатовским, когда мне было от роду десять лет!" - так председателю (трибунал ЛВО, 1942) только гаркнуть: "Не клевещите на советскую разведку!" Уже все равно решено: всей группе Игнатовского вкруговую - расстрел. И только примешался в группу какой-то Липов: никто из группы его не знает, и он никого не знает. Но, так Липову - десять лет, ладно.

  Предрешенность приговоров - насколько ж она облегчает тернистую жизнь судьи! Тут не столько даже облегчение ума - думать не надо, сколько облегчение моральное: ты не терзаешься, что ошибешься в приговоре и осиротишь собственных своих детишек. И даже такого заядлого судью как Ульриха - какой крупный расстрел не его ртом произнесен? - предрешенность располагает к добродушию. Вот в 1945 году Военная Коллегия разбирает дело "эстонских сепаратистов". Председательствует низенький плотненький добродушный Ульрих. Он не пропускает случая пошутить не только с коллегами, но и с заключенными (ведь это человечность и есть! новая черта, где это видано?). Узнав, что Сузи - адвокат, он ему с улыбкой: "Вот и пригодилась вам ваша профессия!" Ну, что в самом деле им делить? зачем озлобляться? Суд идет по приятному распорядку: прямо тут за судейским столом и курят, в приятное время - хороший обеденный перерыв. А к вечеру подошло - надо идти совещаться. Да кто ж совещается ночью? Заключенных оставили сидеть всю ночь за столами, а сами поехали по домам. Утром пришли свеженькие, выбритые, в девять утра: "Встать, суд идет!" - и всем по червонцу.

  И если упрекнут, что мол ОСО хоть без лицемерия, а тут де лицемерие - делают вид, что совещаются, - нет, мы будем решительно возражать! Решительно!

  Ну, и третья черта, наконец - это диалектика (а раньше грубо называлось: "дышло, куда повернешь, туда и вышло"). Кодекс не должен быть застывшим камнем на пути судьи. Статьям кодекса уже десять, пятнадцать, двадцать лет быстротекущей жизни и, как говорил Фауст:

"Весь мир меняется, несется все вперед,

А я нарушить слово не посмею?"

  Все статьи обросли истолкованиями, указаниями, инструкциями. Если деяние обвиняемого не охватывается кодексом, так можно осуждать еще:

- по аналогии (какие возможности!)

  - просто за происхождение (7-35, принадлежность к социальноопасной среде) В Южно-Африканской республике террор дошел в последние годы до того, что каждого подозрительного (СОЭ) негра можно без следствия и суда арестовывать на три месяца!.. Сразу видно слабинку: почему не от трех лет до десяти?

  - за связь с опасными лицами. Этого мы не знали. Это нам газета "Известия" рассказала в июле 1957 года. (вот где широта! какое лицо опасно и в чем связь - это лишь судье видно).

  Только не надо придираться к четкости издаваемых законов. Вот 13 января 1950 года вышел указ о возврате смертной казни (надо думать из подвалов Берии она и не уходила). Написано: можно казнить подрывников-диверсантов. Что это значит? Но сказано. Иосиф Виссарионович любит так: не досказать, намекнуть. Здесь только ли о том, кто толовой шашкой подрывает рельсы? Не написано. "Диверсант" мы знаем давно: кто выпустил недобркачественную продукцию - тот и диверсант. А кто такой подрывник? Например, если разговорами в трамвае подрывал авторитет правительства? Или замуж вышла за иностранца - разве она не подорвала величие нашей родины?..

  Да не судья судит - судья только зарплату получает, судит инструкция! Инструкция 37-го года: десять-двадцать-расстрел. Инструкция 43-го: двадцать каторги-повешение. Инструкция 45-го: всем вкруговую по десять плюс пять лишения прав (рабочая сила на три пятилетки).Как Бабаев им крикнул, правда бытовик: "Да намордника мне хоть триста лет, вешайте! И до смерти за вас руки не подыму, благодетели!"

   Инструкция 49-го: всем по двадцать пять вкруговую.И так настоящий шпион (Шульц, Берлин, 1948 год) мог получить 10 лет, а никогда им не бывший Гюнтер Вашкау - двадцать пять. Потому что - волна, 1949 год.

  Машина штампует. Однажды арестованный лишен всех прав уже при обрезании пуговиц на пороге ГБ и не может избежать СРОКА. И юридические работники так привыкли к этому, что оскандалились в 1958-м году: напечатали в газетах проект новых "Основ уголовного производства СССР" и в нем ЗАБЫЛИ дать пункт о возможном содержании оправдательного приговора! Правительственная газета"Известия" 10 сентября 1958 год. мягко выговорила: "Может создаться впечатление, что наши суды выносят только обвинительные приговоры".

  А стать на сторону юристов: почему, собственно, суд должен иметь два исхода, если всеобщие заборы производятся из одного кандидата? Да оправдательный приговор это же экономическая бессмыслица! Ведь это значит, что и осведомители, и оперативники, и следствие, и прокуратура, и внутренняя охрана тюрьмы, и конвой - все проработали вхолостую!

  Вот одно простое и типичное трибунальное дело. В 1941 году в наших бездействующих войсках, стоявших в Монголии, оперчекистские отделы должны были проявить активность и бдительность. Военфельдшер Лозовский, имевший повод приревновать какую-то женщину к лейтенанту Павлу Чульпеневу, это сообразил. Он задал Чульпеневу, с глазу на глаз три вопроса: 1. Как ты думаешь - почему мы отступаем перед немцами? (Чульпенев: техники у него больше, да и отмобилизовался раньше. Лозовский: нет, это маневр, мы его заманиваем) 2. Ты веришь в помощь союзников? (Чульпенев: верю что помогут, но не бескорыстно. Лозовский: обманут, не помогут ничуть.) 3. Почему Северо-Западным фронтом послан командовать Ворошилов?

  Чульпенев ответил и забыл. А Лозовский написал донос. Чульпенев вызван в политотдел дивизии и исключен из комсомола: за пораженческие настроения, за восхваление немецкой техники, за умаление стратегии нашего командования. Больше всего при этом ораторствует комсорг Калягин (он на Халхин-Голе при Чульпеневе проявил себя трусом и теперь ему удобно навсегда убрать свидетеля).

  Арест. Единственная очная ставка с Лозовским. Их прежний разговор НЕ ОБСУЖДАЕТСЯ следователем. Вопрос только: знаете ли вы этого человека? - Да.

- Свидетель, можете идти. (Следователь боится, что обвинение развалится.)Лозовский теперь кандидат медицинских наук живет в Москве, у него все благополучно. Чульпенев - водитель троллейбуса.

  Подавленный месячным сидением в яме, Чульпенев предстает перед трибуналом 36-й мотодивизии. Присутствуют: командир дивизии Лебедев, начальник политотдела Слесарев. Свидетель Лозовский на суд даже не вызван. (Однако, для оформления ложных показаний уже после суда возьмут подпись и с Лозовского и с комиссара Серегина.) Вопросы суда: был у вас разговор с Лозовским? о чем он вас спрашивал? как вы ответили? Чульпенев простодушно докладывает, что он все еще не видит своей вины. "Но ведь многие ж разговаривают!" - наивно восклицает он. Суд отзывчив: "Кто именно? Назовите." Но Чульпенев не из их породы! Ему дают последнее слово. "Прошу суд еще раз проверить мой патриотизм, дать мне задание, связанное со смертью!" И простосердечный богатырь: "мне - и тому, кто меня оклеветал, нам вместе!"

  Э, нет, эти рыцарские замашки мы имеем задание в народе убивать. Лозовский должен выдавать порошки, Серегин должен воспитывать бойцов.Серегин Виктор Андреевич сейчас в Москве, работает в комбинате бытового обслуживания при Моссовете. Живет хорошо.

   И разве важно - умрешь ты или не умрешь? Важно, что мы стояли на страже. Вышли, покурили, вернулись: десять лет и три лишения прав.

  Таких дел в каждой дивизии за войну было не десять (иначе дороговато было бы содержать трибунал). А сколько всего дивизий - пусть посчитает читатель.

  ... Удручающе похожи друг на друга заседания трибуналов. Удручающе безлики и безчувственны судьи - резиновые перчатки. Приговоры - все с конвейера.

  Все держат серьезный вид, но все понимают, что это - балаган, и яснее всего это - конвойным ребятам, попроще. На новосибирской пересылке в 1945 году конвой принимает арестантов перекличкой по делам. "Такой-то!" "58-1-а, двадцать пять лет". Начальник конвоя заинтересовался: "За что дали?" - "Да ни за что." - "Врешь. Ни за что - десять дают!"

  Когда трибунал торопится, "совещание" занимает одну минуту - выйти и войти. Когда рабочий день трибунала по 16 часов подряд - в дверь совещательной комнаты видна белая скатерть, накрытый стол, вазы с фруктами. Если не очень спешат - приговор любят читать "с психологией": "... приговорить к высшей мере наказания!.." Пауза. Судья смотрит осужденному в глаза, это интересно: как он переживает? что он там сейчас чувствует? "...Но, учитывая чистосердечное раскаяние..."

  Все стены трибунальской ожидальни исцарапаны гвоздями и карандашами: "получил расстрел", "получил четвертную", "получил десятку". Надписи не стирают: это назидательно. Бойся, клонись и не думай, что ты можешь что-нибудь изменить своим поведением. Хоть демосфенову речь произнеси в свое оправдание в пустом зале при кучке следователей (Ольга Слиозберг на ВерхСуде, 1936) - это нисколько тебе не поможет. Вот поднять с десятки на расстрел - это ты можешь; вот если крикнешь им: "Вы фашисты! Я стыжусь, что несколько лет состоял в вашей партии!" (Николай Семенович Даскаль - спецколлегии Азово-Черноморского края, председатель Холик, Майкоп, 1937) - тогда мотанут новое дело, тогда погубят.

  Чавдаров рассказывает случай, когда на суде обвиняемые вдруг отказались от всех своих ложных признаний на следствии. Что ж? Если и была заминка для перегляда, то только несколько секунд. Прокурор потребовал перерыва, не объясняя, зачем. Из следственной тюрьмы примчались следователи и их подсобники-молотобойцы. Всех подсудимых, разведенных по боксам, снова хорошо избили, обещая на втором перерыве добить. Перерыв окончился. Судья заново всех опросил - и все теперь признали.

  Выдающуюся ловкость проявил Александр Григорьевич Каретников, директор научно-исследовательского текстильного института. Перед самым тем, как должно было открыться заседание Военной Коллегии Верховного Суда, он заявил через охрану, что хочет дать дополнительные показания. Это, конечно, заинтересовало. Его принял прокурор. Каретников обнажил ему свою гниющую ключицу, перебитую табуреткой следователя, и заявил: "Я все подписал под пытками." Уж прокурор проклинал себя за жадность к "дополнительным" показаниям, но поздно. Каждый из них бестрепетен лишь пока он - незамечаемая часть общей действующей машины. Но как только на нем сосредоточилась личная ответственность, луч света уперся прямо в него - он бледнеет, он понимает, что и он - ничто, и он может поскользнуться на любой корке. Так Каретников поймал прокурора и тот не решился притушить дела. Началось заседание Военной Коллегии, Каретников повторил все и там... Вот когда Военная Коллегия ушла действительно совещаться! Но приговор она могла вынести только оправдательный и, значит, тут же освободить Каретникова. И поэтому... НЕ ВЫНЕСЛА НИКАКОГО!

  Как ни в чем не бывало, взяли Каретникова опять в тюрьму, подлечили его, подержали три месяца. Пришел новый следователь, очень вежливый, выписал новый ордер на арест (если б Коллегия не кривила, хоть эти три месяца Каретников мог бы погулять на воле!), задал снова вопросы первого следователя. Каретников, предчувствуя свободу, держался стойко и ни в чем не признавал себя виноватым. И что же?.. По ОСО он получил 8 лет.

  Этот пример достаточно показывает возможности арестанта и возможности ОСО. А Державин так писал:

"Пристрастный суд - разбоя злее.

Судьи - враги, где спит закон.

Пред вами гражданина шея

Протянута без оборон."

  Но редко у Военной Коллегии Верховного Суда случались такие неприятности, да и вообще редко она протирала свои мутные глаза, чтобы взглянуть на отдельного оловянного арестантика. А.Д.Р., инженер-электрик, в 1937 году был втащен наверх, на четвертый этаж, бегом по лестнице двумя конвоирами под руки (лифт, вероятно работал, но арестанты сыпали так часто, что тогда и сотрудникам бы не подняться). Разминуясь со встречным, уже осужденным, вбежали в зал. Военная Коллегия так торопилась, что даже не сидели, а стояли все трое. С трудом отдышавшись (ведь обессилел от долгого следствия)

Р. вымолвил свою фамилию, имя-отчество. Что-то бормотнули, переглянулись и

Ульрих - все он же! - объявил: "Двадцать лет!" И прочь бегом поволокли Р., бегом втащили следующего.

  Случилось как во сне: в ферале 1963 года по той же самой лестнице, но в вежливом сопровождении полковника-парторга, пришлось подняться и мне. И в зале с круглою колоннадой, где, говорят, заседает пленум Верховного Суда Союза, с огромным подковообразным столом и внутри него еще с круглым и семью старинными стульями, меня слушали семьдесят сотрудников Военной Коллегии - вот той самой, которая судила когда-то Каретникова, и Р. и других и прочее и так далее... И я сказал им: "Что за знаменательный день! Будучи осужден сперва на лагерь, потом на вечную ссылку - я никогда в глаза не видел ни одного судьи. И вот теперь я вижу вас всех, собранных вместе!" (И они-то видели живого зэка, протертыми глазами, - впервые.)

  Но, оказывается, это были - не они! Да. Теперь говорили они, что - это были не они. Уверяли меня, что ТЕХ - уже нет. Некоторые ушли на почетную пенсию, кого-то сняли (Ульрих, выдающийся из палачей, был снят, оказывается, еще при Сталине, в 1950 году за... бесхребетность!) Кое-кого (наперечет нескольких) даже судили при Хрущеве, и те со скамьи подсудимых угрожали: "Сегодня ты нас судишь, а завтра мы тебя, смотри!" Но как все начинания Хрущева, это движение, сперва очень энергичное, было им вскоре забыто, покинуто, и не дошло до черты необратимого изменения, а значит, осталось в области прежней.

  В несколько голосов ветераны юрисдикции теперь вспоминали, подбрасывая мне невольно материал для этой главы (а если б они взялись опубликовать да вспоминать? Но годы идут, вот еще пять прошло, а светлее не стало.) Вспоминали, как на судебных совещаниях с трибуны судьи гордились тем, что удалось не применять статью 51-ю УК о смягчающих обстоятельствах и таким образом удалось давать двадцать пять вместо десятки! Или как были унижено Суды подчинены Органам! Некоему судье поступило на суд дело: гражданин, вернувшийся из Соединенных Штатов, клеветнически утверждал, что там хорошие автомобильные дороги. И больше ничего. И в деле - больше ничего! Судья отважился вернуть дело на доследование с целью получения "полноценного антисоветского материала" - то есть, чтобы заключенного этого попытали и побили. Но эту благую цель судьи не учли, отвечено было с гневом: "Вы что нашим Органам не доверяете?" - и судья был сослан секретарем трибунала на Сахалин! (При Хрущеве было мягче: "провинившихся" судей посылали... ну, куда б вы думали?... адвокатами!)("Известия" 9.6.64.) Тут интересен взгляд на судебную защиту!... А в 1918 году судей, выносящих слишком мягкие приговоры В.И.Ленин требовал исключать из партии.

   Так же склонялась перед Органами и прокуратура. Когда в 1942 году вопиюще разгласилось злоупотребление Рюмина в северо-морской контрразведке, прокуратура не посмела вмешаться своею властью, а лишь почтительно доложила Абакумову, что его мальчики шалят. Было от чего Абакумову считать Органы солью земли! (Тогда-то, вызвав Рюмина, он его и возвысил на свою погибель.)

  Просто времени не было, они бы мне рассказали и вдесятеро. Но задумаешься и над этим. Если и суд и прокуратура были только пешками министра госбезопасности - так может и главою отдельною их не надо было описывать?

  Они рассказывали мне наперебой, я оглядывался и удивлялся: да это люди! вполне ЛЮДИ! Вот они улыбаются! Вот они искренно изъясняют, как хотели только хорошего. Ну, а если так повернется еще, что опять придется им меня судить? - вот в этом зале (мне показывают главный зал).

Так что ж, и осудят.

Кто ж у истока - курица или яйцо? люди или системы?

Несколько веков была у нас пословица: не бойся закона - бойся судьи.

  Но, мне кажется, закон перешагнул уже через людей, люди отстали в жестокости. И пора эту пословицу вывернуть: не бойся судьи - бойся закона.

Абакумовского, конечно.

  Вот они выходят на трибуну, обсуждая "Ивана Денисовича". Вот они обрадованно говорят, что книга эта облегчила их совесть (так и говорят...). Признают, что я дал картину еще очень смягченную, что каждый из них знает более тяжелые лагеря. (Так - ведали?..) Из семидесяти человек, сидящих по подкове, несколько выступающих оказываются сведущими в литературе, даже читателями "Нового мира", они жаждут реформ, живо судят о наших общественных язвах, о запущенности деревни...

  Я сижу и думаю: если первая крохотная капля правды разорвалась как психологическая бомба - что же будет в нашей стране, когда Правда обрушится водопадами?

А - обрушится, ведь не миновать.
Глава 8 ЗАКОН-РЕБЕНОК

Мы все забываем. Мы помним не быль, не историю, - а только тот штампованный пунктир, который и хотели в нашей памяти пробить непрестанным долблением.

  Я не знаю, свойство ли это всего человечества, но нашего народа - да. Обидное свойство. Может быть, оно и от доброты, а - обидное. Оно отдает нас добычею лжецам.

  Так, если не надо, чтобы мы помнили даже гласные судебные процессы - то мы их и не помним. (Ямка в мозгу лишь от того, что каждый день по радио.) Не о молодежи говорю, она конечно не знает, но - о современниках тех процессов. Попросите среднего человека перечислить, какие были громкие гласные суды - вспомнит бухаринский, зиновьевский. Еще поднаморщась - Промпартию. Все, больше не было гласных процессов.

  Они начались тотчас же после Октября. Они в 1918 году уже обильно шли, во многих трибуналах. Они шли, когда не было еще ни законов, ни кодексов, и сверяться могли судьи только с нуждами рабоче-крестьянской власти. Они открывали собой, как думалось тогда, стезю бесстрашной законности. Их подробная история еще когда-нибудь кем-нибудь напишется, а нам и мериться нечего вместить ее в наше исследование.

  Однако, без малого обзора не обойтись. Какие-то обугленные развалины мы все ж обязаны расщупать и в том утреннем розовом нежном тумане.

  В те динамичные годы не ржавели в ножнах сабли войны, но и не пристывали к кобурам револьверы кары. Это позже придумали прятать расстрелы в ночах, в подвалах и стрелять в затылок. А в 1918-м известный рязанский чекист Стельмах расстреливал днем, во дворе, и так, что ожидающие смертники могли наблюдать из тюремных окон.

  Был официальный термин тогда: внесудебная расправа. Не потому, что не было еще судов, а потому, что была ЧК.Этого птенца с твердеющим клювом своим отогревал Троцкий: "Устрашение является могущественным средством политики, и надо быть ханжей, чтобы этого не понимать". И Зиновьев ликовал, еще не предвидя своего конца: "Буквы ГПУ, как и буквы ВЧК, самые популярные в мировом масштабе".

   Потому что так эффективнее. Суды были и судили, и казнили, но надо помнить, что параллельно им и независимо от них шла сама собой внесудебная расправа. Как представить размеры ее? М.Лацис в своем популярном обзоре деятельности ЧКМ.Н.Лацис (Судрабс) - Два года борьбы на внутреннем фронте.

- ГИЗ, М., 1920. дает нам только за полтора года (1918-й и половина

1919-го) и только по двадцати губерниям центральной России ("цифры, представленные здесь далеко не полны",стр. 74. отчасти может быть и по скромности): расстрелянных ЧК (то есть бессудно, помимо судов) - 8389 человекстр. 75. (восемь тысяч триста восемьдесят девять), раскрыто контрреволюционных организаций - 412 (фантастическая цифра, зная неспособность нашу к организации во всю нашу историю, да еще общую разрозненность и упадок духа тех лет); всего арестовано - 87 тысяч.Лацис, стр. 76. (А эта цифра отдает преуменьшением.)

  С чем можно было бы сопоставить для оценки? В 1907 году группа левых деятелей издала сборник статей "Против смертной казни",Под ред. Гернета, Изд. 2-е. где приводитсястр. 385-423. поименный перечень всех приговоренных к казни с 1826 года по 1906 год. Составители оговариваются, что он еще незаконченный, что этот список тоже неполон (однако, не ущербнее же данных Лациса, составленных в гражданскую войну). Он насчитывает 1397 имен, отсюда должны быть исключены 233 человека, которым приговор был заменен и 270 человек не разысканных (в основном - польских повстанцах, бежавших на Запад). Остается 894 человека. Эта цифра за 80 лет не выдерживает сравнения с лацисовой за полтора года да еще не по всем губерниям. - Правда, составитель сборника тут же приводит и другую предположительную статистику, по которой приговорено к смерти (может быть и не казнено) за один лишь 1906 год - 1310 человек, а всего с 1826 года - 3419 человек. Это - как раз разгар пресловутой столыпинской реакции, и о нем есть еще цифраЖурнал "Былое" N 2/14, февраль 1907 г. : 950 казней за шесть месяцев. (Они существовали, столыпинские военно-полевые суды.) Жутко звучит, но для укрепившихся наших нервов не вытягивает и она: нашу-то цифирку на полгода пересчитав, все равно получим ВТРОЕ ГУЩЕ - да это еще по двадцати губерниям, да это еще без судов, без трибуналов.

  Суды же действовали само собой еще с ноября 1917 года. При всем недосуге издали для них в 1919 году "Руководящие начала уголовного права РСФСР" (мы их не читали, достать не могли, а знаем, что было там "лишение свободы на неопределенный срок", то есть - до особого распоряжения).

Суды были трех родов: народные, окружные и ревтрибуналы.

  Нарсуды занимались бытовыми и уголовными делами. Расстрела они давать не могли. До июля 1918 года еще тянулось в юстиции левоэсеровское наследство: нарсуды, смешно сказать, не могли давать более двух лет. Лишь особым вмешательством правительства отдельные недопустимо-мягкие приговоры поднимались до 20 лет.См. часть III, глава 1.

   С июля 1918 года отпустили нарсудам право на пять лет. Когда же утихли все военные грозы, в 1922 году нарсуды получили право присуждать к 10 годам и потеряли право присуждать меньше, чем к шести месяцам.

  Окружные суды и ревтрибуналы постоянно имели право расстрела, но на короткое время лишались его: окружные в 1920-м, трибуналы - в 1921-м. Тут много мелких зубчиков, проследить которые сумеет только подробный историк тех лет.

  Тот историк может быть разыщет документы, развернет нам свиток трибунальских приговоров, выложит и статистику. (Хотя вряд ли. Чего не уничтожило время и события, то уничтожили заинтересованные.) А мы только знаем, что ревтрибуналы не дремали, судили кипуче. Что каждое взятие города в ходе гражданской войны отмечалось не только ружейными дымками во дворе ЧК, но и бессонными заседаниями трибунала. И для того, чтоб эту пулю получить, не надо было непременно быть белым офицером, сенатором, помещиком, монахом, кадетом, эсером или анархистом. Лишь белых мягких немозолистых рук в те годы было совершенно довольно для расстрельного приговора. Но можно догадаться, что в Ижевске или Воткинске, Ярославле или Муроме, Козлове или Тамбове мятежи недешево обошлись и корявым рукам. В тех свитках - внесудебном и трибунальском - если они когда-нибудь перед нами опадут, удивительнее всего будет число простых крестьян. Потому что нет числа крестьянским волнениям и восстаниям с 18-го по 21-й год, хотя не украсили они цветных листов "Истории гражданской войны", никто не фотографировал и для кино не снимал этих возбужденных толп с кольями, вилами и топорами, идущих на пулеметы, а потом со связанными руками - десять за одного! - в шеренги построенных для расстрела. Сапожковское восстание так и помнят в одном сапожке, пителинское - в одном Пителине. Из того же обзора Лациса за те же полтора года по двадцати губерниям узнаем и число подавленных восстаний - 344.Лацис, стр.75.

   (Крестьянские восстания еще с 1918 года обозначали словом "кулацкие", ибо не могли же крестьяне восставать против рабоче-крестьянской власти! Но как объяснить, что всякий раз восставало не три избы в деревне, а вся деревня целиком? Почему масса бедняков своими такими же вилами и топорами не убивала восставших "кулаков", а вместе с ними шла на пулеметы? Лацис: "прочих крестьян [кулак] обещаниями, клеветой и угрозами заставлял принимать участие в этих восстаниях".Там же, стр. 70.

   Но уж куда обещательней, чем лозунги комбеда! куда угрозней, чем пулеметы ЧОНа!) Части Особого Назначения

  А сколько еще затягивало в те жернова совсем случайных, ну совсем случайных людей, уничтожение которых составляет неизбежную половину сути всякой стреляющей революции?

  Вот рассказанное очевидцем заседание рязанского ревтрибунала в 1919 году по делу толстовца И.Е-ва.

  При объявлении всеобщей обязательной мобилизации в Красную Армию (через год после: "Долой войну! Штык в землю! По домам!") в одной только Рязанской губернии до сентября 1919 года было "выловлено и отправлено на фронт 54.697 дезертиров"стр. 74. (а сколь-то еще на месте пристреляно для примера). Е-в же не дезертировал вовсе, а открыто отказывался от военной службы по религиозным соображениям. Он мобилизован насильно, но в казармах не берет оружия, не ходит на занятия. Возмущенный комиссар част передает его в ЧК с запискою: не признает советской власти".Допрос. За столом трое, перед каждым по нагану. "Видели мы таких героев, сейчас на колени упадешь! Немедленно соглашайся воевать, иначе тут и застрелим!" Но Е-в тверд: он не может воевать, он - приверженец свободного христианства. Передается его дело в ревтрибунал.

  Открытое заседание, в зале - человек сто. Любезный старенький адвокат. Ученый обвинитель (слово "прокурор" запрещено до 1922 года) Никольскй, тоже старый юрист. Один из заседателей пытается выяснить у подсудимого его воззрения ("как же вы, представитель трудящегося народа, можете разделять взгляды аристократа графа Толстого?"), председатель трибунала обрывает и не дает выяснить. Ссора.

  Заседатель: - Вот вы не хотите убивать людей и отговариваете других. Но белые начали войну, а вы нам мешаете защищаться. Вот мы отправим вас к Колчаку, проповедуйте там свое непротивление!

Е-в: - Куда отправите, туда и поеду.

  Обвинитель: - Трибунал должен заниматься не всяким уголовным деянием, а только контрреволюционным. По составу преступления требую передать это дело в народный суд.

  Председатель: - Ха! Деяния! Ишь, ты, какой законник! Мы руководствуемся не законами, а нашей революционной совестью!

Обвиниитель: - Я настаиваю, чтобы вы внесли мое требование в протокол.

  Защитник: - Я присоединяюсь к обвинителю. Дело должно слушаться в обычном суде.

Председатель: - Вот старый дурак! Где его выискали?

  Защитник: - Сорок лет работаю адвокатом, а такое оскорбление слышу первый раз. Занесите в протокол.

Председатель (хохочет): - Занесем! Занесем!

  Смех в зале. Суд удаляется на совещание. Из совещательной комнаты слышны крики раздора. Вышли с приговором: расстрелять!

В зале шум возмущения.

  Обвинитель: - Я протестую против приговора и буду жаловаться в комиссариат юстиции!

Защитник: - Я присоединяюсь к обвинителю!

Председатель: - Очистить зал!!!

  Повели конвоиры Е-ва в тюрьму и говорят: "Если бы, браток, все такие были, как ты - добро! Никакой бы войны не было, ни белых, ни красных!" Пришли к себе в казарму, собрали красноармейское собрание. Оно осудило приговор. Написали протест в Москву.

  Ожидая каждый день смерти и воочию наблюдая расстрелы из окна, Е-в просидел 37 дней. Пришла замена: 15 лет строгой изоляции.

  Поучительный пример. Хотя революционная законность отчасти и победила, но сколько усилий это потребовало от председателя трибунала! Сколько еще расстроенности, недисциплинированности, несознательности! Обвинение - заодно с защитой, конвоиры лезут не в свое дело слать резолюцию. Ох, нелегко становится диктатуре пролетариата и новому суду! Разумеется, не все заседания такие разболтанные, но и такое же не одно! Сколько еще уйдет лет, пока выявится, направится и утвердится нужная линия, пока защита станет заодно с прокурором и судом, и с ними же заодно подсудимый, и с ними же заодно все резолюции масс!

  Проследить этот многолетний путь - благодарная задача историка. А нам - как двигаться в том розовом тумане? Кого опрашивать? Расстрелянные не расскажут, рассеянные не расскажут. Ни подсудимых, ни адвокатов, ни конвоира, ни зрителей, хоть бы они и сохранились, нам искать не дадут.

И, очевидно, помочь нам может только обвинение.

  Вот попал к нам от доброхотов неуничтоженный экземпляр книги обвинительных речей неистового революционера, первого рабоче-крестьянского наркомвоена, Главковерха, потом - зачинателя Отдела Исключительных Судов Наркомюста (готовился ему персональный пост Трибуна, но Ленин этот термин отменил,Ленин, 5 изд., том 36, стр. 210.

   славного обвинителя величайших процессов, а потом разоблаченного лютого врага народа Н.В.Крыленко.Н.В.Крыленко. - "За пять лет (1918-1922)" Обвинительные речи по наиболее крупным процессам, заслушанным в московском и Верховном революционных трибуналах. - ГИЗ, М. - Пд, 1923 тираж 7000.

   И если все-таки хотим мы провести наш краткий обзор гласных процессов, если затягивает нас искус глотнуть судебного воздуха первых послереволюционных лет - нам надо суметь прочесть эту книгу. Другого не дано. А недостающее все, а провинциальное все надо восполнить мысленно.

  Разумеется предпочли бы мы увидеть стенограммы тех процессов, услышать загробно драматические голоса тех первых подсудимых и тех первых адвокатов, когда еще никто не мог предвидеть, в каком неумолимом череду будет все это проглатываться - и с этими ревтрибунальцами вместе.

  Однако, объясняет Крыленко, издать стенограммы "было неудобно по ряду технических соображений", Стр. 4. удобно же - только его обвинительные речи да приговоры трибуналов, уже тогда вполне совпадавшие с требованиями обвинителя.

  Мол, архивы московского и Верховного ревтрибуналов оказались (к 1923 году) "далеко не в таком порядке... По ряду дел стенограмма... оказалась настолько невразумительно записанной, что приходилось либо вымарывать целые страницы, либо восстанавливать текст по памяти"(!) А "ряд крупнейших процессов" (в том числе - по мятежу левых эсеров, по делу адмирала Щастного) "прошел вовсе без стенограммы".Стр. 4-5.

  Странно. Осуждение левых эсеров была не мелочь - после Февраля и Октября это был третий исходный узел нашей истории, переход к однопартийной системе в государстве. И расстреляли немало. А стенограмма не велась.

  А "военный заговор" 1919 года "ликвидирован ВЧК в порядке внесудебной расправы", Крыленко "За пять лет..." стр. 7. так тем более "доказано его наличие". Стр. 44. (Там всего арестовано было больше тысячи человек - Лацис

- "Два года..." стр. 46. - так неужто на всех суды заводить?)

Вот и рассказывай ладком да порядком о судебных проессах тех лет...

  Но важные принципы мы все-таки узнаем. Например, сообщает нам верховный обвинитель, что ВЦИК имеет право вмешиваться в любое судебное дело. "ВЦИК милует и казнит по своему усмотрению неограниченно"Крыленко, стр. 13. (курсив наш - А.С.) Например, приговор к 6 месяцам заменял на 10 лет (и, как понимает читатель, для этого весь ВЦИК не собирался на пленум, а поправлял приговор, скажем, Свердлов в кабинете). Все это, объясняет Крыленко, "выгодно отличает нашу систему от фальшивой теории разделения властей",Стр. 14. теории о независимости судебной власти. (Верно, говорил и Свердлов: "Это хорошо, что у нас законодательная и исполнительня власть не разделены, как на Западе, глухой стеной. Все проблемы можно быстро решать". Особенно по телефону.)

  Еще откровеннее и точнее в своих речах, прозвеневших на тех трибуналах, Крыленко формулирует общие задачи советского суда, когда суд был "одновременно и творцом права (разрядка - Крыленко) ... и орудием политики" Стр. 3. (разрядка моя - А.С.)

  Творцом права - потому что 4 года не было никаких кодексов: царский отбросили, своих не составили. "И пусть мне не говорят, что наш уголовный суд должен действовать, опираясь исключительно на существующие писанные нормы. Мы живем в процессе Революции..."Стр. 408.

   "Трибунал - это не тот суд, в котором должны возродиться юридические тонкости и хитросплетение... Мы творим новое право и новые этические нормы"Стр. 22, курсив мой.

   - Сколько бы здесь ни говорили о вековечном законе права, и справедливости и так далее - мы знаем... как дорого они нам обошлись".Стр.

505.

  (Да если ВАШИ сроки сравнивать с НАШИМИ, так может не так и дорого? Может с вековечной справедливостью - поуютнее?..)

  Потому не нужны юридические тонкости, что не приходится выяснять - виновен подсудимый или не виновен: понятие виновности, это старое буржуазное понятие, вытравлено теперь.Стр. 318.

  Итак, мы услышали от тов. Крыленки, что трибунал - это не тот суд! В другой раз мы услышим от него, что трибунал - это вообще не суд: "Трибунал есть орган классовой борьбы рабочих, направленный против их врагов" и должен действовать "с точки зрения интересов революции.., имея в виду наиболее желательные для рабочих и крестьянских масс результаты Стр. 73. (курсив всюду мой - А.С.)

Люди не есть люди, а "определенные носители определенных идей"Стр. 83.

   Каковы бы ни были индивидуальные качества [подсудимого], к нему может быть применим только один метод оценки: это - оценка с точки зрения классовой целесообразности". Крыленко, стр. 79.

  То есть, ты можешь существовать только если это целесообразно для рабочего класса. А "если эта целесообразность потребует, чтобы карающий меч обрушился на головы подсудимых, то никакие... убеждения словом не помогут" Стр. 81.

   (ну, там доводы адвокатов и т.д.) "В нашем революционном суде мы руководствуемся не статьями и не степенью смягчающих обстоятельств; в Трибунале мы должны исходить из соображений целесообразности".Стр. 524.

  В те годы многие вот так: жили-жили, вдруг узнали, что существование их НЕЦЕЛЕСООБРАЗНО.

  Следует понимать: не то ложится тяжестью на подсудимого, что он уже сделал, а то, что он СМОЖЕТ сделать, если его теперь же не расстреляют. "Мы охраняем себя не только от прошлого, но и от будущего". Стр. 82.

  Ясны и всеобщи декларации товарища Крыленко. Уже во всем рельефе они надвигают на нас весь тот судебный период. Через весенние испарения вдруг прорезается осенняя прозрачность. И может быть - не надо дальше? не надо перелистывать процесс за процессом? Вот эти декларации и будут непреклонно применены.

  Только, зажмурившись, представить судебный залик, еще не украшенный золотом. Истолюбивых трибунальцев в простеньких френчах, худощавых, с еще не разъеденными ряшками. А на обвинительной власти (так любит называть себя Крыленко) пиджачок гражданский распахнут и в воротном вырезе виден уголок тельняшки.

  По-русски верховный обвинитель изъясняется так: "мне интересен вопрос факта!"; "конкретизируйте момент тенденции!"; "мы оперируем в плоскости анализа объективной истины". Иногда, глядишь, блеснет и латинской пословицей (правда, из процесса в процесс одна и та же пословица, через несколько лет появляется другая). Ну да ведь и то сказать - за всей революционной беготней два факультета кончил. Что к нему располагает - выражается о подсудимых от души: "профессиональные мерзавцы!" И нисколько не лицемерит. Вот не нравится ему улыбка подсудимой, он ей и выляпывает грозно, еще до всякого приговора: "А вам, гражданка Иванова, с вашей усмешкой, мы найдем цену и найдем возможность сделать так, чтобы вы не смеялись больше никогда!" Стр. 296

Так что пустимся?..

  а) Дело "Русских Ведомостей". Этот суд, из самых первых и ранних, - суд над словом . 24 марта 1918 года эта известная "профессорская" газета напечатала статью Савинкова "С дороги." Охотнее схватили бы самого Савинкова, но дорога проклятая, где его искать? Так закрыли газету и приволокли на скамью подсудимых престарелого редактора П.В.Егорова, предложили ему объяснить: как посмел? ведь 4 месяца уже Новой Эры, пора привыкнуть!

  Егоров наивно оправдывается, что статья - "видного политического деятеля, мнения которого имеют общий интерес, независимо от того, разделяются ли редакцией". Далее: он не увидел клеветы в утверждении Савинкова "не забудем, что Ленин, Натансон и Ко приехали в Россию через Берлин, то есть что немецкие власти оказали им содействие при возвращении на родину" - потому что на самом деле так и было, воюющая кайзеровская Германия помогла т. Ленину вернуться.

  Восклицает Крыленко, что он и не будет вести обвинения по клевете (почему же?..), газету судят за попытку воздействия на умы! (А разве смеет газета иметь такую цель ?!)

  Не ставится в обвинение газете и фраза Савинкова: "надо быть безумцем-преступником, чтобы серьезно утверждать, что международный пролетариат нас поддержит" - потому что он ведь нас еще поддержит...

  За попытку же воздействия на умы приговор: газету, издаваемую с 1864 года, перенесшую все немыслимые реакции - Лорис-Меликова, Победоносцева, Столыпина, Кассо и кого там еще, - ныне закрыть навсегда! А редактору Егорову... стыдно сказать, как в какой-то Греции... три месяца одиночки. (Не так стыдно, если подумать: ведь это только 18-й год! ведь если выживет старик - опять же посадят, и сколько раз еще посадят!)

  Как ни странно, но в те громовые годы так же ласково давались и брались взятки, как отвеку на Руси, как довеку в Союзе. И даже и особенно неслись даяния в судебные органы. И, робеем добавить, - в ЧК. Красно переплетенные с золотым тиснением тома истории молчат, но старые люди, очевидцы вспоминают, что, в отличие от сталинского времени, судьба арестованных политических в первые годы революции сильно зависела от взяток: их нестеснительно брали и по ним честно выпускали. И вот Крыленко, отобрав лишь дюжину дел за пятилетие, сообщает нам о двух таких процессах. Увы, и московский и Верховный трибуналы продирались к совершенству непрямым путем, грязли в неприличии.

б) Дело трех следователей московского ревтрибунала. (Апрель 1918 год)

  В марте 18 года был арестован Беридзе, спекулянт золотыми слитками. Жена его, как это было принято, стала искать путей выкупить мужа. Ей удалось найти цепочку знакомства к одному из следователей, тот привлек еще двоих, на тайной встрече они потребовали с нее 250 тысяч, после торговли скинули до 60 тысяч, из них половину вперед, а действовать через адвоката Грина. Все обошлось бы безвестно, как проходили гладко сотни сделок, и не попало бы дело в крыленковскую летопись, и в нашу (и на заседание Совнаркома даже!), если бы жена не стала жаться с деньгами, не привезла бы Грину только 15 тысяч аванса вместо тридцати, а главное, по женской суетливости не перерешила бы за ночь, что адвокат не солиден, и утром не бросилась бы к новому - присяжному поверенному Якулову. Не сказано, кто именно, но видимо Якулов и решил защемить следователей.

  В этом процессе интересно, что все свидетели, начиная со злополучной жены, стараются давать показания в пользу подсудимых и смазывать обвинение (что невозможно на процессе политическом!). Крыленко объясняет так: это из обывательских соображений, они чувствуют себя чужими нашему Революционному Трибуналу. (Мы же осмелимся обывательски предположить: а не научилиись ли свидетели бояться за полгода диктатуры пролетариата? Ведь большая дерзость нужна - топить следователей ревтрибунала. А - что потом с тобой?..)

  Интересна и аргументация обвинителя. Ведь месяц назад подсудимые были его сподвижники, соратники, помощники, это были люди, безраздельно преданные интересам Революции, а один из них, Лейст, был даже "суровым обвинителем, способным метать громы и молнии на всякого, кто посягнет на основы", - ии что ж теперь о них говорить? откуда искать порочащее? (ибо взятка сама по себе порочит недостаточно). А понятно, откуда: прошлое! анкета!

  "Если присмотреться" к этому Лейсту, то "найдутся чрезвычайно любопытные сведения". Мы заинтригованы: это давний авантюрист? Нет, но - сын профессора Московского университета! А профессор-то не простой, а такой, что за двадцать лет уцелел черезо все реакции из-за безразличия к политической деятельности! (Да ведь несмотря на реакцию и у Крыленки тоже экстерном принимали...) Удивляться ли, что сын его - двурушник?

  А Подгайский - тот сын судебного чиновника, безусловно - черносотенца, иначе как бы отец двадцать лет служил царю? А сынишка тоже готовился к судебной деятельности. Но случилась революция - и шнырнул в ревтрибунал. Еще вчера это рисовалось благородно, но теперь это отвратительно!

  Гнуснее же их обоих, конечно, - Гугель. Он был издателем - и что же предлагал рабочим и крестьянам в качестве умственной пищи? - он "питал широкие массы недоброкачественной литературой", не Марксом, а книгами буржуазных профессоров с мировыми именами (тех профессоров мы тоже вскоре встретим на скамье подсудимых).

  Гневается и диву дается Крыленко - что за людишки пролезли в трибунал? (Недоумеваем и мы: из кого ж состоят рабоче-крестьянские трибуналы? почему пролетариат поручил разить своих врагов именно такой публике?)

  А уж адвокат Грин, "свой человек" в следственной комиссии, который кого угодно может освободить - это "типичный представитель той разновидности человеческой породы, которую Маркс назвал пиявками капиталистического строя" и куда входят кроме всех адвокатов еще все жандармы, священники и ... нотариусы...Крыленко, стр. 500.

  Кажется, не пожалел сил Крыленко, требуя беспощадного жестокого приговора без внимания к "индивидуальным оттенкам вины", - но какая-то вязкость, какое-то оцепенение охватило вечно-бодрый трибунал, и еле промямлил он: следователям по шесть месяцев тюрьмы, а с адвоката - денежный штраф. (Лишь пользуясь правом ВЦИК "казнить неограниченно", Крыленко добился там в Метрополе, чтобы следователям врезали по 10, а пьявке-адвокату - 5 с полной конфискацией. Крыленко прогремел бдительностью и чуть-чуть не получил своего Трибуна.)

  Мы сознаем, что как среди революционных масс тогда, так и среди наших читателей сегодня этот несчастный процесс не мог не подорвать веры в святость трибунала. И с тем большей робостью переходим к следующему процессу, касательно к учреждению, еще более возвышенному.

  в) Дело Косырева. (15 февраля 1919 года) Ф.М.Косырев и дружки его Либерт, Роттенберг и Соловьев прежде служили в комиссии снабжения Восточного фронта (еще против войск Учредительного Собрания, до Колчака). Установлено, что там они находили способы получать зараз от 70 тысяч до 1 миллиона рублей, разъезжали на рысаках, кутили с сестрами милосердия. Их Комиссия приобрела себе дом, автомобиль, их артельщик кутил в "Яре". (Мы не привыкли представлять таким 1918 год, но так свидетельствует ревтрибунал.)

  Впрочем, не в этом состоит дело: никого из них за Восточный фронт не судили и даже все простили. Но диво! - едва лишь была расформирована их комиссия по снабжению, как все четверо с добавлением еще Назаренко, бывшего сибирского бродяги, дружка Косырева по уголовной каторге, были приглашены составить... Контрольно-Ревизионную Коллегию ВЧК!

  Вот что это была за Коллегия: она имела полномочия проверять закономерность действий всех остальных органов ВЧК, право истребования и просмотра любого дела в любой стадии производства и отмены решения сех остальных органов ВЧК, кроме Президиума ВЧК!!!Стр. 507.

   Немаловато! - вторая власть в ВЧК после Президиума! - в следующем ряду за Дзержинским-Урицким-Петерсом-Лацисом-Менжинским-Ягодой!

  Образ жизни сотоварищей при этом остался прежний, они нисколько не возгордилсь, не занеслись: с каким-то Максимычем, Ленькой, Рафаильским и Мариупольским, "не имеющими никакого отношения к коммунистической организации", они на частных квартирах и в гостинице "Савой" устраивают "роскошную обстановку... там царят карты (в банке по тысяче рублей), выпивка и дамы". Косырев же обзаводится богатой обстановкой (70 тысяч), да не брезгует тащить из ВЧК столовые серебраные ложки, серебряные чашки (а в ВЧК ониоткуда?..), да даже и просто стаканы. "Вот куда, а не в идейную сторону... направляется его внимание, вот что берет он для себя от революционного движения". (Отрекаясь теперь от полученных взяток, этот ведущий чекист не смаргивает солгать, что у него... лежит 200 тысяч рублей наследства в Чикагском банке!... Такую ситуацию он, видимо, реально представляет наряду с мировой революцией!)

  Как же правильно использовать свое надчеловеческое право кого угодно арестовать и кого угодно освободить? Очевидно, надо намечать ту рыбку, у которой икра золотая, а такой в 1918 году было немало в сетях. (Ведь революцию делали слишком впопыхах, всего не доглядели, и сколько же драгоценных камней, ожерелий, браслетов, колец, серег успели попрятать буржуазные дамочки.) А потом искать контакты с родственниками арестованных через какого-то подставного.

  Такие фигуры тоже проходят перед нами на процессе. Вот 22-х летняя Успенская, она окончила петербургскую гимназию, а на высшие курсы не попала, тут - власть Советов, и весной 18-го года Успенская явилась в ВЧК предложть свои услуги в качестве осведомительницы. По наружности она подходила, ее взяли.

  Само стукачество (тогда - сексотство) Крыленко комментирует так, что для себя "мы в этом ничего зазорного не видим, мы это считаем своим долгом; ...не самый факт работы позорит; раз человек признает, что эта работа необходима в интересах революции - он должен идти.Крыленко, стр. 513, курсив мой.

   Но, увы, Успенская, оказывается, не имеет политического кредо! - вот что ужасно. Она так и отвечает: "я согласилась, чтобы мне платили определенные проценты" по раскрытым делам и еще "пополам делиться" с кем-то, кого Трибунал обходит, велит не называть. Своими словами Крыленко так выражает: "Успенская "не проходила по личному составу ВЧК и работала поштучно".Стр.

507.

   Ну да впрочем, по-человечески ее понимая, объясняет нам обвинитель: она привыкла не считать денег, что такое ей несчастные 500 рублей зарплаты в ВСНХ, когда одно вымогательство (посодействовать купцу, чтоб сняли пломбы с его магазина) дает ей пять тысяч рублей, другое - с Мещерской-Гревс, жены арестованного - 17 тысяч. Впрочем, Успенская недолго оставалась простой сексоткой, с помощью крупных чекистов она через несколько месяцев была уже коммунисткой и следователем.

  Однако, никак мы не добермся до сути дела. Этой Мещерской-Гревс Успенская устроила свидание на частной квартире с неким Годелюком, закадычным другом Косырева, чтобы договориться о цене выкупа мужа (потребовала с нее... 600 тысяч рублей!). Но к несчастью каким-то необъясненным на суде путем это тайное свидание стало известно опять-таки присяжному поверенному Якулову - тому самому, который уже завалил следователей-взяточников и, видимо, имел классовую ненависть ко всей системе пролетарского судо- и бессудо-производства. Якулов донес в московский ревтрибунал,Чтоб утишить возмущение читателя: этого Якулова, пьявиистого змея, к моменту суда над Косыревым уже посадили под стражу, нашли ему дело. Свидетельствовать его приводили под конвоем, а вскоре, надо надеяться, расстреляли. (И теперь мы удивляемся: как дошло до беззакония? Почему никто не боролся?) а следователь трибунала (помня ли гнев СНК по поводу следователей?) тоже совершил классовую ошибку: вместо того, чтобы просто предупредить товарища Дзержинского и все уладить по-семейному, - посадил за занавеской стенографистку. И так застенографированы были все ссылки Годелюка на Косырева, на Соловьева, на других комиссаров, все его рассказы, кто в ВЧК сколько тысяч берет, и под стенограмму же получил Годелюк 12 тысяч авансу, а Мещерской выдал пропуска для прохода в ВЧК, уже выписанные Контрольно-Ревизионной Комиссией, Либертом и Роттенбергом (там, в ЧК, торг должен был продолжаться). И тут - был накрыт! И в растерянности дал показания! (А Мещерская успела побывать и в Контрольно-Ревизионной Комиссии, и уже затребовано туда для проверки дела ее мужа.)

  Но позвольте! Но ведь такое разоблачение пятнает небесные одежды ЧК! Да в уме ли этот председатель московского ревтрибунала? Да своим ли он делом занимается?

  А таков был, оказывается, момент - момент, вовсе скрытый от нас в складках нашей величественной Истории! Оказывается, первый год работы ЧК проивел несколько отталкивающее впечатление даже на партию пролетариата, еще к тому не привыкшую. Всего только первый год, первый шаг славного пути был пройден ВЧК, а уже, как не совсем внятно пишет Крыленко, возник "спор между судом и его функциями - и внесудебными функциями ЧК... спор, разделявший в то время партию и рабочие районы на два лагеря".Крыленко, стр. 14.

   Потому-то дело Косырева и могло возникнуть (а до той поры всем сходило), и могло подняться даже до всегосударственного уровня.

  Надо было спасать ВЧК! Спасать ВЧК! Соловьев просит Трибунал допустить его в Таганскую тюрьму к посаженному (увы, не на Лубянку) Годелюку - побеседовать. Трибунал отказывает. Тогда Соловьев проникает в камеру Годелюка и безо всякого трибунала. И вот совпадение: как раз тут Годелюк тяжело заболевает, да. ("Едва ли можно говорить о наличии злой воли Соловьева", - расшаркивается Крыленко.) И, чувствуя приближение смерти, Годелюк потрясенно раскаивается, что мог оболгать ЧК, и просит дать бумагу и пишет письменное отречение: все неправда, в чем он оболгал Косырева и других комиссаров ЧК, и что было застенографировано через занавеску - тоже неправда!О, сколько сюжетов! О, где Шекспир? Сквозь стены прошел Соловьев, слабые камерные тени, Годелюк отрекается слабеющей рукой - а нам в театрах, а нам в кино только уличным пением "Вихрей враждебных" передают революционные годы...

  "А кто пропуска ему выписал?" - настаивает Крыленко, пропуска для Мещерской не из воздуха взялись? Нет, обвинитель "не хочет говорить, что Соловьев к этому делу причастен, потому что... нет достаточных данных", но предполагает он, что "оставшиеся на свободе граждане с рыльцем в пушку" могли послать Соловьева в Таганку.

  Тут бы в самый раз допросить Либерта и Роттенберга, и вызваны они! - но не явились! Вот так просто, не явились, уклонились. Так позвольте, Мещерскую же допросить! Представьте, и эта затруханная аристократка тоже имела смелость не явиться в Ревтрибунал! И нет сил ее принудить! А Годелюк отрекся - и умирает. А Косырев ничего не признает! И Соловьев ни в чем не виноват! И допрашивать некого...

  Зато какие свидетели по собственной доброй воле приехали в Трибунал! - зампред ВЧК товарищ Петерс - и даже сам Феликс Эдмундович прибыл, встревоженный. Его продолговатое сожигающее лицо подвижника обращено к замершему трибуналу, и он проникновенно свидетельствует в защиту ни в чем не виновного Косырева, в защиту его высших моральных, революционных и деловых качеств. Показания эти, увы, не приведены нам, но Крыленко так передает: "Соловьев и Дзержинский расписывали прекрасные качества Косырева"Крыленко, стр. 522.

   (Ах, неосторожный прапорщик! - через 20 лет припомнят тебе на Лубянке этот процесс!) Легко догадаться, что мог говорить Дзержинский: что Косырев

- железный чекист, беспощадный к врагам; что он - хороший товарищ. Горячее сердце, холодная голова, чистые руки.

  И из хлама клеветы восстает перед нами бронзовый рыцарь Косырев. К тому ж и биография его выявляет недюжинную волю. До революции он был судим несколько раз - и все больше за убийства: за то, что (г.Кострома) обманным образом с целью грабежа проник к старушке Смирновой и удушил ее собственными руками. Потом - за покушение на убийство своео отца и за убийство сотоварища с целью воспользоваться его паспортом. В остальных случаях Косырев судился за мошенничество, а в общем много лет провел на каторге (понятно его стремление к роскошной жизни!) и только царские амнистии его выручали.

  Тут строгие справедливые голоса крупнейших чекистов прервали обвинителя, указали ему, что все те предыдущие суды были помещичье-буржуазные и не могут быть приняты во внимание нашим новым обществом. Но что это? Зарвавшийся прапорщик с обвинительной кафедры Ревтрибунала отколол в ответ такую идейно-порочную тираду, что даже негармонично нам приводить ее здесь, в стройном изложении трибунальских процессов:

  "Если в старом царском суде было что-нибудь хорошее, чему мы могли доверять, так это только суд присяжных... К решению присяжных можно было всегда относиться с доверием, и там наблюдался минимум судебных ошибок".

  Тем более обидно слышать подобное от товарища Крыленки, что за три месяца перед тем на процессе провокатора Р.Малиновского, бывшего любимцем партийного руководства, несмотря на четыре уголовных судимости в прошлом, кооптированного в ЦК и назначенного в Думу, Обвинительная Власть занимала классово-безупречную позицию:

  "В наших глазах каждое преступление есть продукт данной социальной системы, и в этом смысле уголовная судимость по законам капиталистического общества и царского времени не является в наших глазах тем фактом, который кладет раз навсегда несмываемое пятно... Мы знаем много примеров, когда в наших рядах находились лица, имевшие в прошлом подобные факты, но мы никогда не делали отсюда вывода, что необходимо изъять такого человека из нашей среды. Человек, который знает наши принципы, не может опасаться, что наличие судимости в прошлом угрожает его поставить вне рядов революционеров..."Крыленко, стр. 337.

  Вот так умел партийно говорить т.Крыленко! А тут благодаря его порочному рассуждению, затемнялся образ рыцаря Косырева. И создалась на трибунале такая обстановка, что товарищ Дзержинский вынужден был сказать: "У меня на секунду (ну, на секунду только! - А.С.) возникла мысль, не падает ли гражданин Косырев жертвой политических страстей, которые в последнее время разгорелись вокруг Чрезвычайной Комиссии?"Стр. 509.

  Спохватился Крыленко: "Я не хочу и никогда не хотел, чтобы настоящий процесс стал процессом не Косырева и Успенской, а процессом над ЧК. Этого я не только не могу хотеть, я должен всеми силами бороться против этого!" - "Во главе Чрезвычайной Комиссии были поставлены наиболее ответственные, наиболее честные и выдержанные товарищи, которые брали на себя тяжелый долг разить, хотя бы с риском совершить ошибку... За это Революция обязана сказать свое спасибо... Я подчеркиваю эту сторону для того, чтобы мне... никто не мог потом сказать: "он оказался орудием политической измены".Стр.509-510, курсив мой - А.С. (Скажут!..) Вот по какому лезвию ходил верховный обвинитель! Но, видно, были у него какие-то контакты, еще из подпольных времен, откуда он узнавал, как повернется завтра. Это заметно по нескольким процессам, и здесь тоже. Какие-то были веяния в начале 1919 года, что - хватит ! пора обуздать ВЧК! Да был тот момент и "прекрасно выражен в статье Бухарина, когда он говорит, что на место законной революционности должна стать революционная законность".Стр. 511.

  Диалектика, куда ни ткни! И вырывается у Крыленки: "Ревтрибунал призывается стать на смену чрезвычайным комиссиям" (НА СМЕНУ??..) Он впрочем "должен быть... не менее страшным в смысле осуществления системы устрашения, террора и угрозы, чем была Чрезвычайная Комиссия".

  Была ?.. Да он ее уже похоронил?!.. Позвольте, вы - на смену, а куда же чекистам? Грозные дни! Поспешишь и свидетелем в длинной до пят шинели.

Но, может быть, ложные у вас источники, товарищ Крыленко?

  Да, затмилось небо над Лубянкой в те дни. И могла бы иначе пойти эта книга. Но как я предполагаю, что съездил железный Феликс к Владимиру Ильичу, потолковал, объяснил. И - разотмилось. Хотя через два дня, 17 февраля 1919 года, особым постановлением ВЦИК и была ЧК лишена ее судебных прав, - "но не надолго"! Крыленко, стр. 14.

  А наше однодневное разбирательство еще тем осложнилось, что отвратительно вела себя негодница Успенская. Даже со скамьи подсудимых она "забросала грязью" еще других видных чекистов, не затронутых процессом, и даже самого товарища Петерса! (Оказывается, она использовала его чистое имя в своих шантажных операциях; она уже запросто сиживала у Петерса в кабинете при его разговорах с другими разведчиками.) Теперь она намекает на какое-то темное дореволюционное прошлое т.Петерса в Риге. Вот какая змея выросла из нее за 8 месяцев, несмотря на то, что эти восемь месяцев она находилась среди чекистов! Что делать с такой? Тут Крыленко вполне сомкнулся с мнением чекистов: "пока не установится прочный строй, а до этого еще далеко (?? разве?)... в интересах защиты Революции... - нет и не может быть никакого другого приговора для гражданки Успенской, кроме уничтожения ее. Не расстрела, так и сказал: уничтожения! да ведь девчонка-то молоденькая, гражданин Крыленко! Ну, дайте ей десятку, ну - четвертную, к тому-то времени строй уже будет прочный? Увы: "Другого ответа нет и не может быть в интересах общества и Революции - и иначе нельзя ставить вопроса. Никакое изолирование в данном случае не принесет плодов!"

Вот насолила... Значит, знает много...

А Косыревым пришлось пожертвовать тоже. Расстреляли. Будут другие целей.

  И неужели когда-нибудь мы будем читать старые лубянские архивы? Нет, сожгут. Уже сожгли.

  Как видит читатель, это был процесс малозначный, на нем можно было и не задерживаться. А вот

  г) Дело "церковников" (11-16 января 1920 года) займет по мнению Крыленки "соответствующее место в анналах русской революции". Прямо-таки и в анналах. То-то Косырева за одни день свернули, а этих мыкали пять дней.

  Вот основные подсудимые: А.Д.Самарин (известное в России лицо, бывший обер-прокурор Синода, старатель освобождения церкви от царской власти, враг Распутина и вышиблен им с поста;Но обвинитель считает: что Самарин, что Распутин - какая разница?

   Кузнецов, профессор церковного права Московского университета; московские протоиереи Успенский и Цветков. (О Цветкове сам же обвинитель: "крупный общественный деятель, быть может лучший из тех, кого могло дать духовенство, филантроп").

  А вот их вина: они создали "Московский Совет Объединенных Приходов", а тот создал (из верующих сорока-восьмидесяти лет) добровольную охрану патриарха (конечно, безоружную), учредив в его подворье постоянные дневные и ночные дежурства с такой задачей: при опасности патриарху от властей - собирать народ набатом и по телефону, и всей толпой потом идти за патриархом, куда его повезут, и просить (вот она, контрреволюция!) Совнарком отпустить патриарха!

  Какая древнерусская, святорусская затея! - по набату собраться и валить толпой с челобитием!..

  Удивляется обвинитель: а какая опасноть грозит патриарху? зачем придумано его защищать?

  Ну, в самом деле: только того, что уже два года, как ЧК ведет внесудебную расправу с неугодными; только того, что незадолго в Киеве четверо красноармейцев убили митрополита; только того, что уже на патриарха "дело закончено, остается переслать его в Ревтрибунал", и "только из бережного отношения к широким рабоче-крестьянским массам, еще находящимся под влиянием клериальной пропаганды, мы оставляем этих наших классовых врагов пока в покое" Крыленко, стр. 61. - и какая же тревога православным о патриархе? Все два года не молчал патриарх Тихон - слал послания народным комиссарам, и священству, и пастве; его послания (вот где первый Самиздат!) не взятые типографиями, печатались на машинках; обличал уничтожение невинных, разорение страны - и какое ж теперь беспокойство за жизнь патриарха?

  А вот вторая вина подсудимых. По всей стране идет опись и реквизиция церковного имущества (это уже - сверх закрытие монастырей, сверх отнятых земель и угодий, это уже о блюдах, чашах и паникадилах речь) - Совет же приходов распространял воззвание к мирянам: сопротивляться и реквизициям, бья в набат. (Да ведь естественно! Да ведь и от татар защищали храмы так же!)

  И третья вина: наглая непрерывная подача заявлений в СНК о глумлениях местных работников над церковью, о грубых кощунствах и нарушениях закона о свободе совести. Заявления же эти, хоть и не удовлетворенные (показания Бонч-Бруевича, управделами СНК), приводили к дискредитации местных работников.

  Обозрев теперь все вины подсудимых, что и можно потребовать за эти ужасные преступления? Не подскажет ли и читателю революционная совесть? Да ТОЛЬКО РАССТРЕЛ! Как Крыленко и потребовал (для Самарина и Кузнецова).

  Но пока возились с проклятой законностью, да выслушивали слишком длинные речи слишком многочисленных буржуазных адвокатов (не приводимые нам по техническим соображениям), стало известно, что... отменена смертная казнь! Вот тебе раз! Не может быть, как так? Оказывается, Дзержинский распорядился по ВЧК (ЧК - и без расстрела?..) А на трибуналы СНК распространил? Еще нет. И воспрял Крыленко. И продолжал требовать расстрела, обосновывая так:

  "Если бы даже полагать, что укрепляющееся положение Республики устраняет непосредственную опасность от таких лиц, все же мне представляется несомненным, что в этот период созидательной работы... чистка... от старых деятелей-хамелеонов... является требованием революционной необходимости". "Постановлением ВЧК об отмене расстрелов... Советская власть гордится". Но: это "еще не обязывает нас считать, что вопрос об отмене расстрелов разрешен раз навсегда... во все времена Советской власти".Крыленко, стр. 81.

  Очень пророчески! Вернут расстрел, вернут и весьма вскоре! Ведь еще какую вереницу надо ухлопать! (Еще и самого Крыленко, и многих классовых братьев его...)

  Что ж, послушался трибунал, приговорил Самарина и Кузнецова к расстрелу, но подогнал под амнистию: в концентрационный лагерь до полной победы над мировым империализмом! (И сегодня б еще им там сидеть...) А "лучшему, кого могло дать духовенство" - 15 лет с заменой на пятерку.

  Были и другие подсудимые, пристегнутые к процессу, чтоб хоть немного иметь вещественного обвинения: монахи и учителя Звенигорода, обвиненные по звенигородскому делу лета 1918 года, но почему-то полтора года не сужденные (а может быть уже разок и сужденные, а теперь еще разок, поскольку целесообразно). В то лето в звенигородский монастырь явились совработники к игумену ИонеБывший гвардеец-кавалергард Фиргуф, который "потом вдруг духовно переродился, все роздал нищим и ушел в монастырь, - и, впрочем, не знаю, была ли действительно эта раздача". Да ведь если допустить духовные перерождения, - что ж остается от классовой теории? , велели ("поворачивайтесь живей!") выдать хранимые мощи преподобного Саввы. Совработники при этом не только курили в храме (очевидно, и в алтаре) и уж конечно не снимали шапок, но тот, который взял в руки череп Саввы, стал в него плевать, подчеркивая мнимость святости. Были и другие кощунства. Это и привело к набату, народному мятежу и убийству кого-то из совработников. Остальные потом отперлись, что не кощунствовали и не плевали, и Крыленке достаточно их заявления.Да кто же не помнит этих сцен? Первое впечатление всей моей жизни, мне было, наверно, года три-четыре: как в кисловодскую церковь входят остроголовые (чекисты в буденовках) прорезают обомлевшую онемевшую толпу молящихся и прямо в шишаках, прерывая богослужение - в алтарь.

Так вот теперь судили и... этих совработников? Нет, - этих монахов.

  Мы просим читателя сквозно иметь в виду: еще с 1918 года определился такой наш судебный обычай, что каждый московский процесс (разумеется, кроме несправедливого процесса над ЧК) не есть отдельный суд над случайно стекшимися обстоятельствами, нет: это - сигнал судебной политики; это - витринный образец, по которому со склада отпускают для провинции; это - тип, это - перед разделом арифметичнского задачника одно образцовое решение, по которому ученики дальше сообразят сами.

  Так, если сказано - "процесс церковников", то поймем во множественном числе. Да впрочем и сам верховный обвинитель охотно разъясняет нам: "почти по всем трибуналам Республики прокатились"Крыленко, стр. 61. (словечко-то!) подобные процессы. Совсем недавно были они в Северо-двинском, Тверском, Рязанском трибуналах; в Саратове, Казани, Уфе, Сольвычегодске, Царевококшайске судилось духовенство, псаломщики церкви, освобожденной Октябрьской революцией".

  Читателю помнится тут противоречие: почему же многие эти процессы ранее московского образца? Это - лишь недостаток нашего изложения. Судебное и внесудебное преследование освобожденной церкви началось еще в 1918 году и, судя по звенигородскому делу, уже тогда достигло остроты. В октябре 1918 года патриарх Тихон писал в послании Совнаркому, что нет свободы церковной проповеди, что "уже заплатили кровью мученичества многие смелые церковные проповедники... Вы наложили руку на церковное достояние, собранное поколениями верующих людей и не задумались нарушить их посмертную волю". (Наркомы, конечно, послания не читали, а управделы вот уж хохотали: нашел, чем корить - посмертная воля! Да с.... мы хотели на ваших предков! - мы только на потомков работаем.) "Казнят епископов, священников, монахов и монахинь, ни в чем не повинных, а просто по огульному обвинению в какой-то расплывчатой и неопределенной контрреволюционности". Правда, с подходом Деникина и Колчака остановились, чтоб облегчить православным защиту революции. Но едва гражданская война стала спадать - снова взялись за церковь, и вот прокатилось по трибуналам, и в 1920 году ударили и по Троицко-Сергиевской лавре, добрались до мощей этого шовиниста Сергия Радонежского, перетряхнули их в московский музей.Патриарх цитирует Ключевского: "Ворота лавры Преподобного затворятся и лампады погаснут над его гробницей только тогда, когда мы растратим без остатка весь духовный нравственный запас, завещанный нам нашими великими строителями земли Русской, как Преподобный Сергий". Не думал Ключевский, что эта растрата совершится почти при его жизни.

  Патриарх просил приема у Председателя Совета Народных Комиссаров, чтоб уговорить не трогать лавру и мощи, ведь отделена же церковь от государства! Отвечено было, что Председатель занят обсуждением важных дел и свидание не может состояться в ближайшие дни.

Ни - в позднейшие.

  И был циркуляр Наркомюста (25 августа 1920 года) о ликвидации всяких вообще мощей, ибо именно они затрудняли нам светоносное движение к новому справедливому обществу.

  Следуя дальше за выбором Крыленки, оглядим и рассмотренное в Верхтрибе (так мило сокращают они между собой, а для нас-то, букашек, как рявкнут: встать! суд идет!)

  д) Дело "Тактического центра" (16-20 августа 1920 года) - 28 подсудимых и еще сколько-то обвиняемых заочно по недоступности.

  Голосом, еще не охрипшим в начале страстной речи, весь осветленный классовым анализом, поведывает нам верховный обвинитель, что кроме помещиков и капиталистов "существовал и продолжает существовать еще один общественный слой, над социальным бытием которого давно задумываются представители революционного социализма. (То есть: быть ему или не быть? -

А.С.)... Этот слой - так называемой интеллигенции... В этом процессе мы будем иметь дело с судом истории над деятельностью русской интеллигенции"Крыленко, стр. 34. и с судом революции над ней.

  Специальная узость нашего исследования не дает возможности охватить, какжеименноЗАДУМЫВАЛИСЬ представители революционного социализма над судьбой так называемой интеллигенции и что же именно они для нее надумали? Однако, нас утешает, что материалы эти опубликованы, всем доступны и могут быть собраны с любой подробностью. Поэтому лишь для ясности общей обстановки в Республике напомним мнение Председателя Совета Народных Комиссаров тех лет, когда все эти трибунальские заседания происходят.

  В письме Горькому 15 сентября 1919 года (мы его уже цитировали) Владимир Ильич отвечает на хлопоты Горького по поводу арестов интеллигенции (средь них, очевидно, и часть подсудимых этого процесса) и об основной массе тогдашней русской интеллигенции ("околокадетской") пишет: "на деле это не мозг нации, а говно".Ленин, 5 изд, том 51, стр. 48.

   В другой раз он говорит Горькому: "это ее [интеллигенции] будет вина, если мы разобьем слишком много горшков". Если она ищет справедливости - почему она не идет к нам?.. "Мне от интеллигенции и попала пуля""В.И.Ленин и А.М.Горький" Изд. АН, М, 1961, стр. 263. (то есть от Каплан).

  При таком ощущении он выражался об интеллигенции недоверчиво, враждебно: гнило-либеральная; "благочестивая"; "разгильдяйство, столь обычное у "образованных" людей"Ленин, 4 изд. том 26, стр. 373. ; считал, что она всегда недомысливает, что она изменила рабочеиу делу. (Но именно рабочему делу - диктатуре рабочих - когда она присягала?)

  Эту насмешку над интеллигенцией, это презрение к ней потом уверенно перехватили публицисты 20-х годов, и газеты 20-х годов, и быт, и наконец - сами интеллигенты, проклявшие свое вечное недомыслие, вечную двойственность, вечную беспозвоночность, и безнадежное отставание от эпохи.

  И справедливо же! Вот рокочет под сводами Верхтриба голос Обвинительной Власти и возвращает нас на скамью:

  "Этот общественный слой... подвергся за эти годы испытанию всеобщей переоценки". Да-да, переоценки, так часто говорилось тогда. И когда же прошла переоценка? А вот: "Русская интеллигенция, войдя в горнило Революции с лозунгами народовластия (а все-таки было что-то!), вышла из нее союзником черных (даже не белых!) генералов, наемных (!) и послушным агентом европейского империализма. Интеллигенция попрала свои знамена (как в армии, да?) и забросала их грязью".Крыленко, стр. 54.

  Ну, как нам не надорваться в раскаянии? Ну, как нам не расцарапать грудь когтями?..

  И только потому "нет нужды добивать отдельных ее представителей", что "эта социальная группа отжила свой век".

  На раскрыве XX столетия! Какая мощь предвидения! О, научные революционеры! (Добивать однако пришлось. Еще все 20-е годы добивали и добивали.)

  С неприязнью осматриваем мы 28 лиц союзников черных генералов, наемников европейского империализма. Особенно шибает нам в нос этот Центр - тут и Тактический Центр, тут и Национальный Центр, тут и Правый Центр (а в память из процессов двух десятилетий лезут Центры, Центры и Центры, то инженерные, то меньшевистские, то троцкистско-зиновьевские, то право-бухаринские, и все разгромлены, и все разгромлены, и только потому мы с вами еще живы). Уж где Центр, там конечно рука империализма.

  Правда, от сердца несколько отлегает, когда мы слышим далее, что судимый сейчас Тактический Центр не был организацией, что у него не было: 1. устава; 2. программы; 3. членских взносов. А что же было? Вот что: они встречались ! (Мурашки по спине.) Встречаясь же, ознакамливались с точкой зрения друг друга! (Ледяной холод.)

  Обвинения очень тяжелые и поддержаны уликами: на 28 обвиняемых 2 (две) улики.Стр. 38.

   Это - два письма отсутствующих (они за границей) деятелей: Мякотина и Федорова. Отсутствующих, но до октября состоявших в тех же разных Комитетах, что и присутствующие, и это дает нам право отождествить отсутствующих и присутствующих. А письма вот о чем: о расхождениях с Деникиным по таким маленьким вопросам, как крестьянство (нам не говорят, но очевидно: советуют Деникину отдать землю крестьянам), еврейский (очевидно: не возвращаться к прежним стеснениям), федеративно-национальный (уже ясно), административного управления (демократия, а не диктатура) и другие. И какой же вывод из улик? Очень простой: тем самым доказана переписка и единство присутствующих с Деникиным! (Б-р-р...гав-гав!)

  Но есть и прямые обвинения присутствующим: обмен информацией со своими знакомыми, проживавшими на окраинах (в Киеве, например), не подвластных центральной советской власти! То есть, допустим, раньше это была Россия, а потом в интересах мировой революции мы тот бок уступили Германии, а люди продолжают записочки посылать: как там, Иван Иваныч, живете?... а мы вот как... И М.М.Кишкин (член ЦК кадетов) даже со скамьи подсудимых нагло оправдывается: "человек не хочет быть слепым и стремится узнать все, что делается всюду".

  Узнать ВСЕ, что делается ВСЮДУ??.. Не хочет быть слепым??.. Так справдливо же квалифицирует их действия обвинитель как предательство! предательство по отношению к Советской Власти!!

  Но вот самые страшные их действия: в разгар гражданской войны они... писали труды, составляли записки, проекты. Да, "знатоки государственного права, финансовых наук, экономических отношений, судебного дела и народного образования", они писали труды! (И, так легко догадаться, нисколько при этом не опираясь на предшествующие труды Ленина, Троцкого и Бухарина...) Проф. С.А.Котляревский - о федеративном устройстве России, В.И.Стемпковский

- по аграрному вопросу (и, вероятно, без коллективизации...), В.С.Муралевич

- о народном образовании в будущей России, Н.Н.Виноградский - об экономике.

А (великий) биолог Н.К.Кольцов (ничего не видавший от родины, кроме гонений и казни) разрешал этим буржуазным китам собираться для бесед у него в институте. (Сюда же угодил и Н.Д.Кондратьев, которого в 1931 году окончательно засудят по ТКП.)

  Обвинительное наше сердце так и прыгает из груди, опережая приговор. Ну, какую такую кару вот этим генеральским подручным? Одна им кара - расстрел ! Это не требование обвинителя - это уже приговор трибунала! (Увы, смягчили потом: концентрационный лагерь до конца гражданской войны.)

  В том-то и вина подсудимых, что они не сидели по своим углам, посасывая четвертушку хлеба, "они столковывались и сговаривались между собой, каков должен быть государственный строй после падения советского?"

  На современном научном языке это называется: они изучали альтернативную возможность.

  Грохочет голос обвинителя, но какая-то трещинка слышится нам, как будто он глазами шнырнул по кафедре, ищет еще бумажку? цитатку? Мгновение! надо на цирлах подать! из другого процесса? неважно! не эту ли, Николай Васильич, пожалуйста:

  "для нас... понятие истязания заключается уже в самом факте содержания политических заключенных в тюрьме..."

  Вот что! Политических держать в тюрьме - это истязание! И это говорит обвинитель! - какой широчайший взгляд! Восходит новая юрисдикция! Дальше,

  "... Борьба с царским правительством была их [политических] второй натурой и не бороться с царизмом они не могли!"Крыленко, стр. 17.

  Как не могли не изучать альтернативных возможностей?.. Может быть, мыслить - это первая натура интеллигента?

  Ах, не ту цитату подсунули по неловкости! Вот конфуз!.. Но Николай Васильевич уже в своей руладе:

  "И даже если бы обвиняемые здесь, в Москве, не ударили пальцем о палец - (оно как-то похоже, что так и было...) - все равно: ... в такой момент даже разговоры за чашкой чая, какой строй должен сменить падающую якобы Советскую власть, является контрреволюционным актом... Во время гражденской войны преступно не только действие [против советской власти]... преступно само бездействие."Стр. 39.

  Ну вот теперь понятно, теперь все понятно. Их приговорят к расстрелу - за бездействие. За чашку чая.

  Например, петроградские интеллигенты решили в случае прихода Юденича "прежде всего озаботиться созывом демократической городской думы" (то есть, чтобы отстоять ее от генеральской диктатуры.)

  Крыленко: - Мне хотелось бы им крикнуть: "Вы обязаны были думать прежде всего - как бы лечь костьми, но не допустить Юденича!!"

А они - не легли.

(Впрочем, и Николай Васильевич не лег.)

  А еще также есть подсудимые, кто был осведомлен! и - молчал. ("Знал - не сказал" по-нашенскому.)

А вот уже не бездействие, вот уже активное преступное действие: через

Л.Н.Хрущеву, члена политического Красного Креста (тут же и она, на скамье), другие подсудимые помогали бутырским заключенным деньгами (можно себе представить этот поток капиталов - на тюремный ларек!) и вещами (да еще, гляди, шерстяными?).

Нет меры их злодеяниям! Да не будет же удержу и пролетарской каре!

  Как при падающем киноаппарате, косой неразборчивой лентой проносится перед нами двадцать восемь дореволюционных мужских и женских лиц. Мы не заметили их выражения! - они напуганы? презрительны? горды?

  Ведь их ответов нет! ведь их последних слов нет! - по техническим соображениям... Покрывая эту недостачу, обвинитель напевает нам: "Это было сплошное самобичевание и раскаяние в совершенных ошибках. Политическая невыдержанность и промежуточная природа интеллигенции... - (да-да, еще вот это: промежуточная природа!) - ... в этом факте всецело оправдала ту марксистскую оценку интеллигенция, которая всегда давалась ей большевиками."Крыленко, стр. 8.

  Не знаю. Может быть, самобичевались. Может быть, нет. Может УЖЕ поддались жажде сохранить жизнь во что бы то ни стало. Может ЕЩЕ сохранили старое достоинство интеллигенции. Не знаю.

А кто эта женщина молодая промелькнула?

  Это - дочь Толстого, Александра. Спросил Крыленко: что она делала на этих беседах? Ответила: "Ставила самовар!" - Три года концлагеря!

  Так восходило солнце нашей свободы. Таким упитанным шалуном рос наш октябренок-Закон.

Мы теперь совсем не помним этого.
Глава 9 ЗАКОН МУЖАЕТ

Наш обзор уже затянулся. А ведь мы еще и не начинали. Еще все главные, еще все знаменитые процессы впереди. Но основные линии уже промечаются.

Посопутствуем нашему закону еще и в пионерском возрасте.

Упомянем давно забытый и даже не политический.

  е) процесс Главтопа (май 1921 года) - за то, что он касался инженеров , или спецов, как говорилось тогда.

  Прошла жесточайшая из четырех зим гражданской войны, когда уж вовсе не осталось, чем топить, и поезда не дотягивали до станции, и в столицах был холод и голод и волна заводских забастовок (теперь вычеркнутых из истории). Кто ж виноват? - знаменитый вопрос: КТО ВИНОВАТ?

  Ну, конечно, не Общее Руководство. Но даже и не Местное! - вот важно. Если "товарищи, часто пришедшие со стороны" (коммунисты-руководители) не имели правильного представления о деле, то для них "наметить правильный подход к вопросу" должны были спецы!Крыленко, стр. 381.

   Так значит: "не руководители виноваты... - виновны те, кто высчитывал, пересчитывал и составлял план" (как накормить и натопить полями). Виноват не кто заставлял, а кто составлял! Плановость обернулась дутостью - спецы и виноваты. Что цифры не сошлись - "это вина спецов, а не Совета Труда и Обороны", даже "и не ответственных руководителей Главтопа".Стр. 382-383.

   Нет ни угля, ни дров, ни нефти - это спецами "создано запутанное, хаотическое положение". И их же вина, что они не выстаивали против срочных телефонограмм Рыкова - и выдавали, и отпускали кому-то не по плану.

  Во всем виноваты спецы! Но не беспощаден к ним пролетарский суд, приговоры мягки. Конечно, в пролетарских ребрах сохраняется нутряная чужость к этим проклятым спецам, - однако, без них не потянешь, все в развале. И Трибунал их не травит, даже говорит Крыленко, что с 1920 года "о саботаже нет речи". Спецы виноваты, да, но они не по злости, а просто - путаники, не умеют лучше, не научились работать при капитализме, или просто эгоисты и взяточники.

  Так в начале восстановительного периода намечен удивительный пунктир снисходительности к инженерам.

  Богат был гласными судебными процессами 1922 год - первый мирный год, так богат, что вся эта наша глава и уйдет на один этот год. (Удивятся: война прошла - и такое оживление судов? Но ведь и в 1945-м и в 1948-м Дракон оживился чрезвычайно. Нет ли тут самой простой закономерности?

И в начале того года не упустим

  ж) Дело о самоубийстве инженера Ольденборгера (Верхтриб, февраль 1922) - никем уже не помнимый, незначительный и совсем не характерный процесс. Потому не характерный, что объем его - одна единственная человеческая жизнь, и она уже окончилась. А если б не окончилась, то именно тот инженер, да с ним челоек десять, образуя центр, и сидели бы перед Верхтрибом, и тогда процесс был бы вполне характерный. А сейчас на скамье - видный партийный товарищ Седельников, да два рабкриновца, да два профсоюзника.

  Но, как дальняя лопнувшая струна у Чехова, что-то щемящее есть в этом процессе раннего предшественника шахтинцев и "промпартии".

  В..Ольденборгер тридцать лет проработал на московском водопроводе и стал его главным инженером видимо еще с начала века. Прошел Серебряный Век искусства, четыре Государственных Думы, три войны, три революции - а вся Москва пила воду Ольденборгера. Акмеисты и футуристы, реакционеры и революционеры, юнкера и красногвардейцы, СНК, ЧК и РКИ - пили чистую холодную воду Ольденборгера. Он не был женат, у него не было детей, во всей жизни его был - только этот один водопровод. В 1905 году он не допустил на водопровод солдат охраны - "потому что солдатами могут быть по неловкости поломаны трубы или машины". На второй день февральской революции он сказал своим рабочим, что революция кончилась, хватит, все по местам, вода должна идти. И в московских октябрьских боях была у него одна забота: сохранить водопровод. Его сотрудники забастовали в ответ на большевистский переворот, пригласили его. Он ответил: "с технической стороны я, простите, не бастую. А в остальном... в остальном я, ну да, бастую." Он принял для бастующих деньги от стачечной комиссии, выдал расписку, но сам побежал добывать муфту для испортившейся трубы.

  И все равно он враг! Он вот что сказал рабочему: "Советская власть не продержится и двух недель". (Есть новая преднэповская установка, и Крыленко разрешает себе пооткровенничать с Верхтрибом: "Так думали тогда не только спецы - так думали не раз и мы".Крыленко, стр. 439, курсив мой.

  И все равно он враг! Как сказал нам товарищ Ленин: для наблюдения за буржуазными специалистами нуждаемся в сторожевом псе РКИ.

  Двух таких сторожевых псов стали постоянно держать при Ольденборгере. (Один из них - плут-конторщик водопровода Макаров-Землянский, уволенный "за неблаговидные поступки", подался в РКИ "потому, что там лучше платят", поднялся в Центральный Наркомат потому, что "там оплата еще лучше" - и оттуда приехал контролировать своего бывшего начальника, мстить обидчику от всего сердца.) Ну, и местком не дремал, конечно - этот лучший защитник рабочих интересов. Ну, и коммунисты же возглавили водопровод. "Только рабочие должны стоять у нас во главе, только коммунисты должны обладать всей полнотой руководства, - правильность этой позиции подтвердилась процессом".Крыленко, стр. 433.

   Ну, и московская же партийная организация глаз не спускала с водопровода. (А за ней сзади - еще ЧК) "На здоровом чувстве классовой неприязни строили мы в свое время нашу армию; во имя ее же ни одного ответственного поста мы не поручаем людям не нашего лагеря, не пристаив к ним... комиссара."Стр. 434.

   Сразу стали все главного инженера поправлять, направлять, учить, и без его ведома перемещать технический персонал ("рассосали все гнездо дельцов").

  И все равно водопровода не спасли! Дело не лучше стало идти, а хуже! - так умудрилась шайка инженеров исподтишка проводить злой умысел. Более того: переступив свою промежуточную интеллигентскую природу, из-за которой никогда в жизни он резко не выражался, Ольденборгер осмелился назвать действия нового начальника водопровода Зенюка ("фигуры глубоко-симпатичной" Крыленке "по своей внутренней структуре") - самодурством!

  Вот так-то ясно стало, что "инженер Ольденборгер сознательно предает интересы рабочих и является прямым и открытым противником диктатуры рабочего класса". Стали зазывать на водопровод проверочные комиссии - однако, комиссии находили, что все в порядке и вода идет нормально. Рабкриновцы на этом не помирились, они сыпали и сыпали доклады в РКИ. Ольденборгер просто хотел "разрушить, испортить, сломать водопровод в политических целях", да не умел он это сделать. Ну, в чем могли - мешали ему, мешали расточительному ремонту котлов или замене деревянных баков на бетонные. Вожди рабочих стали въявь говорить на собраниях водопровода, что их главный инженер - "душа организованного технического саботажа" и надо не верить ему и во всем сопротивляться.

И все равно работа не исправилась, а пошла хуже!..

  И что особенно ранило "потомственную пролетарскую психологию" рабкриновцев и профсоюзников - что большинство рабочих на водокачках, "зараженные мелко-буржуазной психологией", стояли на стороне Ольденборгера и не видели его саботажа. А тут еще подоспели выборы в Моссовет, и от водопровода рабочие выдвинули кандидатуру Ольденборгера, которой партячейка, разумеется, противопоставила партийную кандидатуру. Однако, она оказалась безнадежной из-за фальшивого авторитета главного инженера среди рабочих. Тем не менее комячейка послала в райком, во все инстанци и объявила на общем собрании свою резолюцию: "Ольденборгер - центр и душа саботажа, в Моссовете он будет нашим политическим врагом!" Рабочие отвергли шумом и криками "неправда!", "врете!" И тогда секретарь парткома товарищ Седельников прямо объявил в лицо тысячеголовому пролетариату: "С такими черносотенцами я и говорить не хочу!", в другом месте, мол, поговорим.

  Приняли такие партийные меры: исключили главного инженера из... коллегии по управлению водопроводом, но создали для него постоянную обстановку следствия, непрерывно вызывали его в многочисленные комиссии и подкомиссии, допрашивали и давали задания к срочному исполнению. Каждую его неявку заносили в протоколы "на случай будущего суддебного процесса". Через Совет Труда и Обороны (председатель - товарищ Ленин) добились назначения на водопровод "Чрезвычайной Тройки" (Рабкрин, Совет Профсоюзов и т. Куйбышев).

  А вода уже четвертый год все шла по трубам, москвичи пили и ничего не замечали...

  Тогда т. Седельников написал статью в "Экономическую жизнь": "в виду волнующих общественное мнение слухов о катастрофическом состоянии водопровода" он сообщил много новых тревожных слухов и даже: что водопровод качает воду подд землю и сознательно подмывает фундамент всей Москвы" (заложенный еще Иваном Калитой). Вызвали комиссию Моссовета. Она нашла: "состояние водопровода удовлетворительное, техническое руководство рационально". Ольденборгер опроверг все обвинения. Тогда Седельников благодушно: "я ставил своей задачей сделать шум вокруг вопроса, а дело спецов разобраться в этом вопросе".

  И что ж оставалось рабочим вождям? Какое последнее, но верное средство? Донос в ВЧК! Седельников так и сделал! Он "видит картину сознательного разрушения водопровода Ольденборгером", у него не вызывает сомнения "наличие на водопроводе, в сердце Красной Москвы, контрреволюционной организации". К тому ж и: катастрофическое состояние Рублевской башни!

  Но тут Ольденборгер допускает бестактную оплошность, беспозвоночный и промежуточный интеллигентский выпад: ему "зарезали" заказ на новые заграничные котлы (а старых в России сейчас починить невозможно) - и он кончает с собой. (Слишком много для одного, да ведь еще и не тренированы.)

  Дело не упущено, контрреволюционную организацию можно найти и без него, рабкриновцы берутся всю ее выявить. Два месяца идут какие-то глухие маневры. Но дух начинающегося НЭПа таков, что "надо дать урок и тем и другим". И вот - процесс Верховного Трибунала. Крыленко в меру суров. Крыленко в меру неумолим. Он понимает: "Русский рабочий, конечно, был прав, когда в каждом не своем видел скорее врага, чем друга",Крыленко, стр. 435. но: "при дальнейшем изменении нашей практической и общей политики, может быть, нам придется идти еще на большие уступки, отступать и лавировать; быть может, партия окажется принужденной избирать тактическую линию, против которой станет возражать примитивня логика честных самоотверженных борцов".Крыленко, стр. 438.

  Ну, правда, рабочих, свидетельствующих против т. Седельникова и рабкриновцев, трибунал "третировал с легкостью". И бестревожно отвечал подсудимый Седельников на угрозы обвинителей: "Товарищ Крыленко! Я знаю эти статьи; но ведь здесь не классовых врагов судят, а эти статьи относятся к врагам класса".

  Однако, и Крыленко сгущает бодро. Заведомо ложные доносы государственным учреждениям, при увеличивающих вину обстоятельствах (личная злоба, сведение личных счетов)... использование служебного положения... политическая безответственность... злоупотребление властью, авторитетом советских работников и членов РКП(б)... дезорганизация работы на водопроводе... ущерб Моссовету и Советской России, потому что мало таких специалистов... замениить невозможно... "Не будем уже говорить об индивидуальной личной утрате... В наше время, когда борьба представляет главное содержание нашей жизни, мы как-то привыкли мало считаться с этими невозвратимыми утратами...Стр. 458.

   Верховный Революционный Трибунал должен сказать свое веское слово... Уголовная кара должна лечь со всей суровостью!.. Мы не шутки пришли шутить!.."

  Батюшки, что ж им теперь? Неужели...? Мой читатель привык и подсказывает: ВСЕХ РАС...

  Совершенно верно. Всех рас-смешить: ввиду чистосердечного раскаяния подсудимых приговорить их к... обшественному порицанию!

Две правды...

А Седелльникова будто бы - к одному году тюрьмы.

Разрешите не поверить.

  О, барды 20-х годов, кто представляет их светлым бурлением радости! даже краем коснувшись, даже детством коснувшись - ведь их не забыть. Эти хари, эти мурлы, травившие инженеров - в 20-е то годы они и отъедались.

Но видим теперь, что и с 18-го ...

* * *

  В двух следующих процессах мы несколько отдохнем от нашего излюбленного верховного обвинителя: он занят подготовкой к большому процессу эсеров.Провинциальные процессы эсеров, вроде Саратовского 1919 года, были и раньше.

   Этот грандиозный процесс уже заранее вызвал волнения в Европе, и спохватился Наркомюст: ведь четыре года судим, а уголовного кодекса нет, ни старого, ни нового. Наверно, и забота о кодексе не вовсе миновала Крыленко: надо было заранее все увязывать.

  Предстоявшие же церковные процессы были внутренние, прогрессивную Европу не интересовали, и можно было провернуть их без кодекса.

  Мы уже видели, что отделение церкви от государства понималось государством так, что сами храмы и все, что в них навешено, наставлено и нарисовано, отходят государству, а церкви остается лишь та церковь, что в ребрах, согласно Священному Писанию. И в 1918 году, когда политическая победа казалась уже одержанной, быстрее и легче, чем ожидалось, приступили к церковным конфискациям. Однако этот наскок вызвал слишком большое народное возмущение. В разгоравшуюся гражданскую войну неразумно было создавать еще внутренний фронт против верующих. Пришлось диалог коммунистов и христиан пока отложить.

  В конце же гражданской войны, как ее естественное последствие, разразился небывалый голод в Поволжье. Так как он не очень украшает венец победителей в этой войне, то о нем и буркают у нас не более, как по две строки. А голод этот был - до людоедства, до поедания родителями собственных детей - такой голод, какого не знала Русь и в Смутное Время (ибо тогда, как свидетельствуют историки, выстаивали по нескольку лет под снегом и льдом неразделанные хлебные зароды). Один фильм об этом голоде может быть переосветил бы все, что мы видели и все, что мы знаем о революции и гражданской войне. Но нет ни фильмов, ни романов, ни статистических исследований - это стараются забыть, это не красит. К тому ж и причину всякого голода мы привыкли сталкивать на кулаков, - а среди всеобщей смерти кто ж были кулаки? В.Г.Короленко в "Письмах к Луначарскому"Париж, 1922 и Самиздат, 1967 г.

   (вопреки обещанию последнего, никогда у нас не изданных) объясняет нам повальное выголаживание и обнищание страны: это - от падения всякой производительности (трудовые руки заняты оружием) и от падения крестьянского доверия и надежды хоть малую долю урожая оставить себе. Да когда-нибуль кто-нибудь подсчитает и те многомесячные многовагонные продовольственные поставки по Брестскому миру - из России, лишившейся языка протеста, и даже из областей будущего голода - в кайзеровскую Германию, довоевывающую на западе.

  Прямая и короткая причинная цепочка: потому поволжане ели своих детей, что невтерпеж нам было нянчиться с Учредительным Собранием.

  Но гениальность политика в том, чтоб извлечь успех и из народной беды. Это озарением приходит - ведь три шара ложаться в лузы одним ударом: пусть попы и накормят теперь Поволжье! ведь они - христиане, они - добренькие!

1) откажут - и весь голод переложим на них, и церковь разгромим;

2) согласятся - выметем храмы;

3) и во всех случаях пополним валютный запас.

  Да вероятно догадка была навеяна действиями самой церкви. Как показывает патриарх Тихон, еще в августе 1921 года, в начале года, церковь создала епархиальные и всероссийские комитеты для помощи голодающим, начали сбор денег. Но допустить прямую помощь от церкви и голодающему в рот значило подорвать диктатуру пролетариата. Комитеты запретили, а деньги отобрали в казну. Патриарх обращался за помощью и к папе Римскому и к архиепископу Кентерберийскому, - но и тут оборвали его, разъяснив, что вести переговоры с иностранцами уполномочена только советская власть. Да и не из чего раздувать тревогу: писали газеты, что власть имеет все средства справиться с голодом и сама.

  А на Поволжьи ели траву, подметки и грызли дверные косяки. И наконец в декабре 1921 года Помгол (государственный комитет помощи голодающим) предложил церкви: пожертвовать для голодающих церковные ценности - не все, но не имеющие богослужебного канонического употребления. Патриарх согласился, Помгол составил инструкцию: все пожертвования - только добровольно! 19 февраля 1922 года патриарх выпустил послание: разрешить приходским советам жертвовать предметы, не имеющие богослужебного значения.

  И так все опять могло распылиться в компромиссе, обволакивающем пролетарскую волю, как когда-то с Учредительным Собранием хотели, как во всех европейских говорильнях.

  Мысль - удар молнии! Мысль - декрет! Декрет ВЦИК 26 февраля: изъять из храмов все ценности - для голодающих!

  Патриарх написал Калинину - тот не ответил. Тогда 28 февраля патриарх издал новое, роковое послание: с точки зрения церкви подобный акт - святотатство, и мы не можем одобрить изъятия.

  Из полустолетнего далека легко теперь упрекнуть патриарха. Конечно, руководители христианской церкви не должны были отвлекаться мыслями: а нет ли у советской власти других ресурсов или кто довел Волгу до голода: не должны были держаться за эти ценности, совсем не в них предстояло возникнуть (если предстояло) новой крепости веры. Но и надо представить себе положение этого несчастного патриарха, избранного уже после Октября, короткие годы руководившего церковью только теснимой, гонимой, расстреливаемой - и доверенной ему на сохранение.

  И тут же в газетах началась беспроигрышная травля патриарха и высших церковных чинов, удушающих Поволжье костлявой рукой голода! И чем тверже упорствовал патриарх, тем слабей становилось его положение. В марте началось движение и среди духовенства - уступить ценности, войти в согласие с властью. Опасения, которые здесь оставались, выразил Калинину епископ Антонин Грановский, вошедший в ЦК Помгола: "верующие тревожаться, что церковные ценности могут пойти на иные, узкие и чуждые их сердцам цели". (Зная общие принципы Передового Учения, опятный читатель согласится что это

- очень вероятно. Ведь нужды Коминтерна и освобождающегося Востока не менее остры, чем поволжские.)

  Так же и петроградский митрополит Вениамин пребывал в бессомненном порыве: "это - Богово, и мы все отдадим сами". Но не надо изъятия, пусть это будет вольная жертва. Он тоже хотел контроля духовенства и верующих: сопровождать церковные ценности до того момента, как они превратятся в хлеб для голодающих. Он терзался, как при всем этом не преступить и осуждающей воли патриарха.

  В Петрограде как будто складывалось мирно. На заседании петроградского Помгола 5 марта 22 года создалась по рассказу свидетеля даже радужная обстановка. Вениамин огласил: "Православная церковь готова все отдеть на помощь голодающим" и только в насильственном изъятии видит святотатство. Но тогда изъятие и не понадобится! Председатель Петропомгола Канадчиков заверил, что это вызовет благожелательное отношение Советской власти к церкви. (Как бы не так!) В теплом порыве все встали. Митрополит сказал: "Самая главная тяжесть - рознь и вражда. Но будет время - сольются русские люди. Я сам во главе молящихся сниму ризы с Казанской Божьей матери, сладкими слезами оплачу их и отдам". Он благословил большевиков-членов Помгола, и те с непокрытыми головами провожали его до подъезда. "Петроградская правда" от 8,9 и 10 мартаСтатьи "Церковь и голод", "Как будут изъяты церковные ценности".

   подтверждает мирный и успешный исход переговоров, благожелательно пишет о митрополите. "В Смольном договорились, что церковные чаши, ризы в присутствии верующих будут перелиты в слитки".

  И опять же вымазывается какой-то компромисс! Ядовитые пары христианства отравляют революционную волю. Такое единение и такая сдача ценностей не нужны голодающим Повольжья! Сменяется бесхребетный состав Петропомгола, газеты взлаивают на "дурных пастырей" и "князей церкви", и разъясняется церковным представителям: не надо никаких ваших жертв! и никаких с вами переговоров! все принадлежит власти - и она возьмет, что считает нужным.

  И началось в Петрограде, как и всюду, приинудительное изъятие со столкновениями.

  Теперь были законные основания начать церковные процессы.Материалы взяты мною из "Очерков по истории церковной смуты" Анатолия Левитина. Ч. 1, Самиздат, 1962 и Записи допроса патриарха Тихона, том V Судебного дела.

  з) Московский церковный процесс (26 апреля-7 мая 1922 года), в Политехническом музее, Мосревтрибунал, председатель Бек, прокуроры Лунин и Лонгинов. 17 подсудимых, протоиереев и мирян, обвиненных в распространении патриаршего воззвания. Это обвинение - важней самой сдачи или несдачи ценностей. Протоиерей А.Н.Заозерский в СВОЕМ ХРАМЕ ВСЕ ЦЕННОСТИ СДАЛ, но в принципе отстаивает патриаршье воззвание, считая насильственное изъятие святотатством - и стал центральной фигурой процесса - и будет сейчас РАССТРЕЛЯН. (Что и доказывает: не голодающих важно накормить, а сломить в удобный час церковь.)

5 мая вызван в Трибунал свидетелем - патриарх Тихон. Хотя публика в зале

- уже подобранная, подсаженная (в этом 1922 не сильно отличается от 1937-го и 1968-го), но так еще въелась закваска Руси и так еще пленкой закваска Советов, что при входе патриарха поднимается принять его благословение больше половины присутствующих.

  Тихон берет на себя всю вину за составление и рассылку воззвания. Председатель старается допытаться: да не может этого быть! да неужели своею рукой - и все строчки? да вы, наверно, только подписали, а кто писал? а кто советчики? И потом: зачем вы в воззвании упоминаете о травле, которую газету ведут против вас? (Ведь травят вас, зачем же это слышать нам...) Что вы хотели выразить?

  Патриарх: - Это надо спросить у тех, кто травлю поднимал, с какой целью это поднимается?

Председатель: - Но ведь это ничего общего не имеет с религией!

Патриарх: - Это исторический характер имеет.

  Председатель: - Вы употребили выражение, что пока вы с Помголом вели переговоры - за спиною был выпущен декрет?

Тихон: - Да.

  Председатель: - Таким обрразом вы считаете, что Советская власть поступила неправильно?

  Сокрушительный аргумент! Еще миллионы раз нам его повторят в следовательских ночных кабинетах! И мы никогда не будем сметь так просто ответить, как

Патриарх: - Да.

  Председатель: - Законы, существующие в государстве, вы считаете для себя обязательными или нет?

  Патриарх: - Да, признаю, поскольку они не противоречат правилам благочестия.

(Все бы так отвечали! Другая была б наша история!)

  Идет переспрос о канонике. Патриарх поясняет: если церковь сама передает ценности - это не святотатство, а если отбирать помимо ее воли - святотатство. В воззвании не сказано, чтобы вовсе не сдавать, а только осуждается сдача против воли.

(Так тем нам интересней - против воли!)

  Изумлен председатель товарищ Бек: - Что же для вас в конце концов более важно - церковные каноны или точка зрения советского правительства?

(Ожидаемый ответ: - ...советского правительства.)

  - Хорошо, пусть святотатсво по канонам, - восклицает обвинитель, - но с точки зрения милосердия !!

  (Первый раз и за 50 лет последний вспоминает на трибунале это убогое милосердие...)

Проводится и филологический анализ. "Святотатство" от свято-тать.

  Обвинитель: - Значит, мы, представители советской власти - воры по святым вещам?

(Долгий шум в зале. Перерыв. Работа комендантских помощников.)

  Обвинитель: - Итак, вы представителей советской власти, ВЦИК, называете ворами?

Патриарх: - Я привожу только каноны.

  Далее обсуждается термин "кощунство". При изъятии из церкви Василия Кессарийского иконная риза не входила в ящик, и тогда ее топтали ногами. Но сам патриарх там не был?

  Обвинитель: - Откуда вы знаете? Назовите фамилию того священника, который вам это рассказывал! (= мы его сейчас посадим!)

Патриарх не называет.

Значит - ложь!

  Обвинитель наседает торжествующе: - Нет, кто эту гнусную клевету распространил?

  Председатель: - Назовите фамилии тех, кто топтал ризу ногами! (Они ведь при этом визитные карточки оставлялии.) Иначе Трибунал не может вам верить!

Патриарх не может назвать.

Председатель: - Значит, вы заявляете голословно!

  Еще остается доказать, что патриарх хотел свергнуть советскую власть. Вот как это доказывается: "агитация является попыткой подготовить настроение, чтобы в будущем подготовить и свержение".

Трибунал постановляет возбудить против патриарха уголовное дело.

  7 мая выносится приговор: из 17 подсудимых - 11 к расстрелу. (Расстреляют пятерых.)

Как говорил Крыленко, мы не шутки пришли шутить.

  Еще через неделю патриарх отстранен и арестован. (Но это еще не самый конец. Его пока отвозят в Донской монастырь и там будут содержать в строгом заточении, пока верующие привыкнут к его отсутствию. Помните, удивлялся не так давно Крыленко: а какая опасность грозит патриарху?.. Верно, когда подкрадется, не поможешь ни звоном, ни телефоном.)

  Еще через две недели арестовывается в Петрограде и митрополит Вениамин. Он не был высокий сановник церкви, ни даже - назначенным, как все митрополиты. Весною 1917 года - впервые со времен древнего Новгорода - избрали митрополита в Москве и в Петрограде. Общедоступный, кроткий, частый гость на заводах и фабриках, популярный в народе и низшем духовенстве, их голосами и был избран Вениамин. Не понимая времени, задачею своей он видел свободу церкви от политики, "ибо в прошлом она много от нее пострадала". Этого-то митрополита и вывела на

  и) Петроградский церковный процесс (9 июня-5 июля 1922 год) Обвиняемых (в сопротивлении сдаче церковных ценностей) было несколько десятков человек, в том числе - профессора богословия, церковного права, архимандриты, священники и миряне. Председателю трибунала Семенову - 25 лет отроду (по слухам - булочник). Главный обвинитель -член коллегии Наркомюста

П.А.Красиков - ровесник и красноярский, а потом эмигрантский приятель

Ленина, чью игру на скрипке Владимир Ильич так любил слушать.

  Еще на Невском и на повороте с Невского что ни день густо стоял народ, а при провозе митрополита многие опускались на колени и пели "Спаси, господи, люди твоя!" (Само собою, тут же, на улице, как и в здании суда, арестовывали слишком ретивых верующих.) В зале большая часть публики - красноармейцы, но и те всякий раз вставали при входе митрополита в белом клобуке. А обвинитель и трибунал называли его врагом народа (словечко уже было, заметим).

  От процесса к процессу сгущаясь, уже очень чувствовалось стесненное положение адвокатов. Крыленко ничего нам не рассказал о том, но тут рассказывает очевидец. Главу защитников Бобрищева-Пушкина самого посадить загремел угрозами Трибунал - и так это было уже в нравах времени, и так это было реально, что Бобрищев-Пушкин поспешил передать адвокату Гуровичу золотые часы и бумажник... А свидетеля профессора Егорова Трибунал и постановил тут же заключить под стражу за высказывания в пользу митрополита. Но оказалось, что Егоров к этому готов: с ним - толстый портфель, а в нем - еда, белье и даже одеяльце.

Читатель замечает, как суд постепенно приобретает знакомые нам формы.

  Митрополит Вениамин обвиняется в том, что злонамеренно вступил в соглашение с Советской властью и тем добился смягчения декрета об изъятии ценностей. Свое обращение к Помголу злонамеренно распространял в народе (Самиздат!). И действовал в согласии с мировой буржуазией.

  Священник Красницкий, один из главных живоцерковников и сотрудник ГПУ, свидетельствовал, что священники сговорились вызвать на почве голода восстание против советской власти.

  Были выслушаны свидетели только обвинения, а свидетели защиты не допущены к показаниям. (Ну, как похоже!.. Ну, все больше и больше...)

  Обвинитель Смирнов требовал "шестнадцать голов". Обвинитель Красиков воскликнул: "Вся православная церковь - контрреволюционная организация. Собственно следовало бы посадить в тюрьму всю Церковь!"

  (Программа очень реальная, она вскоре почти удалась. И хорошая база для ДИАЛОГА.)

  Пользуемся редким случаем привести несколько сохранившихся фраз адвоката (С.Я.Гуровича), защитника митрополита:

  - "Доказательств виновности нет, фактов нет, нет и обвинения... Что скажет история? (Ох, напугал! Да забудет и ничего не скажет!) Изъятие церковных ценностей в Петрограде прошло с полным спокойствием, но петроградское духовенство - на скамье подсудимых, и чьи-то руки подталкивают их к смерти. Основной принцип, подчеркиваемый вами - польза советской власти. Но не забывайте, что на крови мучеников растет церковь. (А у нас не вырастет!)... Больше нечего сказать, но и трудно расстаться со словом. Пока длятся прения - подсудимые живы. Кончатся прения - кончиится жизнь..."

  Трибунал приговорил к смерти десятерых. Этой смерти они прождали больше месяца, до конца процесса эсеров (как если б готовили их расстреливать вместе с эсерами). После того ВЦИК шестерых помиловал, а четверо (митрополит Вениамин; архимандрит Сергий, бывший член Государственной Думы; профессор права Ю.П.Новицкий; и присяжный поверенный Ковшаров) расстреляны в ночь с 12 на 13 августа.

  Мы очень просим чиитателя не забывать о принципе провинциальной множественности. Там, где было два церковных процесса, там было их 22.

* * *

  К процессу эсеров очень торопились с уголовным кодексом: пора было уложить гранитные глыбы Закона! 12 мая, как договорились, открылась сессия ВЦИК, а с проектом кодекса все еще не успевали - и он только подан был в Горки Владимиру Ильичу на просмотр. Шесть статей кодекса предусматривали своим высшим пределом расстрел. Это не было удовлетворительно. 15 мая на полях проекта Ильич добавил еще шесть статей, по которым также необходим расстрел (в том числе - по ст.69: пропаганда и агитация... в частности - призыв к пассивному противодействию правительству, к массовому невыполнению воинской или налоговой повинности.)То есть как Выборгское воззвание, за что царское правительство врезало по три месяца тюрьмы.

   И еще один случай расстрела: за неразрешенное возвращение из-за границы (ну, как все социалисты то и дело шныряли прежде). И еще одну кару, равную расстрелу: высылку за границу. (Предвидел Владимир Ильич то недалекое время, когда отбою не будет от рвущихся к нам из Европы, но выехать от нас на Запад никого нельзя будет понудить добровольно.) Гавный вывод Ильич так пояснил наркому юстиции:

  "Товарищ Курский! По-моему надо расширить применение расстрела... (с заменой высылкой за границу) ко всем видам деятельности меньшевиков, эсеров и т.п.; найти формулировку, ставящую эти деяния в связь с международной буржуазией" (курсив и разрядка Ленина).Ленин, Собр.соч. 5 изд., том 45, стр. 189.

  Расширить применение расстрела! - чего тут не понять? (Много ли высылали?) Террор - это средство убеждения,Ленин, Собр.соч. 5 изд. том 39, стр. 404-405.

кажется ясно!

  А Курский все же не допонял. Он вот чего, наверно, не дотягивал: как эту формулировку составить, как эту самую связь запетлять. И на другой день он приезжал к председателю СНК за разъяснениями. Эта беседа нам не известна. Но в догонку, 17 мая, Ленин посла из Горок второе письмо:

  "Т. Курский! В дополнение к нашей беседе посылаю вам набросок дополнительного параграфа Уголовного кодекса... Основная мысль, надеюсь ясна, несмотря на все недостатки черняка: открыто выставить принципиальное и политически правдивое (а не только юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора, его необходимость, его пределы.

  Суд должен не устранить террор; обещать это было бы самообманом или обманом, а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас. Формулировать надо как можно шире, ибо только революционное правосознание и революционная совесть поставят условия применения на деле, более или менее широкого.

С коммунистическим приветом

Ленин"Ленин, Собр.соч. 5 изд. том 45, стр. 190.

  Комментировать этот важный документ мы не беремся. Над ним уместны тишина и размышление.

  Документ тем особенно важен, что он - из последних земных распоряжений еще не охваченного болезнью Ленина, важная часть его политического завещаниия. Через 9 дней после этого письма его постигает первый удар, от которого лишь неполно и ненадолго он оправится в осенние месяцы 1922 года. Быть может и написаны оба письма Курскому в том же светлом беломраморном будуаре-кабинетике, угловом 2-го этажа, где уже стояло и ждало будущее смертное ложе вождя.

  А дальше прикладывается тот самый черняк, два варианта дополнительного параграфа, из которого через несколько лет вырастает и 58-4 и вся наша матушка 58-я Статья. Читаешь и восхищаешься: вот оно что значит формулировать как можно шире! вот оно что значит применения более широкого! Читаешь и вспоминаешь, как широко хватала родимая...

  "... пропаганда или агитация, или участие в организации, или содействие (объективно содействующие или способные содействовать)... организациям или лицам, деятельность которых имеет характер..."

  Да дайте мне сюда Блаженного Августина, я его сейчас же в эту статью вгоню!

  Все было, как надо, внесено, перепечатано, расстрелы расширены - и сессия ВЦИК в 20-х числах мая приняла и постановила ввести Уголовный Кодекс в действие с 1 июня 1922 года.

И теперь на законнейшем основании начался двухмесячный

  к) Процесс эсеров (8 июня - 7 августа 1922 года). Верховный Трибунал. Обычный председатель т. Карклин (хорошая фамилия для судей!) был для этого ответственного процесса, за которым следил весь социалистический мир, заменен оборотистым Георгием Пятаковым. (Любит насмехаться запасливая судьба! - но ведь и время оставляет нам подумать! 15 лет оставила Пятакову...) Адвокатов не было - подсудимые, видные эсеры, защищали себя сами. Пятаков держался резко, мешал подсудимым высказываться.

  Если бы мы с читателем не были уже достаточно подкованы, что главное во всяком судебном процессе не обвинение, не так называемая "вина", а - целесообразность, - може быть мы бы не сразу распахнувшеюся душой приняли бы этот процесс. Но целесообразность срабатывает без осечки: в отличие от меньшевиков эсеры были сочтены еще опасными, еще нерассеянными, недобитыми

- и для крепости новосозданной диктатуры (пролетариата) целесообразно было их добить.

  А не зная этого принципа можно ошибочно воспринять весь процесс как партийную месть.

  Над обвинениями, высказанными в этом суде, невольно задумываешься, перенося их на долгую, протяжную и все тянущуюся историю государств. За исключением считанных парламентских демократий в считанные десятилетия вся история государств есть история переворотов и захватов власти. И тот, кто успевает сделать переворот проворней и прочней, от этой самой минуты осеняется светлыми ризами Юстиции, и каждый прошлый и будущий шаг его - законен и отдан одам, а каждый прошлый и будущий шаг его неудачливых врагов

- преступен, подлежит суду и законной казни.

  Всего неделю назад принят уголовный кодекс - но вот уже пятилетнюю прожитую послереволюционную историю трамбуют в него. И двадцать, и десять, и пять лет назад эсеры были - соседняя по свержению царизма революционная партия, взявшая на себя (благодаря особенностям своей тактики террора) главную тяжесть каторги, почти не доставшейся большевикам.

  А теперь вот первое обвинение против них: эсеры - инициаторы Гражданской войны! Да, ее начали они, это - они начали! Они обвиняются, что в дни Октябрьского переворота вооруженно воспротивились ему. Когда Временное правительство, ими поддерживаемое и отчасти ими составленное, было законно сметено пулеметным огнем матросов, - эсеры совершенно незаконно пытались его отстоятьДругое дело - очень вяло пытались, тут же и колебались, тут же и отрекались. Но вина их от этого не меньше.

   и даже на выстрелы отвечали выстрелами, и даже подняли юнкеров, состоявших у того, свергаемого правительства на военной службе.

  Разбитые оружейно, они не покаялись и политически. Они не стали на колени перед СНК, объявившим себя правительством. Они продолжали упорствовать, что единственно законным было предыдущее правительство. Они не признали тут же краха своей двадцатилетней политической линии,А крах-то конечно был, хотя выяснился не враз.

   но попросили их помиловать, распустить, перестать считать партией.На тех же основаниях незаконны и все местные и окраинные правительства - Архангельское, Самарское, Уфимское или Омское, Украинское, Кубанское, Уральское или Закавказские поскольку они объявили себя парвительствами уже после того, как объявил себя Совнарком.

  А вот и второе обвинение: они углубили пропасть Гражданской войны тем, что 5 и 6 января 1918 года выступили как демонстранты и тем самым как бунтовщики против законной власти Рабоче-Крестьянского правительства: они поддерживали свое незаконное (избранное всеобщим свободным равным тайным и прямым голосованием) Учредительное Собрание против матросов и красногвардейцев, законно разгоняющих и то Собрание и тех демонстрантов. (А к чему доброму могли бы повести спокойные заседания Учредительного Собрания? - только к пожару трехлетней Гражданской войны. Потому-то и началась Гражданская война, что не все жители одновременно и послушно подчинились законным декретам Совнаркома).

  Обвинение третье: они не признали Брестского мира - того законного и спасительного Брестского мира, который не отрубал у России головы, а только часть туловища. Тем самым, устанавливает обвинительное заключение, налицо "все признаки государственной измены и преступных действий, направленных к вовлечению страны в войну".

Государственная измена! - она тоже перевертушка, ее как поставишь...

  Отсюда же вытекает и тяжкое четвертое обвинение: летом и осенью 1918 года, когда кайзеровская Германия достаивала свои последние месяцы и недели против союзников, а Советское правительство, верное Брестскому договору, поддерживало Германию в этой тяжелой борьбе поездными составами продовольствия и ежемесячными золотыми уплатами - эсеры предательски готовились (даже не готовились, а по своей манере больше обсуждали : а что если бы...) взорвать путь перед одним таким поездом и оставить золото на родине - то есть они "готовились к преступному разрушению нашего народного достояния - железных дорог".

  (Тогда еще не стыдились и не скрывали, что - да, вывозилось русское золото в будущюю империю Гитлера, и не навенуло Крыленке с его двумя факультетами, историческим и юридическим, и из помощников никто не подшепнул, что если рельсы стальные - народное достояние, то может быть и золотые слитки?..)

  Из четвертого обвинения неумолимо вытягивается пятое: технические средства для такого взрыва эсеры намеревались приобрести на деньги, полученные у союзных представителей (чтобы не отдавать золото Вильгельму, они хотели взять деньги у Антанты) - а это уже крайний предел предательства! (На всякий случай бормотнул Крыленко, что и со штабом Людендорфа эсеры были связаны, но не в тот огород перелетал камень, и покинули.)

  Отсюда уже совсем недалеко до обвинения шестого: эсеры в 1918 году были шпионами Антанты! Вчера революционеры - сегодня шпионы! - тогда это, наверно, звучало взрывно. С тех-то пор за много процессов набило оскомину до мордоворота.

  Ну, и седьмое, десятое - это сотрудничество с Савинковым, или Филоненко, или кадетами, или "Союзом Возрождения" (еще был ли он...), и даже белоподкладчиками или даже белогвардейцами.

  Вот эта цепь обвинений хорошо протянута прокурором.Вернули ему эту кличку.

   Кабинетным ли высиживанием или внезапным озарением за кафедрою он находит здесь ту сердечно-сострадательную, обвинительно-дружескую ноту, на которой в последующих процессах будет вытягивать все увереннее и гуще, и которая в 37-м году даст ошеломляющих успех. Нота эта - найти единство между судящими и судимыми - и против всего остального мира. Мелодия эта играется на самой любимой струне подсудимого. С обвинительной кафедры эсерам говорят: ведь мы же с вами - революционеры! (Мы! Вы и мы - это мы!) И как же вы могли так пасть, чтоб объединиться с кадетами? (да наверно сердце ваше разрывается!) с офицерами? Учить белоподкладочников вашей разработанной блестящей технике конспираии?

  Нет у нас ответов подсудимых. Указал ли кто-нибудь из них на особый характер октябрьского переворота: объявить войну всем партиям сразу и тут же запретить им объединяться между собой ("тебя не гребут - не подмахивают")? Но ощущение почему-то такое, что потупились иные подсудимые, и действительно разнялось у кого-то сердце: ну, как они могли так низко пасть? Ведь это сочувствие прокурора в светлом зале - оно очень пробирает узника, привезенного из темной камеры.

  И еще такую, такую логическую тропочку находит Крыленко (очень она пригодится Вышинскому против Каменева и Бухарина): входя с буржуазией в союзы, вы принимали от нее денежную помощь. Сперва вы брали надело, только надело, ни в коем случае не для партийных целей - а где грань? Кто это разделит? Ведь дело - тоже партийная цель? Итак, вы докатились: вас, партию социалистов-революционеров, содержит буржуазия?! Да где же ваша революционная гордость?

  Набралась обвинений мера полная и с присыпочкой - и уж мог бы Трибунал уходить на совещание, отклепывать каждому заслуженную казнь, - да вот ведь неурядица:

- все, в чем здесь обвинена партия эсеров, - относится к 1919 году;

  - с тех пор, 27 февраля 1919 года, исключительно для эсеров была издана амнистия, прощающая им всю прошлую борьбу против большевиков, если только они не будут впредь;

- И ОНИ С ТЕХ ПОР НЕ БОРОЛИСЬ!

- и на дворе 1922 год!

И как же выйти из положения?

  Думано было об этом. Когда социалистический Интернационал просил советское правительство остановиться, не судить своих социалистических собратьев, - думано.

  Действительно, в начале 1919 года, в виду угрозы Колчака и Деникина, эсеры сняли задачу восстания и с тех пор не ведут вооруженной борьбы против большевиков. (И даже самарские эсеры открыли коммунистическим братьям кусок колчаковского фронта, из-за чего и амнистия-то пошла.) И даже тут на процессе, подсудимый Гендельман, член ЦК, сказал: "Дайте нам возможность пользоваться всей гаммой так называемых гражданских свобод - и мы не будем нарушать законов". (Дайте им, да еще "всей гаммой"! Вот краснобаи!..)

  Мало того, что они не ведут борьбы - они признали власть Советов! (то есть, отреклись от своего бывшего Временного, да и от Учредительного тоже). И только просят произвести перевыборы этих советов со свободной агитацией партий.

  Слышите? слышите? Вот оно! Вот оно где прорвалось враждебное буржуазное звериное рыло! Да нешто можно? Да ведь серьезный момент! Да ведь окружены врагами! (И через двадцать, и через пятьдесят, и через сто лет так будет.) А вам - свободную агитацию партий, сукины дети?!

  Люди политически трезвые, говорит Крыленко, могли в ответ только рассмеяться, только плечами пожать. Справедливо было решено: "немедленно всеми мерами государственной репрессии пресечь этим группам возможность агитировать против власти".Крыленко, стр. 183.

   А именно: в ответ на отказ эсеров от вооруженной борьбы и на мирные их предложения - ВЕСЬ ЦК ЭСЕРОВ (кого ухватили) ПОСАДИЛИ В ТЮРЬМУ!

Вот это по-нашему!

  Но держа их (не три ли уже года?) в тюрьме, - надо было судить, что ли. А в чем обвинять? "Этот период не является в такой мере обследованным судебным следствием" - сетует наш прокурор.

  Впрочем, одно-то обвинение было верное: в том же феврале 19 года эсеры вынесли резолюцию (но не проводили в жизнь, - однако по новому уголовному кодексу это все равно): тайно агитировать в Красной армии, чтобы красноармейцы отказывались участвовать в карательных экспедициях против крестьян.

  Это было низкое коварное предательство революции! - отговаривать от карательных экспедиций.

  Еще можно было обвинить их во всем том, что говорила, писала, и делала (больше говорила и писала) так называемая "Заграничная делегация ЦК" эсеров

- те главные эсеры, которые унесли ноги в Европу.

  Но этого всего было маловато. И вот что было удумано: многие из сидящих здесь подсудимых не подлежали бы обвинению в данном процессе, если бы не обвинения их в организации террористических актов!".. Когда, мол, издавалась амнистия 1919 года, "никому из деятелей советской юстиции не приходило в голову", что эсеры организовали еще и террор против деятелей советского государства! (Ну, кому, в самом деле, в голову могло придти, чтобы: эсеры - и вдруг террор? Да приди в голову - пришлось бы заодно и амнистировать! Или не принимать дыры в колчаковском фронте. Это просто счастье, что тогда - в голову не приходило. Лишь когда понадобилось - тогда пришло.) А теперь это обвинение не амнистировано (ведь амнистирована только борьба) - и вот Крыленко предъявляет его!

А сколько, наверно, раскрылось! Сколько раскрылось!

  Да прежде всего: что сказали вождиА чего эти говоруны не высказали за жизнь!.. еще в первые дни после Октябрьского переворота? Чернов (на 4-м съезде с-р): что партия все свои силы "противопоставит всякому покушению на права народа, как она это делала" при царизме. (А все помнят, как она делала.) Гоц: "Если Смольные самодержцы посягнут и на [Учр. Собр.]... партия с-р вспомнит о своей старой испытанной тактике".

Может быть и вспомнила, да не решилась. А судить уже как будто и можно.

  "В этой области исследования", - жалуется Крыленко, - из-за конспирации "свидетельских показаний... будет мало". "Этим до чрезвычайности затруднена моя задача... В этой области [то есть террора] приходится в некоторых моментах бродить в потемках".Стр. 236. (а язычек-то!)

  Задача Крыленки тем затруднена, что террор против Советской власти обсуждался на ЦК с-р в 1918 году и был отвергнут. И теперь, спустя годы, надо доказать, что эсеры сами себя обманывали.

  Эсеры тогда говорили: не раньше, чем большевики перейдут к казням социалистов. Или в 1920-м: если большевики посягнут на жизнь заложников-эсеров, то партия возьмется за оружие.А других заложников пусть хоть и добивают...

  Так вот: почему с оговорками? Почему не абсолютно отказались? Да как смели думать взяться за оружие! "Почему не было высказываний абсолютно отрицательного характера?" (Товарищ Крыленко, а может террор - их "вторая натура"?)

  Никакого террора партия не проводила, это ясно даже из обвинительной речи Крыленки. Но натягиваются такие факты: в голове одного подсудимого был проэкт взорвать паровоз совнаркомовского поезда при переезде в Москву - значит, ЦК виноват в терроре. А исполнительница Иванова с ОДНОЙ пироксилиновой шашкой дежурила одну ночь близ станции - значит, покушение на поезд Троцкого и значит, ЦК виноват в терроре. Или: член ЦК Донской предупредил Ф.Каплан, что она будет исключена из партии, если выстрелит в Ленина. Так - мало! Почему не- категорически запретили? (Или может быть: почему не донесли на нее в ЧК?)

  Только то и нащипал Крыленко с мертвого петуха, что эсеры не приняли мер по прекращению индивидуальных террористических актов своих безработных томящихся боевиков. Вот и весь их террор. (Да и те боевики не сделали ничего. Двое из них, Коноплева и Семенов с подозрительной готовностью обогатили в 1922 году своими добровольными показаниями ГПУ и теперь Трибунал, но не лепятся их показания к эсеровскому ЦК - и вдруг так же необъяснимо этих заядлых террористов полностью освобождают.)

  Все показания таковы, что их надо подкреплять подпорками. Об одном свидетеле Крыленко разъясняет так: "если бы человек хотел бы вообще выдумывать, то вряд ли этот человек выдумал бы так, чтобы случайно попасть как раз в точку".Крыленко, стр. 251.

   (Очень сильно! Это можно сказать обо всяком подделанном показании.) Или (о Донском): неужели "заподозреть в нем сугубую проницательность - показать то, что нужно обвинению?" О Коноплевой наоборот: достоверность ее показания именно в том, что она не все показывает то, что необходимо обвинению. (Но достаточно для расстрела подсудимых.) "Если мы поставим вопрос, что Коноплева выдумывает все это... то ясно: выдумывать так выдумывать (он знает! - А.С.), уличать так уличать"Стр. 253. - а она вишь не до конца. А если и так: "Подводить Коноплеву ни с того ни с сего под расстрел - едва ли Ефимову было нужно".Стр. 258.

   Опять правильно, опять сильно. Или еще сильней: "Могла ли произойти эта встреча? Такая возможность не исключена". Не исключена? - значит, была! Катай-валяй!

  Потом - "подрывная группа". Долго о ней толкуют, вдруг: "распущена за бездеятельностью". Так что ж уши забиваете? Было несколько денежных экспроприаций из советских учреждений (оборачиваться-то не на что эсерам, квартиры снимать, из города в город ездить). Но раньше это были изящные благородные эксы, так выражались все революционеры. А теперь перед советским судом? - "грабеж и укрывательство краденого".

  В обвинительных материалах процесса освещается мутным желтым немигающим фонарем закона вся неуверенная, заколебленная, запетлившаяся история этой пафосно-говорливой, а по сути растерявшейся беспомощной и даже бездеятельной партии, никогда не возглавленной достойно. И каждое ее решение или нерешение, и каждое ее метание, порыв или отступление - теперь обращаются и вменяются ей только в вину, в вину, в вину.

  И если в сентябре 1921 года, за 10 месяцев до процесса, уже сидя в Бутырках, арестованный ЦК писал новоизбранному ЦК, что не на всякое свержение большевистской диктатуры он согласен, а только - через сплочение трудящихся масс и агитационную работу, (то есть, и сидя в тюрьме, не согласен он освободиться ни террором, ни заговором!) так и это выворачивается им в первейшую вину: ага, значит, на свержение согласны!

  Ну, а если все-таки в свержении не виновны, в терроре не виновны, экспроприаций почти нет, за все остальное давно прощены? Наш любимый прокурор вытягивает заветный запасец: "В крайнем случае недонесение есть состав преступления, который по отношению ко всем без исключения подсудимым имеет место и должен считаться установленным".Крыленко, стр. 35.

  Партия эсеров уже в том виновна, что НЕ ДОНЕСЛА НА СЕБЯ! Вот это без промаха! Это - открытие юридической мысли в новом кодексе, это - мощеная дорога, по которой покатят и покатят в Сибирь благодарных потомков.

  Да и просто, в сердцах выпаливает Крыленко, - "ожесточенные вечные противники" - вот кто такие подсудимые! А тогда и без процесса ясно, что с ними надо делать.

  Кодекс так еще нов, что даже главные контрреволюционные статьи Крыленко не успел запомнить по номерам - но как он сечет этими номерами! как глубокомысленно приводит и истолковывает их! - будто десятилетиями только на тех статьях и качается нож гильотины. И вот что особенно ново и важно: различения методов и средств, которые проводил старый царский кодекс, у нас нет! Ни на квалификацию обвинения, ни на карательную санкцию они не влияют! Для нас намерение или действие - все равно! Вот была вынесена резолюция - за нее и судим. А там "проводилась она или не проводилась - это никакого существенного значения не имеет".Стр. 185.

   Жене ли в постели шептал, что хорошо бы свергнуть советскую власть, или агитировал на выборах, или бомбы бросал - все едино! Наказание - одинаково!!!

  Как у провидчивого художника из нескольких резких угольных черт вдруг восстает желанный портрет - так и нам все больше выступает в набросках 1922 года - вся панорама 37-го, 45-го, 49-го.

  Но - нет, еще не то! Еще не то - ПОВЕДЕНИЕ ПОДСУДИМЫХ. Они еще - не подученные бараны, они еще - люди! Мало, очень мало сказано нам, а понять можно. Иногда Крыленко по оплошности приводит их слова, произнесенные уже здесь, на суде. Вот подсудимый Берг "обвинял большевиков в жертвах 5 января" (расстрел демонстрантов в защиту Учредительного собрания). А вот и прямехонько, Либеров: "я признаю себя виновным в том, что в 1918 году я недостаточно работал для свержения власти большевиков".Крыленко, стр. 103.

   И Евгения Ратнер о том же, и опять Берг: "считаю себя виновным перед рабочей Россией в том, что не смог со всей силой бороться с так называемой рабоче-крестьянской властью, но я надеюсь, что мое время еще не ушло". (Ушло, голубчик, ушло.)

Есть тут и старая страсть к звучанию фразы - но есть же и твердость!

  Аргументирует прокурор: обвиняемые опасны для Советской России, ибо считают благом все, что делали. "Быть может некоторые из подсудимых находят свое утешение в том, что когда-нибудь летописец будет о них или об их поведении на суде отзываться с похвалой".

  И постановление ВЦИК уже после суда: они "на самом процессе оставили за собой право продолжать" прежнюю деятельность.

  А подсудимый Гендельман-Грабовский (сам юрист) выделился на суде спорами с Крыленко о подтасовке свидетельских показаний, об "особых методах обращения со свидетелями до процесса" - читай: о явности обработки их в ГПУ. (Это уже все есть! все есть! - немного осталось дожать до идеала.) Оказывается: предварительное следствие велось под наблюдением прокурора (Крыленки же) и при этом сознательно сглаживались отдельные несогласованности в показаниях. Есть показания, впервые заявленные только перед Трибуналом.

  Ну что ж, ну есть шероховатости. Ну, недоработки есть. Но в конце концов "нам надлежит с совершенной ясностью и хладнокровностью сказать... занимает нас не вопрос о том, как суд истории будет оценивать творимое нами дело".Стр. 325.

А шероховатости - учтем, исправим.

  А пока, выворачиваясь, Крыленко - должно быть, первый и последний раз в советской юриспруденции - вспоминает о дознании! о первичном дознании, еще до следствия! И вот как это у него ловко выкладывается: то, что было без наблюдения прокурора и вы считали следствием - то было дознание. А то, что вы считаете переследствием под оком прокурора, когда увязываются концы и заворачиваются болты - так это и есть следствие! Хаотические "материалы органов дознания, не проверенные следствием, имеют гораздо меньшую судебную доказательную ценность, чем материалы следствия",Стр. 238.

когда направляют его умело.

Ловок, в ступе не утолчешь.

  По-деловому говоря, обидно Крыленке полгода к этому процессу готовиться, да два месяца на нем гавкаться, да часиков пятнадцать вытягивать свою обвинительную речь, тогда как все эти подсудимые "не раз и не два были в руках чрезвычайных органов в такие момент, когда эти органы имели чрезвычайные полномочия; но благодаря тем или иным обстоятельствам им удалось уцелеть"Крыленко, стр 322.

- и вот теперь на Крыленке работа - тянуть их на законный расстрел. Конечно, "приговор должен быть один - расстрел всех до одного!"Стр. 326.

   Но, великодушно оговаривается Крыленко, поскольку дело все-таки у мира на виду, сказанное прокурором "не является указанием для суда", которое бы тот был "обязан непосредственно принять к сведению или исполнению".Стр.

319.

И хорош же тот суд, которому это надо объяснять!..

  И Трибунал в своем приговоре проявляет дерзость: он изрекает расстрел действительно не "всем до одного", а только четырнадцати человекам. Остальным - тюрьмы, лагеря, да еще на дополнительную сотню человек "выделяется дело производством".

  И - помните, помните, читатель: на Верховный Трибунал "смотрят все остальные суды Республики, [он] дает им руководящие указания"Стр. 407. , приговор Верхтриба используется "в качестве указующей директивы".Стр. 409.

Сколько еще по провинции закатают - это уж вы смекайте сами.

  А пожалуй всего этого процесса стоит кассация Президиума ВЦИК: утвердить расстрельный приговор, но исполнением приостановить. И дальнейшая судьба осужденных будет зависеть от поведения эсеров, оставшихся на свободе (очевидно - и заграничных). Если будут против нас - хлопнем этих.

  На полях России уже жали второй мирный урожай. Нигде, кроме дворов ЧК, уже не стреляли (в Ярославле - Перхурова, в Петрограде - митрополита Вениамина. И присно, и присно, и присно). Под лазурным небом, синими водами плыли за границу наши первые дипломаты и журналисты. Центральный Исполнительный Комитет Рабочих и Крестьянских депутатов оставлял за пазухой вечных заложников.

  Члены правящей партии прочли шестьдесят номеров "Правды" о процессе (они все читали газеты) - и все говорили ДА, ДА, ДА. Никто не вымолвил НЕТ.

  И чему они потом удивлялись в 37-м? На что жаловались?.. Разве не были заложены все основы бессудия - сперва внесудебной расправой ЧК, потом вот этими ранними процессами и этим юным Кодексом? Развве 1937-й не был тоже ЦЕЛЕСООБРАЗЕН (сообразен целям Сталина, а может быть и Истории)?

Пророчески же сорвалось у Крыленки, что не прошлое они судят, а будущее.

Лихо косою только первый взмах сделать.

* * *

  Около 20 августа 1924 года перешел советскую границу Борис Викторович Савинков. Он тут же был арестован и отвезен на Лубянку.Об этом возвращении много плелось догадок. Но вот недавно некий Ардаматский (явно связанный с архивами и лицами КГБ) напечатал с дутыми побрякушками претенциозной литературы, повидимому историю, близкую к истине (журнал "Нева", 1967, No

11). Склонив к предательству одних агентов Савинкова и одурачив других, ГПУ через них закинуло верный крючок: здесь, в России, томится большая подпольная организация, но нет достойного руководителя! Не придумать было крючка зацепистей! Да и не могла смятенная жизнь Савинкова тихо окончиться в Ницце. Он не мог не попытать еще одной схватки, не вернуться сам в Россию на погибель.

  Следствие состояло из одного допроса - только добровольные показания и оценка деятельности. 23 августа уже было вручено обвинительное заключение. (Скорость невероятная, но это произвело эффект. Кто-то верно рассчитал: вымучивать из Савинкова жалкие ложные показания - только бы разрушило картину достоверности.)

  В обвинительном заключении, уже отработанною выворотной терминологией, в чем только Савинков не обвинялся: и "последовательный враг беднейшего крестьянства"; и "помогал российской буржуазии осуществлять империалистические стремления" (то есть был за продолжение войны с Германией); и "сносился с представителями союзного командования" (это когда был управляющим военного министерства!); и "провокационно входил в солдатские комитеты" (то есть, избирался солдатскими ддепутатами); и уж вовсе курам насмех - имел "монархические симпатии".

  Но это все - старое. А были и новые - дежурные обвинения всех будущих процессов: деньги от империалистов; шпионаж для Польши (Японию пропустили!..) и - цианистым калием хотел перетравить Красную армию (но ни одного красноармейца не отравил).

  26 августа начался процесс. Председателем был Ульрих (впервые его встречаем), а обвинителя не было вовсе, как и защиты.

  Савинков мало и лениво защищался, почти не спорил об уликах. Он - лирически этот процесс понимал: это была его последняя встреча с Россией и последняя возможность объясниться вслух. Покаяться. (Не в этих вмененных грехах - но в других.)

  (И очень сюда пришлась, смущала подсудимого эта мелодия: ведь мы же с вами - русские!.. вы и мы - это мы! Вы любите Россию, несомненно, мы уважаем вашу любовь, - а разве не любим мы? Да разве мы сейчас и не есть крепость и слава России? А вы хотели против нас бороться? Покайтесь!..

  Но чуднее всего был приговор: "применение высшей меры наказания не вызывается интересами охранения революционного правопорядка и, полагая, что мотивы мести не могут руководить правосознанием пролетарских масс" - заменить расстрел десятью годами лишения свободы.

  Это - сенсационно было, это много тогда смутило умов: помягчение? перерождение? Ульрих в "Правде" даже объяснялся и извинялся, почему Савинкова помиловали. Ну, да ведь за 7 лет какая ж и крепкая стала Советская власть! - неужели она боится какого-то Савинкова! (Вот на 20-м году послабеет, уж там не взыщите, будем сотнями тысяч стрелять.)

  Так после первой загадки возвращения был бы второю загадкою несмертный этот приговор, если бы в мае 1925 года не покрыт был третьею загадкой: Савинков в мрачном настроении выбросился из неогражденного окна во внутренний двор Лубянки, и гепеушники, ангелы-хранители, просто не управились подхватить и спасти его крупное тяжелое тело. Однако оправдательный документ на всякий случай (чтобы не было неприятностей по службе) Савинков им оставил, разумно и связно объяснил, зачем покончил с собой - и так верно, и так в духе и слоге Савинкова письмо было составлено, что даже сын умершего Лев Борисович вполне верил и всем подтверждал в Париже, что никто не мог написать этого письма, кроме отца, что кончил с собою отец в сознании политического банкротства.И мы-то, мы, дурачье, лубянские поздние арестанты, доверчиво попугайничали, что железные сетки над лубянскими лестничными пролетами натянуты с тех пор, как бросился тут Савинков. Так покоряемся красивой легенде, что забываем: ведь опыт же тюремщиков международен! Ведь сетки также в американских тюрьмах были уже в начале века - а как же советской технике отставать?

  В 1937 году, умирая в колымском лагере, бывший чекист Артур Прюбель рассказал кому-то из окружающих, что он был в числе тех четырех, кто выбросили Савинкова из окна пятого этажа в лубянский двор! (И это не противоречит нынешнему повествованию Ардаматского: этот низкий подоконник, почти как у двери балконной, а не окна, - выбрали комнату! Только у Ардаматского ангелы зазевались, а по Прюбелю - кинулись дружно.)

  Так вторая загадка - необычайно милостивого приговора, развязывается грубой третьей.

Слух этот глух, но меня достиг, а я передал его в 1967 году

М.Н.Якубовичу, и тот с сохранившейся еще молодой оживленностью, с заблескивающими глазами воскликнул: "Верю! Сходится! А я-то Блюмкину не верил, думал, что хвастает". Разъяснилось: в конце 20-х годов под глубоким секретом рассказывал Якубовичу Блюмкин, что это он написал так называемое предсмертное письмо Савинкова, по заданию ГПУ. Оказывается, когда Савинков был в заключении, Блюмкин был постоянно допущенное к нему в камеру лицо - он "развлекал" его вечерами. (Почуял ли Савинков, что это смерть к нему зачастила - вкрадчивая, дружественная смерть, от которой никак не угадаешь формы гибели?) Это и помогло Блюмкину войти в манеру речи и мысли Савинкова, в круг его последних мыслей.

  Спросят: а зачем из окна? А не проще ли было отравить? Наверно, кому-нибудь останки показывали или предполагали показать.

  Где, как не здесь, досказать и судьбу Блюмкина, в своем чекистском всемогуществе когда-то бесстрашно осаженного Мандельштамом. Эренбург начал о Блюмкине - и вдруг застыдился и покинул. А рассказать есть что. После разгрома левых эсеров в 1918 году убийца Мирбаха не только не был наказан, не только не разделил участи всех левых эсеров, но был Дзержинским прибережен (как хотел он и Косырева прибереч), внешне обращен в большевизм. Его держали видимо для ответственных мокрых дел. Как-то, на рубеже 30-х годов, он ездил в Париж тайно убить Баженова (сбежавшего сотрудника секретариата Сталина) - и успешно сбросил того с поезда ночью. Однако, дух авантюризма или восхощения Троцким завели Блюмкина на Принцевы острова: спросить у законоучителя, не будет ли поручения в СССР? Троцкий дал пакет для Радека. Блюмкин привез, передал, и вся его поездка к Троцкому осталась бы в тайне, если бы сверкающий Радек уже тогда не был стукачом. Радек завалил Блюмкина, и тот поглощен был пастью чудовища, которого сам выкармливал из рук еще первым кровавым молочком.

А все главные знаменитые процессы - все равно впереди...

Глава 10 ЗАКОН СОЗРЕЛ

Но где же эти толпы, в безумии лезущие на нашу пограничную колючую проволоку с Запада, а мы бы их расстреливали по статье 71 УК за самовольное возвращение в РСФСР? Вопреки научному предвидению не было этих толп, и втуне осталась статья, продиктованная Курскому. Единственный на всю Россию такой чудак нашелся Савинков, но и к нему не извернулись применить ту статью. Зато противоположная кара - высылка за границу вместо расстрела, была испробована густо и незамедлительно.

  Еще в тех же днях, вгорячах, когда сочинялся кодекс, Владимир Ильич, не оставляя блеснувшего замысла, написал 19 мая:

  "Тов. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции. Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим... Надо поставить дело так, чтобы этих "военных шпионов" изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу. Прошу показать это секретно, не размножая, членам Политбюро". Ленин, 5 изд, том 54, стр. 265-266.

  Единственная в этом случае секретность вызвалась важностью и поучительностью меры. Прорезающе-ясная расстановка классовых сил в Советской России только и нарушалась этим студенистым бесконтурным пятном старой буржуазной интеллигенции, которая в идеологической области играла подлинную роль военных шпионов - и ничего нельзя было придумать лучше, как этот застойник мысли поскорее соскоблить и вышвырнуть за границу.

  Сам т.Ленин уже слег в своем недуге, но члены Политбюро, очевидно, одобрили, и т.Дзержинский провел излавливание и в конце 1922 года около трехсот виднейших русских гуманитариев были посажены на... баржу?... нет, на пароход и отправлены на европейскую свалку. (Из имен утвердившихся и прославившихся там были философы Н.О.Лосский, С.Н.Булгаков, Н.А.Бердяев,

Ф.А.Степун, Б.П.Вышеславцев, Л.П.Карсавин, С.Л.Франк, И.А.Ильин; затем историки С.П.Мельгунов, В.Л.Мякотин, А.А.Кизеветтер, И.И.Лапшин и другие; литераторы и публицисты Ю.И.Айхенвальд, А.С.Изгоев, М.А.Осорбин,

А.В.Пешехонов. Малыми группами досылали еще и в начале 1923 года, например секретаря Льва Толстого В.Ф.Булгакова. По худым знакомствам туда попадали и математики - Д.Ф.Селиванов.)

  Однако, постоянно и систематически - не вышло. От рева ли эмиграции, что это ей "подарок", прояснилось, что и эта мера - не лучшая, что зря упускался хороший расстрельный материал, а на той свалке мог произрасти ядовитыми цветами. И - покинули эту меру. И всю дальнейшую очистку вели либо к Духонину, либо на Архипелаг.

  Утвержденный в 1926 году (и вплоть до хрущевского времени) улучшенный уголовный кодекс скрутил все прежние верви политических статей в единый прочный бредень 58-й - и заведен был на эту ловлю.Ловля быстро расширилась на интеллигенцию инженерно-техническую - тем более опасную, что она занимала сильное положение в народном хозяйстве, и трудно было ее контролировать при помощи одного только Передового Учения. Прояснилось теперь, что ошибкою был судебный процесс в защиту Ольденборгера (а хороший там центрик сколачивался!) и - поспешным отпускательное заявление Крыленки: "о саботаже инженеров уже не было речи в 1920-21 годах".Крыленко, стр. 437.

   Не саботаж, так хуже - вредительство (это слово открыто было, кажется, шахтинским рядовым следователем).

  Едва было понято, что искать: вредительство, - и тут же, несмотря на небывалость этого понятия в истории человечества, его без труда стали обнаруживать во всех отраслях промышленности и на всех отдельных производствах. Однако, в этих дробных находках не было цельности замысла, не было совершенства исполнения, а натура Сталина да и вся ищущая часть нашей юстиции очевидно стремились к ним. Да наконец же созрел наш Закон и мог явить миру нечто действительно совершенное! - единый, крупный, хорошо согласованный процесс, на этот раз над инженерами. Так состоялось

л) Шахтинское дело (18 мая - 15 июля 1928 года). Спецприсутсвие

Верховного Суда СССР, председатель А.Я.Вышинский (еще ректор 1-го МГУ), главный обвинитель Н.В.Крыленко (знаменательная встреча! как бы передача юридической эстафеты),А членами были старые революционеры Васильев-Южин и Антонов-Саратовский. Располагало само уже простецкое звучание их фамилий. Запоминаются. Вдруг в 1962 году читаешь в "Известиях" некрологи о жертвах репрессий - и кто же подписал? Долгожитель Антонов-Саратовский!

53 подсудимых, 56 свидетелей. Грандиозно!!!

  Увы, в грандиозности была и слабость этого процесса: если на каждого подсудимого тянуть только по три нитки, то уже их 159, а у Крыленки лишь десять пальцев, и у Вышинского десять. Конечно, "подсудимые стремились раскрыть обществу свои тяжелые преступления", но - не все, только - шестнадцать. А тринадцать извивались. А двадцать четыре вообще себя виновными не признавали."Правда", 24 мая 1928 года, стр. 3.

   Это вносило недопустимый разнобой, массы вообще не могли этого понять. Наряду с достоинствами (впрочем, достигнутыми уже в предыдущих процессах) - беспомощностью подсудимых и защитников, их неспособностью сместить или отклонить глыбу приговора - недостатки нового процесса били в глаза, и кому-кому, а опытному Крыленке были непростительны.

  На пороге бесклассового общества мы в силах были, наконец, осуществить и бесконфликтный судебный процесс (отражающий внутреннюю бесконфликтность нашего строя), где к единой цели стремились бы дружно и суд и прокурор, и защита, и подсудимые.

  Да и масштабы Шахтинского Дела - одна угольная промышленность и только Донбасс были несоразмерны эпохе.

  Очевидно тут же, в день окончания Шахтинского Дела, Крыленко стал копать новую вместительную яму (в нее свалились даже два его сотоварища по Шахтинскому Делу - общественные обвинители Осадчий и Шейн). Нечего и говорить, с какой охотой и умением ему помогал весь аппарат ОГПУ, уже переходящий в твердые руки Ягоды. Надо было создать и раскрыть инженерную организацию, объемлющую всю страну. Для этого нужно было несколько сильных вредительских фигур во главе. Такую безусловно сильную, нетерпимо-гордую фигуру кто ж в инженерии не знал? - Петра Акимовича Пальчинского. Крупный горный инженер еще в начале века, он в мировую войну уже был товарищем председателя Военно-Промышленного Комитета, то есть руководил военными усилиями всей русской промышленности, сумевшей на ходу восполнить провалы царской подготовки. После февраля он стал товарищем министра торговли и промышленности. За революционную деятельность он преследовался при царе; трижды сажался в тюрьму после Октября (1917, 1918, 1922), с 1920 года - профессор Горного института и консультант Госплана. (Подробно о нем - часть III, глава 10).

  Этого Пальчинского и наметили как главного подсудимого для нового грандиозного процесса. Однако, легкомысленный Крыленко, вступая в новую для себя страну инженерии, не только не знал сопромата, но даже о возможном сопротивлении душ совсем еще не имел понятия, несмотря на десятилетнюю уже громкую прокурорскую деятельность. Выбор Крыленко оказался ошибочным. Пальчинский выдержал все средства, какие знало ОГПУ - и не сдался, и умер, не подписав никакой чуши. С ним вместе прошли испытания и тоже видимо не сдались - Н.К.фон-Мекк и А.Ф.Величко. В пытках ли они погибли или расстреляны - этого мы пока не знаем, но они доказали, что МОЖНО сопротивляться и МОЖНО устоять - и так оставили пламенный отблик упрека всем последующим знаменитым подсудимым.

  Скрывая свое поражение, Ягода опубликовал 24 мая 1929года краткое коммюнике ОГПУ о расстреле их троих за крупное вредительство и осуждение еще многих других непоименованных."Известия", 24 мая 1929 года.

  А сколько времени зря потрачено! - почти целый год! А сколько допросных ночей! а сколько следовательских фантазий! - и все впустую. Приходилось Крыленко начинать все с начала, искать фигуру и блестящую, и сильную - и вместе с тем совсем слабую, совсем податливую. Но настолько плохо он понимал эту проклятую инженерную породу, что еще год ушел у него на неудачные пробы. С лета 1929 года возился он с Хренниковым, но и Хренников умер, не согласившись на низкую роль. Согнули старого Федотова, но он был слишком стар, да и текстильщик, не выигрышная отрасль. И еще пропал год! Страна ждала всеобъемлющего вредительского процесса, ждал товарищ Сталин, - а у Крыленки никак не вытанцовывалось.Очень может быть, что этот его неуспех запал в недобрую память Вождя и определил символическую гибель бывшего прокурора - от той же гильотины.

   И только летом 1930 года кто-то нашел, предложил, директор Теплотехнического института Рамзин! - арестовали, и в три месяца был подготовлен и сыгран великолепный спектакль, подлинное совершенство нашей юстиции и недостижимый образец для юстиции мировой -

  м) процесс "Промпартии" (25 ноября - 7декабря), Спецприсутсвие Верхсуда, тот же Вышинский, тот же Антонов-Саратовский, тот же любимец наш Крыленко.

  Теперь уже не возникает "технических причин", мешающих предложить читателю полную стенограмму процесса - вот она,"Процесс Промпартии", из-во "Советское законодательство", М, 1931 г. или не допустить иностранных корреспондентов.

  Величие замысла: на скамье подсудимых вся промышленность страны, все ее отрасли и плановые органы. (Только глаз устроителя видит щели, куда провалилась горная промышленность и железнодорожный транспорт.) Вместе с тем - скупость в использовании материала: обвиняемых только 8 человек (учтены ошибки Шахтинского).

  Вы воскликнете: и восемь человек могут представить всю промышленность? Да нам даже много! Трое из восьми - только по текстилю, как важнейшей оборонной отрасли. Но тогда наверно толпы свидетелей? Семь человек, таких же вредителей, тоже арестованных. Но кипы уличающих документов? чертежи? проекты? директивы? сводки? соображения? донесения? частные записки? Ни одного! То есть - НИ ОДНОЙ БУМАЖОНКИ! Да как же это ГПУ ушами прохлопало? - скольких арестовало и ни одной бумажки не цапнуло? "Много было", но "все уничтожено". Потому что: "где держать архив?" Выносится на процесс лишь несколько открытых газетных статеек - эмигрантских и наших. Но как же вести обвинение?!.. Да ведь - Николай Васильевич Крыленко. Да ведь не первый день. "Лучшей уликой при всех обстоятельствах является все же сознание подсудимых".Там же, стр 453.

  Но признание какое - не вынужденное, а душевное, когда раскаяние вырывает из груди целые монологи, и хочется говорить, говорить, обличать, бичевать! Старику Федотову (66 лет) предлагают сесть, хватит - нет, он навязывается давать еще объяснения и трактовки! Пять судебных заседаний кряду даже не приходится задавать вопросов: подсудимые говорят, говорят, объясняют, и еще потом просят слова, чтобы дополнить упущенное. Они дедуктивно излагают все необходимое для обвинения безо всяких вопросов. Рамзин после пространных объяснений еще дает для ясности краткое резюме, как для сероватых студентов. Больше всего подсудимые боятся, чтоб что-нибудь осталось неразъясненным, кто-нибудь - не разоблачен, чья-нибудь фамилия не названа, чье-нибудь вредительское намерение - не растолковано. И как честят сами себя! - "я - классовый враг", "я - подкуплен", "наша буржуазная идеология". Прокурор: "Это была ваша ошибка?" Чарновский: "И преступление!" Крыленке просто делать нечего, он пять заседаний пьет чай с печеньем или что там ему приносят.

  Но как подсудимые выдерживают такой эмоциональный взрыв? Магнитофонной записи нет, а защитник Оцеп описывает: "Деловито текли слова обвиняемых, холодно и профессионально-спокойно". Вот те раз! - такая страсть к исповеди

- и деловито? холодно? да больше того, видимо свой раскаянный и очень гладкий текст они так вяло вымямливают, что часто просит их Вышинский говорить громче, ясней, ничего не слышно.

  Стройность процесса нисколько не нарушает и защита: она согласна со всеми возникающими предложениями прокурора; обвинительную речь прокурора называет исторической, свои же доводы - узкими и произносимыми против сердца, ибо "советский защитник - прежде всего советский гражданин" и "вместе со всеми трудящимися переживает чувство возмущения" преступлениями подзащитных."Процесс Промпартии", стр. 438.

   В судебном следствии защита задает робкие скромные вопросы и тотчас же отшатывается от них, если прерывает Вышинский. Адвокаты и защищают-то лишь двух безобидных текстильщиков, и не спорят о составе преступления, ни - о квалификации действий, а только: нельзя ли подзащитному избежать расстрела? Полезнее ли, товарищи судьи, "его труп или его труд".

         И каковы же зловонные преступления этих буржуазных инженеров? Вот они. Планировались уменьшенные темпы развития (например, годовой прирост продукциивсеголишь20-22 %, когда трудящиеся готовы дать 45 и 50 %). Замедлялись темпы добычи местных топлив. Недостаточно быстро развивали Кузбасс. Использовали теоретико-экономические споры (снабжать ли Донбасс электричеством ДнепроГЭСа? строить ли сверхмагистраль Москва-Донбасс?) для задержки решения важных проблем. (Пока инженеры спорят, а дело стоит!) Задерживали рассмотрение инженерных проектов (не учреждали мгновенно). В лекциях посопромату проводили антисо- ветскуюлинию. Устанавливали устарелое оборудование. Омертвляли капиталы (вгоняли их в дорогостоящие и долгие постройки). Производили ненужные (!) ремонты. Дурно использовали металл (неполнота ассортимента железа). Создавали диспропорции между цехами, между сырьем и возможностью его обработать (и особенно это выявилось в текстильной отрасли, где построили на одну-две фабрики больше, чем собрали урожай хлопка). Затем делались прыжки от минималистских к максималистским планам. И началось явное вредительское ускоренное развитие все той же злополучной текстильной промышленности. И самое главное: планировались (но ни разу нигде не были совершены) диверсии в энергетике. Такои образом вредительство было не в виде поломок или порч, но - плановое и оперативное, и оно должно было привести ко всеобщему кризису и даже экономическому параличу в 1930 году! А не привело - только из-за встречных промфинпланов масс (удвоение цифр!).

- Те-те-те.., - что-то заводит скептически читатель.

  Как? Вам этого мало? Но если на суде мы каждый пункт повторим и разжуем по пять - по восемь раз - то, может, получится уже не мало?

  - Те-те-те, - тянет свое читатель 60-х годов. - А не могло ли это все происходить именно из-за встречных промфинпланов? Будет тебе диспропорция, если любое профсобрание, не спрося Госплана, может как угодно перекорежить все пропорции.

  О, горек прокурорский хлеб! Ведь каждое слово решили публиковать! Значит, инженеры тоже будут читать. Назвался груздем - полезай в кузов! И бесстрашно бросается Крыленко рассуждать и допрашивать об инженерных подробностях! И развороты и вставные листы огромных газет наполняются петитом технических тонкостей. Расчет, что одуреет любой читатель, не хватит ему ни вечеров, ни выходного, так не будет всего читать, а только заметит рефрены через каждые несколько абзацев: вредили! вредили! вредили!

А если все-таки начнет? Да каждую строку?

  Он увидит тогда, через нудь самооговоров, составленных совсем неумно и неловко, что не за дело, не за свою работу взялась лубянская удавка. Что выпархивает из грубой петли сильнокрылая мысль XX века. Арестанты - вот они, взяты, покорны, подавлены, а мысль - выпархивает! Даже напуганные усталые языки подсудимых успевают нам все назвать и сказать.

  Вот в какой обстановке они работали. Калинников: "У нас ведь создано техническое недоверие". Ларичев: "Хотели бы мы этого или не хотели, а мы эти 42 миллиона тонн нефти должны добыть (то есть сверху так приказано)... потому что все равно 42 миллиона тонн нефти нельзя добыть ни при каких условиях"."Процесс Промпартии", стр. 325.

  Между такими двумя невозможностями и зажата была вся работа несчастного поколения наших инженеров. - Теплотехнический институт гордится главным своим исследованием - резко повышен коэффициент использования топлива; исходя из этого, в перспективный план ставятся меньшие потребности в добыче топлива - ЗНАЧИТ, ВРЕДИЛИ, преуменьшая топливный баланс! - В транспортный план поставили переоборудование всех вагонов на автосцепку - значит, вредили, омертвляли капитал! (Ведь автосцепка внедрится и оправдает лишь в длительный срок, а нам дай завтра!) - Чтобы лучше использоват однопутные железные дороги, решили укрупнят паровозы и вагоны. Так это - модернизация? НЕТ, вреди-тельство ! - ибо придется тратить средства на укрепление верхней части мостов и путей! - Из глубокого экономического рассуждения, что в Америке дешев капитал и дороги рабочие руки, у нас же - наоборот, и потому нельзя нам перенимать по-мартышечьи, вывел Федотов: ни к чему нам сейчас покупать дорогие американские конвейерные машины, на ближайшие 10 лет нам выгоднее подешевле купить менее совершенные английские и поставить к ним больше рабочих, а через 10 лет все равно неизбежно менять, какие б ни были, тогда купим подороже. Так вредительство! - под видом экономии он не хочет, чтоб в советской промышленности были передовые машины! - Стали строить новые фабрики из железобетона вместо более дешевого бетона с объяснением, что за 100 лет они очень себя оправдают - так ВРЕДИТЕЛЬСТВО! омертвление капиталов! поглощение дефицитной арматуры! (На зубы что ли ее сохранять?)

  Со скамьи подсудимых охотно уступает Федотов: - Конечно, если каждая копейка на счету сегодня, тогда считайте вредительством. Англичане говорят: я не так богат, чтобы покупать дешевые вещи...

Он пытается мягко разъяснить твердолобому прокурору:

  - Всякого родя теоретические подходы дают нормы, которые в конце концов являются (сочтены будут!) вредительскими..."Процесс Промпартии", стр. 365.

  Ну, как еще ясней может сказать запуганный подсудимый?.. То, что у нас - теория, то для вас - вредительство! Ведь вам надо хватать сегодня, нисколько не думая о завтрашнем...

  Старый Федотов пытается разъяснить, где гибнут сотни тысяч и миллионы рублей из-за дикой спешки пятилетки: хлопок не сортируется на местах, чтоб каждой фабрике слался тот сорт, который соответствует ее назначению, а шлют безолаберно, вперемешку. Но не слушает прокурор! С упорством каменного тупицы он десять раз за процесс возвращается и возвращается и возвращается к более наглядному, из кубиков сложенному вопросу: почему стали строить "фабрики-дворцы" - с высокими этажами, широкими коридорами и слишком хорошей вентиляцией? Разве это не явное вредительство? Ведь это - омертвление капитала, безвозвратное!! Разъясняют ему буржуазные вредители, что Наркомтруд хотел в стране пролетариата строить для рабочих просторно и с хорошим воздухом (значит, в Наркомтруде вредителитоже, запишите!), врачи хотели высоту этажа 9 метров, Федотов снизил до 6 метров - так почему не до пяти?? вотвредительство! (А снизил бы до четырех с половиной - уже наглое вредительство: хотел бы создать свободным советским рабочим кошмарные условия капиталистической фабрики.) Толкуют Крыленке, что по общей стоимости всей фабрики с оборудованием тут речь идет о трех процентах суммы

- нет, опять, опять, опять об этой высоте этажа! И: как смели ставить такие мощные вентиляторы? Их расчитывали на самые жаркие дни лета... Зачем же на самые жаркие дни? В самые жаркие дни пусть рабочие немного и попарятся!

  А между тем: "Диспропорции были прирожденные... Головотяпская организация выполнила это до "Инженерного центра" (Чарновский).Стр. 204.

   "Никакие вредительские действия и не нужны... Достаточны надлежащие действия, и тогда все придет само собой".Стр. 202.

   (Он же.) Он не может выразиться ясней! ведь это после многих месяцев Лубянки и со скамьи подсудимых. Достаточны надлежащие(то есть, указанные НАДстоящими головотяпами) действия - и немыслимый план сам же себя подточит. - Вот их вредительство: "Мы имеливозможность выпустить, скажем 1000 тонн, а должныбыли(то есть по дурацкому плану) - 3000, и мы не приняли мер к этому выпуску".

  Для официальной, просмотренной и прочищенной, стенограммы тех лет - согласитесь - это не мало.

  Много раз доводит Крыленко своих артистов до усталых интонаций - от чуши, которую заставляют молот, когда стыдно за драматурга, но приходится играть ради куска жизни.

Крыленко: - Вы согласны?

Федотов: - Я согласен... хотя в общем не думаю...Стр. 425.

Крыленко: - Вы подтверждаете?

  Федотов: - Собственно говоря... в некоторых частях... как будто в общем...да.Стр. 356.

  У инженеров (еще тех, на воле, еще не посаженных, кому предстоит бодро работат после судебного поношения всго сословия) - у них выхода нет. Плохо

- все. Плохо да и плохо нет. Плохо вперед и плохо назад. Торопились - вредительская спешка, не торопились - вредительский срыв темпов. Развивали отрасль осторожно - умышленная задержка, саботаж; подчинились прыжкам прихоти - вредительская диспропорция. Ремонт, улучшение, капитальная подготовка - омертвление капиталов; работа до износа оборудования - диверсия! (Причем все это следователи будут узнавать у них самих так: бессонница - карцер - а теперь сами приведите убедительные примеры, где вы могли вредить.)

  - Дайте яркий пример! Дайте яркий пример вашего вредительства! - понукает нетерпеливый Крыленко.

  (Дадут, дадут вам яркие примеры! Будет же кто-нибудь скоро писать и историютехникиэтих лет! Он даст вам все примеры и непримеры. Оценит он вам все судороги вашей припадочной пятилетки в четыре года. Узнаем мы тогда, сколько народного богатства и сил погибло впустую. Узнаем, как все лучшие проекты были загублены, а исполнены худшие и худшим способом. Ну, да если хун-вей-бины руководят алмазными инженерами - что из того может доброго выйти? Дилетанты-энтузиасты - они-то наворочали еще больше тупых начальников.)

  Да, подробнее - невыгодно. Чем подробнее, тем как-то меньше тянут злодеяния на расстрел.

  Но погодите, еще же не все! Еще самые главные преступления - впереди! Вот они, вот они, доступны и понятны даже неграмотному!! Промпартия: 1) готовила интервенцию; 2) получала деньги от империалистов; 3) вела шпионаж;

4) распределяла портфели в будущем правительстве.

  И все! И все рты закрылись. И все возражатели потупились. И только слышен топот демонстраций и рев за окном: "СМЕРТИ! СМЕРТИ! СМЕРТИ!"

  А - подробнее нельзя? - А зачем вам подробней?.. Ну, хорошо, пожалуйста, только будет еще страшней. Всем руководил французский генеральный штаб. Ведь у Франции нет ни своих забот, ни трудностей, ни борьбы партий, достаточно свистнуть - и дивизии шагают на интервенцию! Сперва наметили ее на 1928 год. Но не договорились, не увязали. Ладно, перенесли на 1930-й. Опять не договорились. Ладно, на 1931-й. Собственно вот что: Франция сама воевать не будет, а только берет себе (за общую организацию) часть Правобережной Украины. Англия - тем более воевать не будет, но для страху обещает выслать флот в Черное море и в Балтийское (за это ей - кавказскую нефть). Главные же воители вот кто: 100 тысяч эмигрантов (они давно разбежались, разъехались, но по свистку сразу соберуться). Потом - Польша (ей - половину Украины). Румыния (известны ее блистательные успехи в первой мировой войне, это страшный противник). Латвия! И Эстония! (Эти две малых страны охотно покинут заботы своих молодых государственных устройств и всей массой повалят на завоевание.) А страшнее того - направление галвного удара. Как, уже известно? Да! Оно начнется из Бессарабии и дальше, опираясьна правый берег Днепра - прямона Москву!Эту стрелку - кто начертил Крыленке на папиросной пачке? Не тот ли, кто всю нашу оборону продумал к 1941 году?..

   И в этот роковой момент на всех железных дорогах... будут взрывы?? - нет, будут созданы пробки! И на электростанциях Промпартия тоже выкрутит пробки, и весь Союз погрузится во тьму, и все машины остановятся, в том числе и текстильные! Разразятся диверсии. (Внимание, подсудимые. До закрытого заседания методов диверсии не называть! заводов не называть! географических пунктов не называть! фамилий не называть, ни иностранных, ни даже наших!) Присоедините сюда смертельный удар по текстилю, который к этому времени будет нанесен! Добавьте, что 2-3 текстильных фабрики вредительски строятся в Белоруссии, они послужат опорной базой для интервентов!"Процесс Промпартии", стр. 356, нисколько не шутят.

   Уж имея текстильные фабрики, интервенты неумолимо, рванут на Москву! Но самый коварный заговор вот: хотели (не успели) осушить кубанские плавни, Полесские болота и болото около Ильмень-озера (точные места Вышинский запрещает называть, но один свидетель пробалтывает) - и тогда интервентам откроются кратчайшие пути, и они, не промоча ног и конских копыт, достигнут Москвы. (Татарам почему так было трудно? Наполеон почему Москвы не нашел? Да из-за полесских и ильменских болот. А осушат - и обнажили белокаменную!) Еще, еще добавьте, что под видом лесопильных заводов построены (мест не называть, тайна!) ангары, чтобы самолеты интервентов не стояли под дождем, а туда бы заруливали. А также построены (мест не называть!) помещения для интервентов! (Где квартировали бездомные оккупанты всех предыдущих войн?..) Все инструкции об этом подсудимые получали от загадочных иностранных господ

К. и Р. (имен не называть ни в коем случае! да наконец и государств не называть!)Стр. 409.

   А в последнее время было даже приступлено к "подготовке изменнических действий отдельных частей Красной армии" (родов войск не называть! частей не называть! фамилий не называть!) Этого, правда, ничего не сделали, но зато намеревались (тоже не сделали) в каком-то центральном армейском учреждении сколотить ячейку финансистов, бывших офицеров белой армии. (Ах, белой армии? Запишите, арестовать!) Ячейки антисоветски-настроенных студентов... (Студентов? - запишите, арестовать.)

  (Впрочем, гни-гни - не проломи. Как бы трудящиеся не приуныли, что теперь все пропало, что советская власть все прохлопала. Освещают и эту сторону: много намечалось, а сделано мало! Ни одна промышленность существенных потерь не понесла!)

  Но почему же все-таки не состоялась интервенция? По разным сложным причинам. То Пуанкаре во Франции не выбрали, то наши эмигранты-промышленники считали, что их бывшие предприятия еще недостаточно восстановлены большевиками - пусть большевики лучше поработают! Да и с Польшей-Румынией никак не могли договориться.

  Хорошо, не было интервенции, но была же Промпартия! Вы слышите топот? Вы слышите ропот трудящихся масс: "СМЕРТИ! СМЕРТИ! СМЕРТИ!" Шагают "те, которым в случае войны придется своей жизнью, лишениями и страданиями искупить работу этих лиц"."Процесс Промпартии", из речи Крыленки, стр. 437.

  (А ведь как в воду смотрел: именно - жизнями, лишениями и страданиями искупят в 1941 году эти доверчивые демонстранты - работу ЭТИХ ЛИЦ! Но куда ваш палец, прокурор? но куда показывает ваш палец?)

  Так вот - почему "Промышленная партия"? Почему - партия, а не Инженерно-Технический Центр?? Мы привыкли - Центр!

  Был и Центр, да. Но решили преобразоваться в Партию. Это солиднее. Так будет легче бороться за портфели в будущем правительстве. Это "мобилизует инженерно-технические массы для борьбы за власть". А с кем бороться? А - с друшими партиями! Во-первых - с Трудовой Крестьянской партией, ведь у них же - 200 тысяч человек! Во-вторых - с меньшевистской партией! А Центр? Вот три партии вместе и должны были составить Объединенный Центр. Но ГПУ разгромило. И хорошо, что нас разгромили! (Подсудимые все рады.)

  (Сталину лестно разгромить еще три Партии! Много ли славы добавят три "центра"!)

  А уж раз партия - то ЦК, да, свой ЦК! Правда, никаких конференций, никаких выборов ни разу не было. Кто хотел, тот и вошел, человек пять. Все друг другу уступали. И председательское место все друг другу уступали. Заседаний тоже не бывало - ни у ЦК (никто не помнит, но Рамзин хорошо помнит, он назовет!), ни в отраслевых группах. Какое-то безлюдье даже... Чарновский: "да формального образования Промпартии не было". А сколько же членов? Ларичев: "подсчет членов труден, точный состав неизвестен". А как же вредили? как передавали директивы? Да так, кто с кем встретится в учреждении - передаст на словах. А дальше каждый вредит по сознательности. (Ну, Рамзмин две тысячи членов уверенно называет. Где две, там посадят и пять. Всего же в СССР, по данным суда, - 30-40 тысяч инженеров. Значит, каждый седьмой сядет, шестерых напугают.) - А контакты с Трудовой-Крестьянской? Да вот встретятся в Госплане или ВСНХ - и "планируют систематические акты против деревенских коммунистов"...

  Где это мы уже видели? Ба, вот где: в "Аиде", Радамеса напутствуют в поход, гремит оркестр, стоит восемь воинов в шлемах и с пиками, а две тысячи нарисованы на заднем холсте.

Такова и Промпартия.

  Но ничего, идет, играется! (Сейчас даже поверить нельзя, как это грозно и серьезно тогда выглядело.) И еще вдалбливается от повторений, еще каждый эпизод по несколько раз проходит. И от этого множатся ужасные видения. А еще, чтоб не пресно, подсудимые вдруг на две копейки "забудут", "пытаются уклониться", - тут их сразу "стискивают перекрестными показаниями" и получается живо, как во МХАТе.

Но - пережал Крыленко. Задумал он еще одной стороной выпластать

Промпартию - показать социальную базу. А уж тут стихия классовая, анализ не подведет, и отступил Крыленко от системы Станиславского, ролей не роздал, пустил на импровизацию. Пусть, мол, каждый расскажет о своей жизни, и как он относился к революции и как дошел до вредительства.

  И эта опрометчивая вставка, одна человеческая картина, вдруг испортила все пять актов.

  Первое, что мы изумленно узнаем - что эти киты буржуазной интеллигенции, все восемь - из бедных семей. Сын крестьянина, сын многодетного конторщика, сын ремесленника, сын сельского учителя, сын коробейника... Все восьмеро учились на медные гроши, на свое образование зарабатывали себе сами, и с каких лет? - с 12, с 13, с 14 лет! кто уроками, кто на паровозе. И вот что чудовищно: никто не загородил им путь образования! Они все нормально кончили реальное училище, затем высшие технические, стали крупными знаменитыми профессорами. (Как же так? А нам говорили, что при царизме... только дети помещиков и капиталистов...? Календари же не могут врать?..)

  А вотсейчас, в советское время, инженеры были очень затруднены: им почти невозможно дать своим детям высшее образование (ведь дети интеллигенции - это последний сорт, вспомним!). Не спорит суд. И Крыленко не спорит. (Подсудимые сами спешат сговориться, что, конечно, на фоне общих побед - это неважно.)

  Начинаем мы немного различать и подсудимых (до сих пор они очень сходно говорили). Возрастная черта, разделяющая их, - она же и черта порядочности. Кому под шестьдесят и больше - объяснения тех вызывают сочувствие. Но бойки и бесстыдны 43-летние Рамзин и Ларичев и 39-летний Очкин (это тот, который на Главтоп донес в 1921 году), а все главные показания на Промпартию и интервенцию идут от них. Рамзин был таков (при ранних чрезмерных успехах), что вся инженерия ему руки не подавала - вынес! А на суде намеки Крыленки он схватывает с четверти слова и подает четкие формулировки. Все обвинения и строятся на памяти Рамзина. Такое у него самообладание и напор, что действительно мог бы (по заданию ГПУ, разумется) вести в Париже полномочные переговоры об интервенции. - Успешлив был и Очкин: в 29 лет уже "имел безграничное доверие СТО и Совнаркома".

  Не скажешь этого о 62-летнем профессоре Чарновском: анонимные студенты травили его в стенной газете; после 23 лет чтения лекций его вызвали на общее студенческое собрание "отчитаться о своей работе" (не пошел).

  А проф. Калинников в 1921 году возглавил открытую борьбу против советской власти! - именно: профессорскую забастовку! Дело в том, что МВТУ еще в годы столыпинской реакции отвоевало себе академическую автономию (замещение должностей, выбор ректора и др.). В 1921 году профессора МВТУ переизбрали Калинникова ректором на новый срок, а наркомат не пожелал, назначил своего. Однако профессора забастовали, их поддержали студенты (еще ведь не было настоящих пролетарских студентов) - и целый год был Калинников ректором вопреки воле советской власти. (Только в 1922-м скрутили голову их автономии, да наверно не без арестов.)

  Федотову - 66 лет, а его инженерный фабричный стаж на 11 лет старше всей РСДРП. Он переработал на всех прядильных и текстильных фабриках России (как ненавистны такие люди, как хочется от них скорее избавиться!). В 1905 году он ушел с директорского места у Морозова, бросил высокую зарплату - предпочел пойти на "красных похоронах" за гробом рабочих, убитых казаками. Сейчас он болен, плохо видит, вечерами из дома выйти не мог, даже в театр.

И - готовили интервенцию? экономическую разруху?

  У Чарновского много лет подряд не было свободных вечеров, так он был занят преподаванием и разработкой новых наук (организация производства, научные начала рационализации). Инженеров-профессоров тех лет мне сохранила память детства, именно такими они и были: вечерами донимали их дипломанты, проектанты, аспиранты, они к своей семье выходили только в одиннадцать вечера. Ведь тридцать тысяч на всю страну, на начало пятилетки - ведь на разрыв они!

И - готовили кризис? и - шпионили за подачки?

  Одну честную фразу сказал Рамзин на суде: "Путь вредительства чужд внутренней конструкции инженерства".

  Весь процесс Крыленко принуждает подсудимых пригибаться и извиняться, что они - "малограмотны", "безграмотны" в политике. Ведь политика - это гораздо труднее и выше, чем какое-нибудь металловедение или турбостроение! - здесь тебе ни голова не поможет, ни образование. Нет, ответьте - с каким настроением вы встретили Октябрьскую революцию? - Со скепсисом. - То есть, сразу враждебно? Почему? Почему? Почему?

  Донимает их Крыленко своими теоретическими вопросами - и из простых человеческих обмолвок, не по ролям, приоткрывается нам ядро правды - что БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ, из чего выдут весь пузырь.

  Первое, что инженеры увидели в Октябрьском перевороте - развал. (И три года действительно был только развал.) Еще они увидели - лишение простейших свобод. (Эти свободы уже никогда не вернулись.) Как могли бы они НЕ ХОТЕТЬ демократической республики? Как могли инженеры воспринять диктатуру рабочих

- этих своих подсобников в промышленности, мало квалифицированных, не охватывающих ни физических, ни экономических законов произвдства, - но вот занявших главные столы, чтобы руководить инженерами? Почему инженерам не считать более естественным такое построение общества, когда его возглавляют те, кто могут разумно направить его деятельность? (И, обходя лишь нравственное руковдство обществом, разве не к этому ведет сегодня вся социальная кибернетика? Разве профессиональные политики - не чирьи на шее общества, мешающие ему свободно вращать головой и двигать руками?) И почему инженерам не иметь политических ввзглядов? Ведь политика - это даже не род науки, это эмпирическая область, не описываемая никаким математическим аппаратом, да еще подверженная человеческому эгоизму и слепым страстям. (Даже на суде высказывает Чарновский: "политика должна все-таки до известной степени руководиться выводами техники".)

  Дикий напор военного коммунизма мог только претить инженерам, в бессмыслице инженер участвовать не может - и вот до 1920 года большинство их бездействует, хотя и бедствует пещерно. Начался НЭП - инженеры охотно приступили к работе: НЭП они приняли за симптом, что власть образумилась. Но увы, условия не прежние: инженерство не только рассматривается как социально-подозрительная прослойка, не имеющая даже права учить своих детей; инженерство не только оплачивается неизмеримо ниже своего вклада в производство; но спрашивая с него успех производства и дисциплину на нем - лишили его прав эту дисциплину поддерживать. Теперь любой рабочий может не только не выполнить распоряжение инженера, но - безнаказанно его оскорбить и даже ударить - и как представитель правящего класса рабочий при этом ВСЕГДА ПРАВ.

  Крыленко возражает: - Вы помните процесс Ольденборгера? (То есть, как мы его, де, защищали.)

  Федотов: - Да. Чтоб обратить внимание на положение инженера, нужно было потерять жизнь.

Крыленко (разочарованно): - Ну, так впрос не стоял.

  Федотов: - Он умер и не он один умер. Он умер добровольно, а многие были убиты."Промпартия", стр. 328.

  Крыленко молчит. Значит, правда. (Перелистайте еще процесс Ольденборгера, вообразите ту травлю. И с концовкой: "многие были убиты".)

  Итак, инженер во всем виноват, когда он еще ни в чем не провинился! А ошибись он где-то действительно, ведь он человек - так его растерзают, если коллеги не прикроют. Разве они оценят откровенность?.. Так иногда инженеры вынуждены и солгать перед партийным начальством?

  Чтоб восстановить авторитет и престиж инженерства, ему действительно нужно объединиться и выручать друг друга - они все под угрозой. Но для такого объединения не нужна никакая конференция, никакие членские билеты. Как всякое взаимопонимание умных, четко мыслящих людей, оно достигается немногими тихими даже случайно ссказанными словами, голосования совершенно не нужны. В резолюциях и в партийной палке нуждаются лишь ограниченные умы. (Вот этого никак не понять Сталину, ни следователям, ни всей их компании! - у них нет опыта таких человеческих взаимоотношений, они такого никогда не видели в партийной истории!) Да такое единство давно уже существует между русскими инженерами в большой неграмотной стране самодуров, оно уже проверено несколькими десятилетиями - но вот его заметила новая власть и встревожилась.

  А тут наступает 1927 год. Куда испарилось благоразумие НЭПа! - да оказывается весь НЭП был - циничный обман. Выдвигают взбалмошные нереальные проекты сверхиндустриального скачка, объявляются невозможные планы и задания. В этих условиях - что делать коллективному инженерному разуму - инженерной головке Госплана и ВСНХ? Подчиниться безумию? Отойти в сторону? Им-то самим ничего, на бумаге можно написать любые цифры, - но "нашим товарищам, практическим работникам, будет не под силу выполнять эти задания". Значит, надо постараться умерить эти планы, разумно отрегулировать их, самые чрезмерные задания вовсе устранить. Иметь как бы свой инженерный Госплан для корректировки глупости руководителей - самое смешное, что в их же интерресах! и в интересах всей промышленности и народа, ибо всегда будут отводиться разорительные решения и подниматься с земли пролитые и просыпанные миллионы. Среди общего гама о количестве, о плане и переплане - отстаивать "качество - душу техники". И студентов воспитывать так.

Вот она, тонкая нежная ткань правды. Какбыло.

Но высказать это вслух в 1930 году? - уже расстрел!

А для ярости толпы - этого мало, не видно!

  И поэтому молчаливый и спасительный для всей страны сговор инженерства надо перемалевать в грубое вредительство и интервенцию.

  Так во вставной картине представилось нам бесплотное - и бесплодное! - видение истины. Расползлась режиссерская работа, уже проговорился Федотов о бессонных ночах (!) в течение 8 месяцев его сидки; о каком-то важном работнике ГПУ, который пожал руку ему (!) недавно (так это был уговор? выполняйте свои роли - и ГПУ выполнит свое обещание?) Да вот уже и свидетели, хоть роль у них несравненно меньше, начинают сбиваться.

Крыленко: - Вы принимали участие в этой группе?

  Свидетель Кирпотенко: - Два-три раза, когда разрабатывались вопросы интервенции.

Как раз это и нужно! Крыленко (поощрительно): - Дальше!

Кирпотенко: (пауза) - Кроме этого ничего не известно.

Крыленко побуждает, напоминает.

  Кирпотенко (тупо): - Кроме интервенции мне больше ничего не известно."Промпартия", стр. 354.

  А на очной ставке с Куприяновым у него уже и факты не сходятся. Сердится Крыленко и кричит на бестолковы арестантов:

- Тогда надо сделать, чтобы ответы были одинаковы!Стр. 358.

  Но вот в антракте, за кулисами, все снова подтянуто к стандарту. Все подсудимые снова на ниточках, и каждый ожидает дерга. И Крыленко дергает сразу всех восьмерых: вот промышленники-эмигранты напечатали статью, что никаких переговоров с Рамзиным и Ларичевым не было и никакой "Промпартии" они не знают, а показания подсудимых скорее всего вымучены пытками. Так что вы на это скажете?..

  Боже! как возмущены подсудимые! Нарушая всякую очередность, они просят поскорее дать им высказаться! Куда делось то измученное спокойствие, с которым они несколько дней унижали себя и своих коллег! Из них просто вырывается клокочущее негодование на эмигрантов! Они рвутся сделать письменное заявление для газет - коллективное письменное заявление подсудимых в защиту методов ГПУ! (Ну, разве не украшение, разве не бриллиант?) Рамзин: "Что мы не подвергались пыткам и истязаниям - достаточное доказательство наше присутсвие здесь!" (Так куда ж годятся те пытки, когда вывести на суд нельзя!) Федотов: "Заключение в тюрьму принесло пользу не одному мне... Я даже лучше чувствую себя в тюрьме, чем на воле". Очкин: "и я, и я лучше!"

  Просто уж по благородству отказываются Крыленко и Вышинский от такой письменной коллективки. А - написали бы! а подписали бы!

  Да может еще у кого-нибудь подозрение таится? Так товарищ Крыленко уделяет им от блеска своей логики: "Если допустить хотя бы на одну секунду, что эти люди говорят неправду - то почему именно их арестовали и почему вдруг эти люди заговорили".Стр. 452.

  Вот сила мысли! - и за тысячи лет не догадывались обвинители: сам факт ареста уже доказывает виновность! Если подсудимые невиновны - так зачем бы их тогда арестовали? А уж если арестовали - значит виноваты!

И действительно: ПОЧЕМУ Б ОНИ ЗАГОВОРИЛИ?

  "Вопрос о пытках мы отбросим в сторону!.. но психологически поставим вопрос: почему сознаются? А я спрошу: А что им оставалось делать?"Стр. 454.

  Ну, как верно! Как психологически! Кто сиживал в этом учреждении, вспомните: а что оставалось делать?.. (Иванов-Разумник пишет Иванов-Разумник - "Тюрьмы и ссылки", изд. им.Чехова. , что в 1938 году он сидел с Крыленко в одной камере, в Бутырках, и место Крыленко было под нарами. Я очень живо себе это представляю (сам лазил): там такие низкие нары, что только по пластунски можно подползти по грязному асфальтовому полу, но новичок сразу никак не приноровится и ползет на карачках. Голову-то он подсунет, а выпяченный зад так останется снаружи. Я думаю верховному прокурору было особенно трудно приноровиться, его еще не исхудавший зад подолгу торчал во славу советской юстиции. Грешный человек, со злорадством представляю этот застрявший зад, и во все долгое описание этих процессов он меня как-то успокаивает.)

Да более того, развивает прокурор, если б это все была правда (о пытках)

- непонятно, что бы понудило всех единогласно, без всяких уклонений и споров так хором признаваться?.. Да где они могли совершить такой гигантский сговор? - ведь они не имели общения друг с другом во время следствия!?!

(Через несколько страниц уцелевший свидетель расскажет нам, где...) Теперь не я читателю, но пусть читатель мне разъяснит, в чем же

пресловутая "загадка московских процессов 30-х годов" (сперва дивились "промпартии", потом перенеслась загадка на процессы партийных вождей)?

  Ведь не две тысячи замешанных и не двести-триста вывел на суд, а только восемь человек. Хором из восьми не так уж немыслимо управлять. А выбрать Крыленко мог из тысячи, и два года выбирал. Не сломился Пальчинский - расстрелян (и посмертно объявлен "руководителем Промпартии", так его и поминают в показаниях, хоть от него ни словечка не осталось). Потом надеялись выбить нужное из Хренникова - не уступил им Хренников. Так сноска петитом один раз: "Хренников умер во время следствия". Дуракам пишите петитом, а мы-то знаем, мы двойными буквами напишем: ЗАМУЧЕН ВО ВРЕМЯ СЛЕДСТВИЯ! (Посмертно и он объявлен руководителем "промпартии". Но хоть бы одни фактик от него, хоть бы одно показание в общий хор - нет ни одного. Потому что НЕ ДАЛ НИ ОДНОГО!) И вдруг находка - Рамзин! Вот энергия, вот хватка! И что бы жить - на все пойдет! А что за талант! В конце лета его арестовали, вот перед самым процессом - а он не только вжился в роль, но как бы не он и всю пьесу составил, и охватил гору смежного материала, и все подает с иголочки, любую фамилию; любой факт. А иногда ленивая витиеватость заслуженного: "Деятельность Промпартии была настолько разветвлена, что даже при 11-дневном суде нет возможности вскрыть с полной подробностью" (то есть: ищите! ищите дальше!). "Я твердо уверен, что небольшая антисоветская прослойка еще сохранилась в инженерных кругах" (кусь-кусь, хватайте еще!). И до чего способен: знает, что загадка, и загадку надо художественно объяснить. И, как палка бесчувственный, вдруг находит в себе "черты русского преступления, для которого очищение - во всенародном покаянии".Рамзин незаслуженно обойден русской памятью. Я думаю, он вполне выслужил стать нарицательным типом цинического и ослепительного предателя. Бенгальский огонь предательства! Не он был за эту эпоху, но он - на виду.

  Так значит вся трудность Крыленко и ГПУ была - только не ошибиться в выборе лиц. Но риск не велик: следственный брак всегда можно отправить в могилу. А кто пройдет и решето и сито - тех подлечи, подкорми и выводи на проццесс!

  И в чем тогда загадка? Как их обработать? А так: вы жить хотите? (Кто для ссебя не хочет, тот для детей, для внуков.) Вы понимаете, что расстрелять вас, не выходя из двора ГПУ, уж ничего не стоит? (Несомненно так. А кто еще не понял - тому курс лубянского выматывания.) Но и нам и вам выгоднее, если вы сыграете некоторый спектакль, текст которого вы сами же и напишете, как специалисты, а мы, прокуроры, разучим и постараемся запомнить технические термины. (На суде Крыленко иногда сбивается, ось вагона вместо оси паровоза.) Выступать вам будет неприятно, позорно - надо перетерпеть! Ведь жить дороже! - А какя гарантия, что вы нас потом не расстреляете? - А за что мы будем вам мстить? Вы - прекрасные специалисты и ни в чем не провинились, мы вас ценим. Да посмотрите, уже сколько вредительских процессов, и всех, кто вел себя прилично, мы оставили в живых. (Пощадить послушных подсудимых предыдущего процесса - важное условие успеха будущего процесса. Так цепочкой и передается эта надежда до самого Зиновьева-Каменева.) Но уж только выполнитевсенаши условия до последнего! Процесс должен сработать на пользу социалистическому обществу!

И подсудимые выполняют все условия...

  Всю тонкость интеллектуальной инженерной оппозиции вот они подают как грязное вредителство, доступное пониманию последнего ликбезника. (Но еще нет толченого стекла, насыпанного в тарелки трудящихся! - до этого еще и прокуратура не додумалась.)

  Затем - мотив идейности. Они начали вредить? - из враждебной идейности, но теперь дружно сознаются? - опять-таки из идейности, покоренные (в тюрьме) пламенным доменным ликом 3-го года Пятилетки! В последних словах они хотя и просят себе жизни, но это - не главное для них. (Федотов: "Нам нет прощения! Обвинитель прав!") Для этих странных подсудимых сейчас, на пороге смерти, главное - убедить народ и весь мир в непогрешимости и дальновидности советского правительства. Рамзин особенно славословит "революционное сознание пролетарских масс и их вождей", которые "сумели найти неизмеримо более верные пути экономической политики", чем ученые, и гораздо правильней рассчитали темпы народного хозяйства. Теперь "я понял, что надо сделать бросок, что надо сделать скачок"Промпартия", стр. 504. Вот как У НАС говорилось в 1930-м, когда Мао еще ходил в молодых. , что надо штурмом взять..." и т.д. Ларичев: "Советский Союз непобедим отживающим капиталистическим миром". Калинников: "Диктатура пролетариата есть неизбежная необходимость". "Интересы народа и интересы советской власти сливаются в одну целеустремленность". Да кстати и в деревне "правильна генеральная политика партии, уничтожение кулачества". Обо всем у них есть время посудачить в ожидании казни... И даже для такого предсказания есть проход в горле раскаявшихся интеллигентов: "По мере развития общества индивидуальная жизнь должна суживаться... Коллективная воля есть высшая форма"."Промпартия", стр.510.

Так усилиями восьмерной упряжки достигнуты все цели процесса:

  1. Все недостачи в стране, и голод, и холод, и безодежье, и неразбериха, и явные глупости - все списано на вредителей-инженеров;

2. народ напуган нависшей интервенцией и готов к новым жертвам;

3. левые круги на Западе предупреждены о кознях их правительств;

  4. инженерная солидарность нарушена, вся интеллигенция напугана и разрознена. И чтоб сомнений не оставалось, эту цель процесса еще раз отчетливо возглашает Рамзин:

  "Я хотел, чтобы в результате теперешнего процесса Промпартии на темном и позорном прошлом всей интеллигенции... можно было поставить раз и навсегда крест".Стр. 49.

  Туда ж и Ларичев: "Эта каста должна быть разрушена... Нет и не может быть лояльности среди инженерства!"Стр. 508.

   И Очкин: интеллигенция "это есть какая-то слякоть, нет у нее, как сказал государственный обвинитель, хребта, это есть безусловная бесхребетность... Насколько неизмеримо выше чутье пролетариата".Стр.509. И всегда у пролетариата главное почему-то - чутье. Все через ноздри.

И за что ж этих старателей расстреливать?..

  Так писалась десятилетиями история нашей интеллигенции - от анафемы 20-го года (помнит читатель: "не мозг нации, а говно", "союзник черных генералов", "наемный агент империализма") до анафемы 30-го.

Удивляться ли, что слово "интеллигенция" утвердилось у нас как брань?

  Вот как делаются гласные судебные процессы? Ищущая сталинская мысль наконец достигла своего идеала. (То-то позавидуют недотыки Гитлер и Геббельс, сунутся на позор со своим поджегом рейхстага...)

  Стандарт достигнут - и теперь может держаться многолетие и повторяться хоть каждый сезон - как скажет Главный Режиссер. Благоугодно же Главному назначить следующий спектакль уже через три месяца. Сжатые сроки репетиций, но ничего. Смотрите и слушайте! Только в нашем театре! Премьера

  к) Процесс Союзного Бюро меньшевиков (1-9 марта 1931 года). Спецприсутствие Верховного суда, председатель почему-то Шверник, а так все на местах - Антонов-Саратовский, Крыленко, помощник его Рагинский. Режиссура уверена в себе (да и материал не технический, а партийный, привычный) - и вывела на сцену 14 подсудимых.

И все проходит не только гладко - одуряюще гладко.

  Мне было тогда 12 лет, уже третий год я внимательно вычитывал всю политику из больших "Известий". От строки до строки я прочел и стенограммы этих двух процессов. Уже в случае Промпартии я почувствовал своим детским сердцем, что все это перебор, ложь, подстройка, но там была хоть грандиозность пропорций - всеобщая интервенция! паралич всей промышленности! распределение министерских портфелей! В процессе же меньшевиков все те же были вывешены декорации, но поблекшие, и актеры артикулировали вяло, и был спектакль скучен до зевоты, унылое бездарное повторение. (Неужели Сталин мог это почувствовать через свою носорожью кожу? Как объяснить, что отменил ТКП и несколько лет не было процессов?)

  Было бы скучно опять толковать по стенограмме. Но я имею свежее свидетельство одного из главных подсудимых на том процессе - Михаила Петровича Якубовича, а сейчас его ходатайство о реабилитации с изложением подтасовок просочилось в наш спаситель-Самиздат, и уже люди читают, как это было.В реабилитации ему отказано: ведь процесс их вошел в золотые скрижали нашей истории, ведь ни камня вытаскивать нельзя - как бы не рухнуло! За

М.П.Я. остается судимость, но в утеху назначена персональная пенсия за революционную деятельность! Каких только уродств у нас не бывает.

   Его рассказ вещественно объясняет всю цепь московских процессов 30-х годов.

  Как составилось несуществующее "Союзное бюро"? У ГПУ было плановое задание: доказать, что меньшевики ловко пролезли и захватили в контрреволюционных целях многие важные государственные посты. Истинное положение к схеме не подходило: настоящие меньшевики никаких постов не занимали. Но такие и не попали на процесс. (В.К.Иков, говорят, действительно состоял в нелегальном, тихо пребывавшем и ничего не делавшем московском бюро меньшевиков, - но на процессе об этом и не знали, он прошел вторым планом, получил восьмерку.) ГПУ имело такую схему: чтобы было два от ВСНХ, два от Наркомторга, два от Госбанка, один от Центросоюза, один от Госплана. (До чего уныло-неизобретательно! И в 1920 году диктовали "Тактическому Центру": чтобы два от Союза Возрождения, два от Совета Общественных Деятелей, два от...). Поэтому брали подходящих по должности. А меньшевики ли они на самом деле - это по слухам. Иные попались и вовсе не меньшевики, но приказано им считаться меньшевиками. Истинные политические взгляды обвиняемых совсем не интересовали ГПУ. Не все осужденные даже друг друга знали. Соскребали и свидетелями где каких меньшевиков находили.Одним из них был Кузьма А. Гвоздев, горькой судьбы человек, - тот самый Гвоздев, пред. рабочей группы при Военно-Промышленном комитете, кого по крайней глупости посадило царское правительство в 1916 году, а Февральская революция сделала министром труда. Гвоздев стал одним из мучеников-долгосидчиков ГУЛага. Не знаю, сколько он сидел до 1930-го, а с 30-го сидел непрерывно, и еще в 1952 году мои друзья знали его в Спасском лагере (Казахстан).

   (Все свидетели потом непременно получали свои сроки.) Услужливо и многословно выступал свидетелем также Рамзин. Но надежа ГПУ была на главного подсудимого Влад. Густавовича Громана (что он поможет создать это дело, и за то будет амнистирован) и на провокатора Петунина. (Излагаю по Якубовичу.)

  Теперь представим М.П.Якубовича. Он начал революционерить так рано, что даже не кончил гимназии. В марте 1917 он был уже председателем смоленского совдепа. Под напором убеждения (а оно постоянно куда-то его тащило) он был сильным успешным оратором. На съезде Западного фронта он опрометчиво назвал врагами народа тех журналистов, которые призывают к продолжнию войны - это в апреле 17 года! едва небыл снят с трибуны, извинился, нотут же в речи нашел такие ходы и так забрал аудиторию, что в конце речи снова обозвал их врагами народа, но уже под бурные аплодисменты - и избран был в делегацию, посылаемую в Петросовет. Там же, едва приехав, с легкостью того времени был кооптирован в военную комиссию Петросовета, влиял на назначение армейских комиссаров,Не путать с генштаба полковником Якубовичем, который в то же время на тех же заседаниях представлял военное министерство.

   в конце концов и сам поехал комиссаром армии на ЮЗФ и в Виннице лично арестовал Деникина (после корниловского мятежа), весьма жалел (и на процессе), что тут же его не расстреляли.

  Ясноглазый, всегда очень искренний и всегда совершенно захваченный своей правильной ли, неправильной идеей, он в партии меньшевиков ходил в молодых, да и был таков. Это не мешало ему однако с дерзостью и горячностью предлагать руководству свои проекты, вроде того чтобы: весной 1917 года сформировать с.-д. правительство или в 1919 году - меньшевикам войти в Коминтерн (Дан и другие неизменно отвергали все его варианты и даже свысока). В июле 17 года он больно переживал и считал роковою ошибкой, что социалистический Петросовет одобрил вызов Временным правительством войск против других социалистов, хотя бы и выступивших с оружием. Едва произошел октябрьский переворот, Якубович предложил своей партии всецело поддержать большевиков и своим участием и воздействием улучшить создаваемый ими государственный строй. В конце концов он был проклят Мартовым, а к 1920 году и окончательно вышел из меньшевиков, убедясь, что бессилен повернуть их на стезю большевиков.

  Я для того так подробно все это так называю, чтобы выяснело: Якубович не меньшевиком, а большевиком был всю революцию, самым искренним и вполне бескорыстным. А в 1920 году он еще был и смоленским губпродкомиссаром (среди них - единственный не большевик) и даже был по Наркомпроду отмечен как лучший (уверяет, что обходился без карательных отрядов; не знаю; на суде упомянул, что выставлял заградительные). В 20-е годы он редактировал "Торговую газету", занимал и другие заметные должности. Когда же в 1930 году таких вот именно "пролезших" меньшевиков надо было набрать по плану ГПУ - его и арестовали.

  И тут его вызвал на допрос Крыленко, который, как всегда и раньше, читатель уже знает, организовывал следствие из хаоса дознания. И оказывается, что прекрасно они друг с другом были знакомы, ибо в те же годы (промеж первых процессов) в ту же Смоленскую губернию Крыленко приезжал укреплять продработу. И вот что сказал теперь Крыленко:

  - Михаил Петрович, скажу вам прямо: я считаю вас коммунистом! (Это очень подбодрило и выпрямило Якубовича.) Я не сомневаюсь в вашей невиновности. Но наш с вами партийный долг - провести этот процесс. (Крыленке Сталин приказал, а Якубович трепещет для идеи, как рьяный конь, который сам спешит сунуть голову в хомут.) Прошу вас всячески помогать, идти навстречу следствию. А на суде в случае непредвиденного затруднения, в самую сложную минуту, я попрошу председателя дать вам слово.

!!!

  И Якубович - обещал. С сознанием долга - обещал. Пожалуй, такого ответственного задания еще не давала ему Советская власть!

  И можно было на следствии не трогать Якубовича и пальцем! Но это было бы для ГПУ слишком тонко. Как и все, достался Якубович мясникам-следователям, и применили они к нему всю гамму - и морозный карцер, и жаркий закупоренный, и битье по половым органам. Мучили так, что Якубович и его подельник Абрам Гинзбург в отчаянии вскрыли себе вены. После поправки их уже не пытали и не били, только была двухнедельная бессонница. (Якубович говорит: "Только бы заснуть! Уже ни совести, ни чести...") А тут еще и очные ставки с другими, уже сдавшимися, тоже подталкивают "сознаваться", городить вздор. Да сам следовател (Алексей Алексеевич Наседкин): "Я знаю, знаю, что ничего не было! Но - требуют от нас!"

  Однажды, вызванный к следователю, Якубович застает там замученного арестанта. Следователь усмехается: "Вот Моисей Исаевич Тейтельбаум просит вас принять его в вашу антисоветскую организацию. Поговорите без меня посвободнее, я пока уйду". Ушел. Тейтельбаум действительно умоляет: "Товарищ Якубович! Прошу вас, примите меня в ваше Союзное Бюро меньшевиков! Меня обвиняют во "взятках с иностранных фирм", грозят расстрелом. Но лучше я умру контриком, чем уголовником!" (А скорей - обещали, что контрика и пощадят? Он не ошибся: получил детский срок, пятерку). До чего же скудно было у ГПУ с меньшевиками, что набирали обвиняемых из добровольцев!.. (И ведь важная роль ждала Тейтельбаума! - связь с заграничными меньшевиками и со Вторым Интернационалом! Но по уговору - пятерка, честно) С одобрения следователя Якубович принял Тейтельбаума в Союзное Бюро.

  За несколько дней до процесса в кабинете старшего следователя Дмитрия Матвеевича Дмитриева было создано первое оргзаседание Союзного Бюро меньшевиков: чтоб согласовать и каждый бы роль свою лучше понял. (Вот так и ЦК "промпартии" заседал! Вот где подсудимые "могли встретиться", чему дивился Крыленко.) Но так много наворочено было лжи, не вмещаемой в голову, что участники путали, за одну репетицию не усвоили, собирались и второй раз.

  С каким же чувством выходл Якубович на процесс? За все принятые муки, за всю ложь, натолканную в грудь - устроить на суде мировой скандал? Но ведь:

  1) Это будет удар в спину Советской власти! Это будет отрицанием всей жизненной цели, для которой Якубович живет, всего того пути, которым он выдирался из ошибочного меньшевизма в правильный большевизм;

  2) посе такого скандала не дадут умереть, не расстреляют просто, а будут снова пытать, уже в месть, доведут до безумия, а тело и без того измучено пытками. Для такого еще нового мучения - где найти нравственную опору? в чем почерпнуть мужество?

  (Я по горячему звуку слов записал эти его аргументы - редчайший случай получить как бы "посмертно" объяснение участника такого процесса. И я нахожу, что это все равно, как если бы причину своей загадочной судебной покорности объясняли нам Бухарин или Рыков: та же искренность, та же партийная преданность, та же человеческая слабость, такое же отсутствие нравственной опоры для борьбы из-за того, что нет отдельной позиции.)

  И на процессе Якубович не только покорно повторял всю серую жвачку лжи, выше которой не поднялась фантазия ни Сталина, ни его подмастерий, ни измученных подсудимых. Но и сыграл он свою вдохновенную роль, обещанную Крыленке.

  Так называемая Заграничная Делегация меньшевиков (по сути - вся верхушка их ЦК) напечатала в "Vorwarts" свое отмежевание от подсудимых. Они писали, что это - позорнейшая судебная комедия, построенная на показаниях провокаторов и несчастных обвиняемых, вынужденных к тому террором. Что подавляющее большинство подсудимых уже более десяти лет как ушли из партии и никогда в нее не возвращались. И что смехотворно большие суммы фигурируют на процессе - такие деньги, которыми и вся партия никогда не располагала.

  И Крыленко, зачтя статью, просил Шверника дать подсудимым высказаться (то же дерганье всеми нитками сразу, как и на Промпартии). И все выступили. И все защищали методы ГПУ против меньшевистского ЦК...

  Но что вспоминает теперь Якубович об этом своем "ответе", как и о своей последней речи? Что он говорил отнюдь не только по обещанию, данному Крыленке, что он не просто поднялся, но его подхватил, как щепку, поток раздражения и красноречия. Раздражения - на кого? Узнавший и пытки, и вскрывавший вены, и обмиравший уже не раз, он теперь искренне негодовал - не на прокурора! не на ГПУ! - нет! на Заграничную Делегацию!!! Вот она, психологическая переполюсовка! В безопасности и комфорте (даже нищая эмиграция конечно комфорт по сравнению с Лубянкой) они там, бессовестные, самодовольные - как могли не пожалеть этих за муки и страдания? как могли так нагло отречься и отдать несчастных их участи? (Сильный получился ответ, и устроители процесса торжествовали.)

  Даже рассказывая в 1967 году, Якубович затрясся от гнева на Заграничную Делегацию, на их предательство, отречение, их измену социалистической революции, как он упрекал их еще в 1917 году.

  А стенограммы процесса при этом не было у нас. Позже я достал ее и удивился: в каждой мелочи, в каждой дате и имени такая точная память Якубовича здесь его подвела: ведь он сказал на процессе, что заграничная делегация по поручению II-го Интернационала давала им директивы вредить! - и не помнит теперь. Заграничные меньшевики писали не бессовестно, не самодовольно, они именно ЖАЛЕЛИ несчастные жертвы процесса, но указывали, что это давно не меньшевики - так и правда. На что же так устойчиво и искренне разгневался Якубович? А как заграничные меньшевики могли бы НЕ отдать подсудимых их участи?

  Мы любим сердиться на тех, кто слабей, на безответных. Это есть в человеке. И аргументы сами как-то ловко подскакивают, что мы правы.

  Крыленко же сказал в обвинительной речи, что Якубович - фанатик контрреволюционной идеи, и потому он требует для него - расстрела!

  И Якубович не только в тот день ощутил в подглазьях слезу благодарности, но и по сей день, протащась по многим лагерям и изоляторам, еще и сегодня благодарен Крыленке, что тот не унижал, не оскорблял, не высмеивал его на скамье подсудимых, а верно назвал фанатиком (хотя и противоположной идеи) и потребовал простого благородного расстрела, кончающего все муки! Якубович и сам в последнем слове согласился: преступления, в которых я сознался (он большое значение придает этому удачному выражению "в которых я сознался". Понимающий должен же, мол, уразуметь: а не которые я совершил!) достойны высшей меры наказания - и я не прошу снисхождения! не прошу оставить мне жизнь! (Рядом на скамье переполошился Громан: "Вы с ума сошли! вы перед товарищами не имеете такого права!")

Ну, разве не находка для прокуратуры?

  И разве еще не объяснены процессы 1936-38 годов? А не над этим разве процессом понял и поверил Сталин, что и главных своих врагов-болтунов он вполне загонит, он вполне сорганизует вот в такой же спектакль?

* * *

  Да пощадит меня снисходительный читатель! До сих пор бестрепетно выводило мое перо, не сжималос сердце, и мы скользили беззаботно, потому что все 15 лет находились под верной защитой то законной революционности, то революционной законности. Но далльше нам будет больно: как читатель помнит, как десятки раз нам объяснено, начиная с Хрущева, "примерно с 1934 года началось нарушение ленинских норм законности".

  И как же нам теперь вступить в эту пучину беззакония? Как же нам проволочиться еще по этому горькому плесу?

  Впрочем по знатности имен подсудимых эти , следующие суды были на виду у всего мира. Их не обронили из внимания, о них писали, их истолковывали. И еще будут толковать. И нам лишь немного коснуться - их загадки.

  Оговоримся, хотя некрупно: изданные стенографические отчеты неполностью совпадали со сказанным на процессах. Одни писатель, имевший пропуск в числе подобранной публики, вел беглые записи и потом убедился в этих несовпадениях. Все корреспонденты заметили и заминку с Крестинским, когда понадобился перерыв, чтобы вправить его в колею заданных показаний. (Я так себе представляю: перед процессом составлялась аварийная ведомость: графа первая - фамилия подсудимого, графа вторая - какой прием применять в перервые, если на суде отступят от текста, графа третья - фамилия чекиста, ответственного за прием. И если Крестинский вдруг сбился, то уже известно кто к нему побежит и что делать.)

  Но неточности стенограммы не меняют и не извиняют картины. С изумлением проглядел мир три пьесы подряд, три обширных дорогих спектакля, в которых крупные вожди бесстрашной коммунистической партии, перевернувшей, перетревожившей весь мир, теперь выходили унылыми покорными козлами и блеяли все, что было приказано, и блевали на себя, и раболепно унижали себя и свои убеждения, и признавались в преступлениях, которых никак не могли совершить.

  Это невидано было в памятной истории. Это особенно поражало по контрасту после недавнего процесса Димитрова в Лейпциге: как лев рыкающий отвечал Димитров нацистским судьям, а тут его товварищи из той же самой несгибаемой когорты, перед которой трепетал весь мир, и самые крупные из них, кого называли "ленинской гвардией", - теперь выходили перед судом облитые собственной мочой.

  И хотя с тех пор многое как будто разъяснено (особенно удачно - Артуром Кестлером) - загадка все так же расхоже обращается.

  Писали о тибетском зельи, лишающем воли, о применении гипноза. Всего этого при объяснении никак не стоит отвергать: если средства такие были в руках НКВД, то непонятно, КАКИЕ МОРАЛЬНЫЕ НОРМЫ могли бы помешать прибегнуть к ним? Отчего же бы не ослабить и не затмить волю? А известно, что в 20-е годы крупные гипнотизеры покидали гастрольную деятельность и переходили служить в ГПУ. Достоверно известно, что в 30-е годы при НКВД существовала школа гипнотизеров. Жена Каменева получила свидание с мужем перед самым процессом и нашла его заторможенным, не самим собою. (Она успела об этом рассказать прежде, чем сама была арестована.)

  Но почему Пальчинского или Хренникова не сломили ни тибетским зельем, ни гипнозом?

Нет, без объяснения более высокого, психологического, тут не обойтись.

  Недоумевают особенно потому, что ведь это все - старые революционеры, не дрогнувшие в царских застенках, что это - закаленные, пропеченные, просмоленные и т.д. борцы. Но здесь - простая ошибка. Это были не те старые революционеры, эту славу они прихватили по наследству, по соседству от народников, эсеров и анархистов. Те, бомбометатели и заговорщики, видели каторгу, знали сроки, - но настоящего неумолимого следствия отроду не видели и те (потому что его в России вообще не было). А эти не знали ни следствия, ни сроков. Никакие особенные "застенки", никакой Сахалин, никакая особенная якутская каторга никогда не досталась большевикам. Известно о Дзержинском, что ему выпало всех тяжелей, что он всю жизнь провел по тюрьмам. А по нашим меркам отбыл он нормальную десятку, простой червонец, как в наше время любой колхозник; правда среди той десятки - три года каторжного централа, так и тоже не невидаль.

  Вожди партии, кого вывели нам в процессах 36-38 годов, имели в своем революционном прошлом короткие и мягкие тюремные посадки, непродолжительные ссылки, а каторги и не нюхали. У Бухарина много мелких арестов, но какие-то шуточные; видимо даже одного года подряд он нигде не отсидел, чуть-чуть побыл в ссылке на Онеге.Все данные здесь - из 41 тома Энциклопедического словаря "Гранат", где собраны автобиографические или достоверные биографические очерки деятелей РКП(б).

   Каменев, с его долгой агитационной работой и разъездами по всем городам России, просидел 2 года в тюрьмах да 1.5 в ссылке. У нас шестнадцатилетним пацанам и то давали сразу ПЯТЬ. Зиновьев, смешно сказать, НЕ ПРОСИДЕЛ И ТРЕХ МЕСЯЦЕВ! не имел НИ ОДНОГО ПРИГОВОРА! По сравнению с рядовыми туземцами нашего Архипелага они - младенцы, они не видели тюрьмы. Рыков и

И.Н.Смирнов арестовывались несколько раз, просидели лет по пять, но как-то легко проходили их тюрьмы, изо всех ссылок они без затруднения бежали, то попадали под амнистию. До посадки на Лубянку они вообще не представляли ни подлинной тюрьмы, ни клещей несправедливого следствия. (Нет оснований предполагать, что попади в эти клещи Троцкий - он вел бы себя не так униженно, жизненный костяк у него оказался бы крепче: не с чего ему оказаться. Он тоже знал лишь легкие тюрьмы, никаких серьезных следствий да два года ссылки в Усть-Кут. Грозность Троцкого как председателя Реввоенсовета досталась ему дешево и не выявляет истинной твердости: кто многих велел расстрелять - еще как скисает перед собственной смертью! Эти две твердости друг с другом не связаны.) А Радек - провокатор (да не один же он на все три процесса!). А Ягода - отъявленный уголовник.

  (Этот убийца-миллионер не мог вместить, чтобы высший над ним Убийца не нашел бы в своем сердце солидарности в последний час. Как если бы Сталин сидел тут, в зале, Ягода уверенно настойчиво попросил пощады прямо у него: "Я обращаюсь к Вам! Я для Вас построил два великих канала!.." И рассказывает бытчик там, что в эту минуту за окошком второго этажа зала, как бы за кисеею, в сумерках, зажглась спичка и, пока прикуривали, увиделась тень трубки. - Кто был в Бахчисарае и помнит эту восточную затею?

- в зале заседаний государственного совета на уровне второго этажа идут окна, забранные листами жести с мелкими двырочками, а за окнами - неосвещенная галерея. Из зала никогда нельзя догадаться: есть ли там кто или нет. Хан незрим, и совет всегда заседает как бы в его присутствии. При отъявленно восточном характере Сталина я очень веря, что он наблюдал за комедиями в Октябрьском зале. Я допустить не могу, чтоб он отказал себе в этом зрелище, в этом наслаждении.)

  А ведь все наше недоумение только и связано с верой в необыкновенность этих людей. Ведь по поводу рядовых протоколов рядовых граждан мы же не задаемся загадкою: почему там столько наговорено на себя и на других? - мы принимаем это как понятное: человек слаб, человек уступает. А вот Бухарина, Зиновьева, Каменева, Пятакова, И.Н.Смирнова мы заранее считаем сверхлюдьми

- и только из-за этого, по сути, наше недоумение.

  Правда, режиссерам спектакля здесь как будто трудней подобрать исполнителей, чем в прежних инженерных процессах: там выбирали из сорока бочек, а здесь труппа мала, главных исполнителей всех знают, и публика желает, чтоб играли непременно они.

Но все-таки был же отбор! Самые дальновидные и решительные из обреченных

- те и в руки не дались, те покончили с собою до ареста (Скрыпник, Томский,

Гамарник). А дали себя арестовать те, кто хотели жить. А из хотящего жить можно вить веревки!.. Но и из них некоторые как-то же иначе вели себя на следствии, опомнились, уперлись, погибли в глухости, но хоть без позора. Ведь почему-то же не вывели на гласные процессы Рудзутака, Постышева, Енукидзе, Чубаря, Косиора, да того же и Крыленко, хотя их имена вполне бы украсили те процессы.

Самых податливых и вывели! Отбор все-таки был.

  Отбор был из меньшего ряда, зато усатый Режиссер хорошо знал каждого. Он знал и вообще, что они слабаки и слабости каждого порознь знал. В этом и была его мрачная незаурядность, главное психологическое направление и достижение его жизни: видеть слабости людей на нижнем уровне бытия.

  И того, кто представляется из дали времен самым высшим и светлым умом среди опозоренных и расстрелянных вождей (и кому очевидно посвятил Кестлер свое талантливое исследование) - Н.И.Бухарина, его тоже на нижнем уровне, где соединяется человек с землею, Сталин видел насквозь и долгою мертвою хваткою держал и даже, как с мышонком, поигрывал, чуть приотпуская. Бухарин от слова до слова написал всю нашу действующую (бездействующую), такую прекрасную на слух конституцию - там в подоблачном уровне он свободно порхал и думал, что обыграл Кобу: подсунул ему конституцию, которая заставит того смягчить диктатуру. А сам уже был - в пасти.

  Бухарин не любил Каменева и Зиновьева и еще когда судили их в превый раз, после убийства Кирова, высказал близким: "А что? Это такой народ. Что-нибудь может быть и было..." (Классическая формула обывателя тех лет: "Что-нибудь, наверно, было... У нас зря не посадят". Это в 1935 году говорит первый теоретик партии!..) Второй же процесс Каменева-Зиновьева, летом 1936-го, он провел на Тянь-Шане, охотясь, ничего не знал. Спустился с гор во Фрунзе - и прочел приговор обоих к расстрелу и газетные статьи, из которых было видно, какие уничтожающие показания они дали на Бухарина. И кинулся он задержать всю эту расправу? И воззвал к партии, что творится чудовищное? Нет, лишь послал телеграмму Кобе: приостановить расстрел Каменева и Зиновьева, чтобы... Бухарин мог приехать на очную ставку и оправдаться.

  Поздно! Кобе было достаточно именно протоколов, зачем ему живые очные ставки?

  Однако, еще долго Бухарина не брали. Он потерял "Известия", всякую деятельность, всякое место в партии - и в своей кремлевской квартире - в Потешном дворце Петра, полгода жил как в тюрьме. (Впрочем, на дачу ездил осенью - и кремлевские часовые как ни в чем не бывало приветствовали его.) К ним уже никто не ходил и не звонил. И все эти месяцы он бесконечно писал письма: "Дорогой Коба!.. Дорогой Коба!.. Дорогой Коба!..", оставшиеся без единого ответа.

Он еще искал сердечного контакта со Сталиным!

  А дорогой Коба, прищурясь, уже репетировал... Коба уже много лет, как сделал пробы на роли, и знал, что Бухарчик свою сыграет отлично. Ведь он уже отрекся от своих посаженных и сосланных учеников и сторонников (малочисленных, впрочем), он стерпел их разгром.Одного Ефима Цейтлина отстоял, и то не надолго.

   Он стерпел разгром и поношение своего направления мысли, еще как следует нерожденного и недоношенного. А теперь, еще главный редактор "Известий", еще член Политбюро, вот он так же снес как законное расстрел Каменева и Зиновьева. Он не возмутился ни громогласно, ни даже шепотом. Так это все и были пробы на роль!

  А еще прежде, давно, когда Сталин грозил исключить его (их всех в разное время!) из партии - Бухарин (они все!) отрекались от своих взглядов, чтоб только остаться в партии! Так это и была проба на роли! Если так они ведут себя еще на воле, еще на вершинах почета и власти - то когда их тело, еда и сон будут в руках лубянских суфлеров, они безупречно подчинятся тексту драмы.

  И в эти предарестные месяцы что было саомй большой боязнью Бухарина? Достоверно известно: боязнь быть исключенным из Партии! лишиться Партии! остаться жить, но вне Партии! Вот на этой-то его (их всех!) черте и великолепно играл дорогой Коба, с тех пор как сам стал Партией. У Бухарина (у них у всех!) не было своей ОТДЕЛЬНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ, у них не было своей действительно оппозиционной идеологии, на которой они могли бы обособиться, утвердиться. Сталин объявил их оппозицией прежде, чем они ею стали, и тем лишил всякой мощи. И все усилия их направились - удержаться в Партии. И при том же не повредить Партии!

Слишком много необходимостей, чтобы быть независимым!

  Бухарину назначалась, по сути, заглавная роль - и ничто не должно было быть скомкано и упущено в работе Режиссера с ним, в работе времени и в собственном его вживании в роль. Даже посылка в Европу минувшей зимой за рукописями Маркса не только внешне была нужна для сети обвинений в завязанных связях, но бесцельная свобода гастрольной жизни еще неотклонимее предуказывала возврат на главную сцену. И теперь под тучами черных обвинений - долгий, бесконечный неарест, изнурительное домашнее томление - оно лучше разрушало волю жертвы, чем прямое давление Лубянки. (А то - и не уйдет, того тоже будет - год.)

  Как-то Бухарина вызвал Каганович и вприсутсвии крупных чекистов устроил ему очную ставку с Сокольниковым. Тот дал показания о "параллельном Правом Центре" (то есть параллельном троцкистскому), о подпольной деятельности Бухарина. Каганович напористо провел допрос, потом велел увести Сокольникова и дружески сказал Бухарину: "Все врет, б...!"

  Однако, газеты продолжали печатать возмущение масс. Бухарин звонил в ЦК. Бухарин писал письма: "Дорогой Коба!.." - с просьбой снять с него обвинения публично. Тогда было напечатано расплывчатое заявление прокуратуры: "для обвинения Бухарина не найдено объективных доказательств".

  Радек осенью звонил ему, желая встретиться. Бухарин отгородился: мы оба обвиняемые, зачем навлекать новую тень? Но их дачи известинские были рядом, и как-то вечером Радек пришел: "Что бы я потом ни говорил, знай, что я ни в чем не виноват. Впрочем - ты уцелеешь: ты же не был связан с троцкистами".

  И Бухарин верил, что он уцелеет, что из партии его не исключат - это было бы чудовищно! К троцкистам он, действительно, всегда относился худо: вот они поставили себя вне партии - и что вышло! А надо держаться вместе, делать ошибки - так вместе.

  На ноябрьскую демонстрацию (свое прощание с Красной Площадью) они с женой пошли по редакционному пропуску на гостевую трибуну. Вдруг - к ним направился вооруженный красноармеец. Захолонуло ! - здесь? в такую минуту?.. Нет, берет под козырек: "Товарищ Сталин удивляется, почему вы здесь? Он просит вас занять свое место на мавзолее".

  Так из жарка в ледок все полгода и перекидывали его. 5-го декабря с ликованием приняли бухаринскую конституцию и нарекли ее во веки сталинской. На декабрьский пленум ЦК привели Пятакова с выбитыми зубами, ничуть уже и на себя не похожего. За спиной его стояли немые чекисты (ягодинцы, Ягода тоже ведь проверялся и готовился на роль). Пятаков давал гнуснейшие показания на Бухарина и Рыкова, тут же сидевших среди вождей. Орджоникидзе приставил к уху ладонь (он не дослышивал): "Скажите, а вы добровольно даете все эти показания?" (Заметка! Получил пулю и Орджоникидзе). "Совершенно добровольно" - пошатывался Пятаков. И в перерыве сказал Бухарину Рыков: "Вот у Томского - воля, еще в августе понял и кончил. А мы с тобой, дураки, остались жить".

  Тут гневно и проклинающе выступали Каганович (он так хотел верить невиновности Бухарчика! - но не выходило...) и Молотов. А Сталин! - какое широкое сердце! какая память на доброе! - "Все-таки я считаю, вина Бухарина не доказана. Рыков может быть и виноват, но не Бухарин". (Это помимо его желания кто-то стягивал обвинения на Бухарина!)

  Из ледка в жарок. Так падает воля. Так вживаются в роль потерянного героя.

  Тут непрерывно стали на дом носить протоколы допросов: прежних юношей из Института Красной Профессуры, и Радека, и всех других - и все давали тяжелейшие доказательства бухаринской черной измены. Ему на дом несли не как обвиняемому, о нет! - как члену ЦК, лишь для осведосления...

  Чаще всего, получив новые материалы, Бухарин говорил 22-х летней жене, только этой весной родившей ему сына: "Читай ты, я не могу!" - а сам зарывался головой под подушку. Два револьвера были у него дома (и время давал ему Сталин!) - он не кончил с собой.

Разве он не вжился в назначенную роль?..

  И еще один гласный процесс прошел - и еще одну пачку расстреляли... А Бухарина щадили, а Бухарина не брали...

  В начале февраля 37-го года он решил объявить домашнюю голодовку - чтобы ЦК разобрался и снял с него обвинения. Объявил в письме Дорогому Кобе - и честно выдерживал. Тогда созван был пленум ЦК с повесткой: 1. О преступлениях Правого Центра. 2. Об антипартийном поведении товарища Бухарина, выразившемся в голодовке.

  И заколебался Бухарин: а может быть в самом деле он чем-то оскорбил Партию?.. Небритый, исхудалый, уже арестант и по виду, приплелся он на Пленум. "Что это ты выдумал?" - душевно спросил Дорогой Коба. "Ну как же, если такие обвинения? Хотят из партии исключать..." Сталин сморщился от несуразицы: "Да никто тебя из партии не исключит!"

  И Бухарин поверил, оживился, охотно каялся перед Пленумом, тут же снял голодовку. (Дома: "Ну-ка, отрежь мне колбасы! Коба сказал - меня не исключат". Но в ходе пленума Каганович и Молотов (вот ведь дерзкие! вот ведь со Сталиным не считаются!)Каких мы богатейших показаний лишаемся, покоя благородную молотовскую старость! обзывали Бухарина фашистским наймитом и требовали расстрелять.

  И снова пал духом Бухарин, и в последние свои дни стал сочинять "письмо к будущему ЦК". Заученное наизусть и так сохраненное, оно недавно стало известно всему миру. Однако не сотрясло его.Как и "будущее ЦК".

   Ибо что решил этот острый блестящий теоретик донести до потомства в своих последних словах? Еще один вопль восстановить его в партии (дорогим позором заплатил он за эту преданность!). И еще одно заверение, что "полностью одобряет" все происшедшее до 1937-го года включительно. А значит

- не только все предыдущие глумливые процессы, но и - все зловонные потоки нашей великой тюремной канализации!

Так он расписался, что достоин нырнуть в них же...

  Наконец, он вполне созрел быть отданным в руки суфлеров и младших режиссеров - этот мускулистый человек, охотник и борец! (В шуточных схватках при членах ЦК он сколько раз клал Кобу на лопатки! - наверно, и этого не мог ему Коба простить.)

  И у подготовленного так, и у разрушенного так, что ему уже и пытки не нужны - чем у него позиция сильней, чем была у Якубовича в 1931-м году? В чем не подвластен он тем самым двум аргументам? Даже он слабей еще, ибо Якубович смерти жаждал, а Бухарин ее боится.

И остался уже нетрудный диалог с Вышинским по схеме:

- Верно ли, что всякая оппозиция против Партии есть борьба против Партии?

- Вообще - да. Фактически - да. Но борьба против Партии не может не перерасти в войну против Партии. По логике вещей - да. - Значит, с убеждениями оппозиции в конце концов могли бы быть совершены любые мерзости против Партии (убийства, шпионства, распродажа Родины)? - Но позвольте, они не были совершены. - Но могли бы? - Ну, теоретически говоря... (ведь теоретики!..) - Но высшими-то интересами для вас остаются интересы Партии?

- Да, конечно, конечно! - Так вот осталось совсем небольшое расхождение: надо реализовать эвентуальность, надо в интересах посрамления всякой впредь оппозиционной идеи - признать за совершенное то, что только могло теоретически совершиться. Ведь могло же? - Могло... - Так надо возможное признать действительным, только и всего. Небольшой филосовский переход. Договорились?.. Да, еще! ну, не вам объяснять: если вы теперь на суде отступите и скажете что-нибудь иначе - вы понимаете, что вы только сыграете на руку мировой буржуазии и только повредите Партии. Ну и, разумеется, вы сами тогда не легкой умрете смертью. А все сойдет хорошо - мы, конечно, оставим вас жить: тайно отправим на остров Монте-Кристо и там вы будете работать над экономикой социализма. - Но в прошлых процессах вы, кажется, расстреляли? - Ну, что вы сравниваете - ониивы! И потом, мы многих оставили, это толко по газетам.

Так может, уж такой густой загадки и нет?

  Все та же непобедимая мелодия, через столько уже процессов, лишь в вариациях: ведь мы же с вами - коммунисты! И как же вы могли склониться - выступить против нас? Покайтесь! Ведь вы и мы вместе - это мы!

  Медленно зреет в обществе историческое понимание. А когда созреет - такое простое. Ни в 1922-м, ни в 1924-м, ни в 1937-м еще не могли подсудимые так укрепиться в точке зрения, чтоб на эту завораживающую замораживающую мелодию крикнуть с поднятой головой:

  - Нет, С ВАМИ мы не революционеры!... Нет, С ВАМИ мы не русские!.. Нет, С ВАМИ мы не коммунисты!

  А кажется, только бы крикнуть! - и рассыпались декорации, обвалилась штукатурка грима, бежал по черной лестнице режиссер, и суфлеры шнырнули по норам крысиным. И на дворе бы - 1967-й год!

* * *

  Но даже и прекрасно удавшиеся спектакли были дороги, хлопотны. И решил Сталин больше не пользоваться окрытыми процессами.

  Вернее, был у него в 37-м году замах провести широкую сеть публичных процессов в районах - чтобы черная душа оппозиции стала наглядна для масс. Но не нашлось хороших режиссеров, непосильно было так готовиться, и сами обвиняемые были не такие замысловатые - и получился у Сталина конфуз, да только об этом мало кто знает. На нескольких процессах сорвалось - и было оставлено.

  Об одном таком процессе уместно здесь рассказать - о кадыйском деле, подробные отчеты которого уже начали было печататься в ивановской областной газете.

  В конце 1934 года в дальней глухомани Ивановской области на стыке с Костромской и Нижегородской, создан был новый район, и центром его стало старинное неторопливое село Кадый. Новое руководство было назначено туда из разных мест, и сознакомились уже в Кадые. Они увидели глухой печальный нищий край, изможденный хлебозаготовками, тогда как требовал он, напротив, помощи деньгами, машинами и разумноо ведения хозяйства. Так сложилось, что первый секретарь райкома Федор Иванович Смирнов был человек со стойким чувством справедливости, заврайзо Ставров - коренной мужик, из крестьян - "интенсивни- ков", то есть тех рачительных и грамотных крестьян, которые в 20-х годах вели свое хозяйство на основах науки (за что и поощрялись тогда советской властью; еще не решено было тогда, что всех этих интенсивников придется выгребать). Из-за того, что Ставров вступил в партию, он не погиб при раскулачивании (а быть может и сам раскулачивал?). На новом месте попытались они что-то для крестьян сделать, но сверху скатывались директивы и каждая - против их начинаний: как будто нарочно изобретали там, наверху, чтоб сделать мужикам горше и круче. И однажды кадыйцы написали докладную в область, что необходимо снизить план хлебозаготовок - район не может его выполнить, иначе обнищает дальше опасного предела. Надо вспомнить обстановку 30-х годов (да только ли 30-х?), чтобы оценить какое это было святотатство против Плана и какой бунт против власти! Но по ухваткам того же времени меры не были приняты в лоб и сверху, а пущены на местную самодеятельность. Когда Смирнов был в отпуске, его заместитель Василий Федорович Романов, 2-й секретарь, провел такую резолюцию на райкоме: "успехи района были бы еще более блестящими (?), если бы не троцкист Ставров". Началось "персональное дело" Ставрова. (Интересна ухватка: разделить! Смирнова пока напугать, нейтрализовать, заставить отшатнуться, а до него потом доберемся - это в малых масштабах именно сталинская тактика в ЦК.) На бурных партийных собраниях выяснилось однако, что Ставров столько же троцкист, сколько римский иезуит. Заведующий РайПО Василий Григорьевич Власов, человек со случайным клочным образованием, но тех самобытных способностей, которые так удивляют в русских, кооператор-самородок, красноречивый, находчивый в диспутах, запаляющийся до полного раскала вокруг того, что он считает верным, убеждал партийное собрание исключить из партии - Романова, секретаря райкома за клевету! И дали Романову выговор! Последнее слово Романова очень характерно для этой породы людей и их уверенности в общей обстановке: "Хотя тут и доказали, что Ставров - не троцкист, но я уверен, что он троцкист. Партия разберется, и в моем выговоре тоже". И Партия разобралась: почти немедленно районное НКВД арестовало Ставрова, через месяц - и предрайисполкома эстонца Универа - и вместо него Романов стал предРИКом. Ставрова отвезли в областное НКВД, там он сознался: что он - троцкист; что он всю жизнь блокировался с эсерами; что в своем районе состоит членом подпольной правой организации (букет - тоже достойный того времени, не хватает прямой связи с Антантой). Может быть, он и не сознался, но этого никто никогда не узнает, потому что в Ивановской внутрянке он под пытками умер. А листы протоколов были написаны. Вскоре арестовали и секретаря райкома Смирнова, главу предполагаемой правой организации; завРайФо Сабурова и еще кого-то.

  Интересно, как решалась судьба Власова. Нового предрика Романова он недавно призывал исключить из партии. Как смертельно он обидел районного прокурора Русова, мы уже писали (глава 4). Председателя рай-НКВД Крылова

Н.И. он обидел тем, что отстоял от посадки за мнимое вредительство двух своих оборотистых толковых кооператоров с замутненным соцпроисхождением (Власов всегда брал на работу всяких "бывших" - они отлично владели делом и к тому же старались; пролетарские же выдвиженцы ничего не умели и ничего главное не хотели делать). И все-таки НКВД еще готово было пойти с кооперацией на мировую! Заместитель рай-НКВД Сорокин сам пришел в РайПО и предложил Власову: дать для НКВД бесплатно ("как-нибудь потом спишешь") на семьсот рублей мануфактуры (тряпичники! а для Власова это было две месячных зарплаты, он крохи не брал себе незаконной). "Не дадите - будете жалеть". Власов выгнал его: "Как вы смеете мне, коммунисту, предлагать такую сделку!" На другой же день в РайПО явился Крылов уже как представитель райкома партии (этот маскарад и все приемчики - душа 37-го года) и велел собрать партийное собрание с повесткой дня: "О вредительской деятельности Смирнова-Универа в потребитель- ской кооперации", докладцик - товарищ Власов. Тут что ни прием, то перл! Никто пока не обвиняет Власова! Но достаточно ему сказать два слова о вредительской деятельности бывшего секретаря райкома в его, Власова, области, и НКВД прервет: "а где же были вы? почему вы не пришли своевременно к нам?" В таком положении многие терялись и увязали. Но не Власов! Он сразу же ответил: "Я делать доклад не буду! Пусть докладчиком будет Крылов - ведь это он арестовал и ведет дело Смирнова-Универа!" Крылов отказался: "Я не в курсе". Власов: "А если даже вы не в курсе - так они арестованы без основания!" И собрание просто не состоялось. Но часто ли люди смели обороняться? (Обстановка 37-го года не будет полной, мы утеряем из виду еще сильных людей и сильные решения, если не упомянем, что поздно вечером того же дня в кабинет к Власову пришли старший бухгалтер РайПО Т. и заместитель его Н. и принесли ему десять тысяч рублей: "Василий Григорьевич! Бегите этой ночью! Только этой ночью, иначе вы пропали!" Но Власов считал, что не пристало коммунисту бежать.) На утро в районной газете появилась резкая заметка о работе РайПО (надо сказать, в 37-м году печать была всегда рука об руку с НКВД), к вечеру предложено было Власову сделать в райкоме отчет о работе (что ни шаг - то всесоюзный тип!).

  Это был 1937 год, это был второй год Mikojan-prosperity в Москве и других крупных городах, и сейчас иногда встретишь у журналистов и писателей воспоминания, как уже тогда наступала сытость. Это вошло в историю и рискует там остаться. А между тем в ноябре 1936 года, через два года после отмены хлебных карточек, было издано по Ивановской (и другим) области тайное распоряжение о запрете мучной торговли. В те годы многие хозяйки в мелких городах, а особенно в селах и деревнях, еще пекли хлеб сами. Запрет мучной торговли означал: хлеба не есть! В районном центре Кадые образовались непомерные, никогда не виданные хлебные очереди (впрочем, нанесли удар и по ним: в феврале 1937-го запрещено было выпекать в райцентрах черный хлеб, а лишь дорогой белый). В Кадыйском районе не было других пекарен, кроме районной, из деревень теперь валили за черным сюда. И мука на складах РайПО была - но двумя запретами перегорожены были все пути дать ее людям!! Власов, однако нашелся и вопреки государственным хитрым установлениям накормил район в тот год: он отправился по колхозам и в восьми из них договорился, что те в пустующих "кулацких" избах создадут общественные пекарни (то есть попросту привезут дров и поставят баб к готовым русским печам, но - общественным, а не личным), РайПО же обязуется снабжать их мукой. Вечная простота решения, когда оно уже найдено! Не строя пекарен (у него не было средств), Власов их построил за один день. Не ведя мучной торговли, он непрерывно отпускал муку со склада и требовал из области еще. Не продавая в райцентре черного хлеба, он давал району черный хлеб. Да, буквы постановления он не нарушил, но он нарушил дух постановления - экономить муку, а народ - морить - и его было за что критико- вать на райкоме.

  После этой критики еще одну ночь он пережил, а днем был арестован. Строгий маленький петушок (маленького роста, он всегда держался несколько заносчиво, закидывая голову) он попытался не сдать партбилета (вчера на райкоме не было решения об его исключении!) и депутатскую карточку (он избран народом и нет решения РИКа о лишении его депутатской неприкосновенности!). Но милиционеры не разумели таких формальностей, они накинулись и отняли силой. - Из РайПО его вели в НКВД по улице Кадыя днем, и молодой товаровед его, комсомолец, из окна райкома увидел. Еще не все тогда люди (особенно в деревнях по простоте) научились говорить не то, что думают. Товаровед воскликнул: "Вот сволочи! И моего хозяина взяли!" Тут же не выходя из комнаты, его исключили и из райкома и из комсомола, и он покатился известной тропкой в яму.

  Власов был поздно взят по сравнению со своими однодельцами, дело было почти завершено уже без него и теперь подстраивалось под открытый процесс. Его привезли в Ивановскую внутрянку, но, как на последнего, на него уже не было нажима с пристрастием, снято было два коротких допроса, не был допрошен ни единый свидетель, и папка следственного дела была наполнена сводками РайПО и вырезками из районной газеты. Власов обвинялся: 1) В создании очередей за хлебом; 2) в недостаточном ассортиментном минимуме товаров (как будто где-то эти товары были и кто-то предлагал их Кадыю); 3) в излишке завезенной соли (а это был обязательный "мобилизационный" запас - ведь по старинке в России на случай войны всегда боятся остаться без соли).

  В конце сентября обвиняемых повезли на открытый процесс в Кадый. Это был путь не близкий (вспомнишь дешевизну ОСО и закрытых судов!): от Иваново до Кинешмы - столыпинским вагоном, от Кинешмы до Кадыя - 110 километров на автомобилях. Автомобилей было больше десятка - и следуя необычайной вереницей по пустынному старому тракту, они вызывали в деревнях изумление, страх и предчувствие войны. За безупречную и устрашающую организацию всего процесса отвечал Клюгин (начальник спецсекретного отдела ОблНКВД, по контрреволюционным организациям). Охрана была - сорок человек из резерва конной милиции, и каждый день с 24 по 27 сентября их вели по Кадыю с саблями наголо и выхваченными наганами из РайНКВД в недостроенный клуб и назад - по селу, где они недавно были правительством. Окна в клубе уже были вставлены, сцена же - недостроена, не было электричества (вообще его не было в Кадые), и вечерами суд заседал при керосиновых лампах. Публику привозили из колхозов по разверстке. Валил и весь Кадый. Не только сидели на скамьях и на окнах, но густо стояли в проходах, так что человек до семисот умещалось всякий раз (на Руси все-таки эти зрелища всегда любят). Передние же скамьи были постоянно отводимы коммунистам, чтобы суд всегда имел благожелательную опору.

  Составлено было спецприсутствие областного суда из зампред облсуда Шубина, членов - Биче и Заозерова. Выпускник Дерптского университета областной прокурор Карасик вел обвинение (хотя обвиняемые все отказались от защиты, но казенный адвокат был им навязан для того, чтобы процесс не остался без прокурора). Обвинительное заключение, торжественное, грозное и длинное сводилось к тому, что в Кадыйском районе орудовала подпольная право-бухаринская группа, созданная из Иванова (сиречь - жди арестов и там) и ставившая целью посредством вредительства свепгнуть советскую власть в селе Кадый (большего захолустья правые не могли найти для начала!).

  Прокурор заявил ходатайство: хотя Ставров умер в тюрьме, но его предсмертные показания зачитать здесь и считать данными на суде (а на ставровских-то показаниях все обвинения группы и построены!). Суд согласен: включить показания умершего, как если б о был жив (с тем, однако преимуществом, что уже никто из подсудимых не сумеет его оспорить).

  Но кадыйская темнота этих ученых тонкостей не уловила, она ждет - что дальше. Зачитываются и заново протоколируются показания убитого на следствии. Начинается опрос подсудимых и - конфуз! - ВСЕ они ОТКАЗЫВАЮТСЯ от своих признаний, сделанных на следствии!

  Неизвестно, как поступили бы в этом случае в Октябрьском зале Дома Союзов, - а здесь решено без стыда продолжать! Судья упрекает: как же вы могли на следствии показывать иначе? Универ, ослабевший, едва слышимым голосом: "как коммунист, я не могу на открытом суде рассказывать о методах допроса в НКВД" (вот и модель бухаринского процесса! вот это-то их и сковывает: они больше всего блюдут, чтобы народ не подумал худо о партии. Их судьи давно уже оставили эту заботу).

  В перерыве Клюгин обходит камеры подсудимых. Власову: "Слышал, как скурвились Смирнов и Универ, сволочи? Ты же должен признать себя виновным и рассказывать всю правду!" - "Только правду! - охотно соглашается еще не ослабевший Власов. - Только правду, что вы ничем не отличаететсь от германских фашистов!" Клюгин свирепеет: "Смотри, б...., кровью расплатишься!".Скоро, скоро прольется твоя собственная! - в ежовский косяк гебистов захвачен будет Клюгин и в лагере зарублен стукачом Губайдуллиным.

С этого времени в процессе Власов со вторых ролей переводится на первые

- как идейный вдохновитель группы.

  Толпе, забивающей проходы, яснеет вот когда. Суд бесстрашно ломится разговаривать о хлебных очередях, о том, что каждого тут и держит за живое (хотя, конечно, перед процессом хлеб продавали несчитанно, и сегодня очередей нет). Вопрос подсудимому Смирнову: "Знали вы о хлебных очередях в районе?" "Да, конечно, они тянулись от магазина к самому зданию райкома". "И что же вы предприняли?" Несмотря на истязания, Смирнов сохранил звучный голос и покойную уверенность в правоте. Этот ширококостный русый человек с простым лицом не торопится и зал слышит каждое слово: "Так как все обращения в областные организации не помогали, я поручил Власову написать докладную товарищу Сталину" - "И почему же вы ее не написали?" (Они еще не знают!.. Проворонили!) - "Мы написали, и я ее отправил фельдсвязью прямо в ЦК, минуя область. Копия сохранилась в делах райкома".

  Не дышит зал. Суд переполошен, и не надо бы дальше спрашивать, но кто-то все же спрашивает:

- И что же?

Да этот вопрос у всех в зале на губах: "И что же?"

  Смирнов не рыдает, не стонет над гибелью идеала (вот этого не хватает московским процессам!). Он отвечает звучно, спокойно:

- Ничего. Ответа не было.

В его усталом голосе: так я, собственно, и ожидал.

  ОТВЕТА НЕ БЫЛО! От Отца и Учителя ответа не было! Открытый процесс уже достиг своей вершины! уже он показал массе черное нутро Людоеда! Уже суд мог бы и закрыться! Но нет, на это не хватает им такта и ума, и они еще три дня будут толочься на подмоченном месте.

  Прокурор разоряется: двурушничество! Вот значит вы как! - одной рукой вредили, а другой смели писать товарищу Сталину! И еще ждали от него ответа?? Пусть ответит подсудимый Власов - как он додумался до такого кошмарного вредительства - прекратить продажу муки? прекратить выпечку ржаного хлеба в районном центре?

  Петушка Власова и поднимать не надо, он сам торопится вскочить и пронзительно кричит на весь зал:

  - Я согласен полностью ответить на это перед судом, если вы покинете трибуну обвинителя, прокурор Карасик, и сядете рядом со мной!

Ничего не понятно. Шум, крики. Призовите к порядку, что такое?..

Получив слово таким захватом, Власов теперь охотно разъясняет:

  - На запрет продажи муки, на запрет выпечки хлеба пришли постановления президиума Облисполкома. Постоянным членом президиума является областной прокурор Карасик. Если это вредительство - почему же вы не наложили прокурорского запрета? Значит, вы - вредитель раньше меня?..

Прокурор задохнулся, удар верный и быстрый. Не находится и суд. Мямлит:

- Если надо будет (?) - будем судить и прокурора. А сегодня мы судим вас.

(Две правды - зависит от ранга!)

  - Так я требую, чтоб его увели с прокурорской кафедры! - клюет неугомонный неуемный Власов.

Перерыв...

Ну, какое воспитателное значение для массы имеет подобный процесс?

  А они тянут свое. После допроса обвиняемых начинаются допросы свидетелей. Бухгалтер Н.

- Что вам известно о вредительской деятельности Власова?

- Ничего.

- Как это может быть?

- Я был в свидетельской комнате, я не слышал, что говорилось.

  - Не надо слышать! Через ваши руки проходило много документов, вы не могли не знать.

- Документы все были в порядке.

  - Но вот - пачка районных газет, даже тут сказано о вредительской деятельности Власова. А вы ничего не знаете?

- Так и допрашивайте тех, кто писал эти статьи!

Заведующая хлебным магазином.

- Скажите, много ли у советской власти хлеба?

(А ну-ка! Что ответить?.. Кто решится сказать: я не считал?).

- Много...

- А почему ж у вас очереди?

- Не знаю...

- От кого это зависит?

- Не знаю...

- Ну, как вы не знаете? У вас кто был руководитель?

- Василий Григорьевич.

  - Какой к чертям Василий Григорьевич! Подсудимый Власов! Значит от него и зависело.

Свидетельница молчит.

  Председатель диктует секретарю: "Ответ. Вследсвие вредительской деятельности Власова создавались хлебные очереди, несмотря на огромные запасы хлеба у советской власти".

  Подавляя собственные опасения, прокурор произнес гневную длинную речь. Защитник в основном защищал себя, подчеркивая, что интересы родины ему так же дороги, как и любому честному гражданину.

  В последнем слове Смирнов ни о чем не просил и ни в чем не раскаивался. Сколько можно восстановить теперь, это был человек твердый и слишком прямодушный, чтобы пронести голову целой через 37-й год.

  Когда Сабуров попросил сохранить ему жизнь - "не для меня, но для моих маленьких детей", Власов с досадой одернул его за пиджак: "Дурак ты!"

Сам Власов не упустил последнего случая высказать дерзость:

  - Я не считаю вас за суд, а за артистов, играющих водевиль суда по написанным ролям. Вы - исполнители гнусной провокации НКВД. Все равно вы приговорите меня к расстрелу, чтоб я вам ни сказал. Я только верю: наступит время - и вы станете на наше место!..Говоря обощенно, - в этом одном он ошибся.

  С семи часов вечера и до часу ночи суд сочинял приговор, а в зале клуба горели керосиновые лампы, сидели под саблями подсудимые, и гудел народ, не расходясь.

  Как долго писали приговор, так долго и читали его с нагромождением всех фантастических вредительских действий, связей и замыслов. Смирнова, Универа, Сабурова и Власова приговорили к расстрелу, двух к 10 годам, одного - к восьми. Кроме того выводы суда вели к разоблачению в кадые еще и комсомольской вредительской организации (ее и не замедлили и посадить; товароведа молодого помните?), а в Иванове - центра подпольных организаций, в свою очередь, конечно, подчиненного Москве (под Бухарина пошел подкоп).

  После торжественных слов "к расстрелу!" судья оставил паузу для аплодисментов - но в зале было такое мрачное напряжение, слышны были вздохи и плач людей чужих, крики и обмороки родственников, что даже с двух передних скамей, где сидели члены партии, аплодисментов не зазвучало, а это уже было совсем неприлично. "Ой, батюшки, что ж вы делаете?!" - кричали суду из зала. Отчаянно залилась жена Универа. И в полутьме зала в толпе произошло движение. Власов крикнул передним скамьям:

- Ну что ж вы-то, сволочи, не хлопаете? Коммунисты!

  Политрук взвода охраны подбежал и стал тыкать ему в лицо револьвер. Власов потянулся вырвать револьвер, подбежал милиционер и отбросил своего политрука, допустившего ошибку. Начальник конвоя скомандовал "К оружию!" - и тридцать карабинов милицейской охраны и пистолеты местных НКВДистов были направлены на подсудимых и на толпу (так и казалось, что она кинется отбивать осужденных).

  Зал был освещен всего лишь несколькими керосиновыми лампами, и полутьма увеличивала общую путаницу и страх. Толпа, окончательно убежденная если не судебным процессом, то направленными на нее теперь карабинами, в панике и давясь, полезла не только в двери, но и в окна. Затрещало дерево, зазвенели стекла. Едва не затоптанная без сознания, осталась лежать под стульями до утра жена Универа.

  Аплодисментов так и не было...Пусть маленькое примечание будет посвящено восьмилетней девочке Зое Власовой. Она любила отца взахлеб. Больше она не смогла учиться в школе (ее дразнили: "твой папа вредитель!" она вступала в драку: "мой папа хороший!"). Она прожила после суда всего один год (до этого не болела), за этот год НИ РАЗУ НЕ ЗАСМЕЯЛАСЬ, ходила всегда с опущенной головой, и старухи предсказывали: "в землю глядит, умрет скоро". Она умерла от воспаления мозговой оболочки, и при смерти все кричала: "Где мой папа? Дайте мне папу!"

  Когда мы подсчитываем миллионы погибших в лагерях, мы забываем умножить на два, на три...

  А приговоренных не только нельзя было сейчас же расстрелять, но теперь еще пуще надо было охранять, потому что им-то терять уже больше было нечего, а надлежало для расстрела препроводить их в областной центр.

  С первой задачей - этапировать их по ночной улице в НКВД, справились так: каждого приговоренного сопровождало пятеро. Один нес фонарь. Один шел впереди с поднятым пистолетом. Двое держали смертника под руки и еще пистолеты в своих свободных руках. Еще один шел сзади, нацелясь приговоренному в спину.

  Остальная милиция была расставлена равномерно, чтобы предотвратить нападение толпы.

  Теперь каждый разумный человек согласится, что если бы возюкаться с открытыми судами, - НКВД никогда бы не выполнил своей великой задачи.

Вот почему открытые политические процессы в нашей стране не привились.

  Но где же эти толпы, в безумии лезущие на нашу пограничную колючую проволоку с Запада, а мы бы их расстреливали по статье 71 УК за самовольное возвращение в РСФСР? Вопреки научному предвидению не было этих толп, и втуне осталась статья, продиктованная Курскому. Единственный на всю Россию такой чудак нашелся Савинков, но и к нему не извернулись применить ту статью. Зато противоположная кара - высылка за границу вместо расстрела, была испробована густо и незамедлительно.

  Еще в тех же днях, вгорячах, когда сочинялся кодекс, Владимир Ильич, не оставляя блеснувшего замысла, написал 19 мая:

  "Тов. Дзержинский! К вопросу о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции. Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим... Надо поставить дело так, чтобы этих "военных шпионов" изловить и излавливать постоянно и систематически и высылать за границу. Прошу показать это секретно, не размножая, членам Политбюро". Ленин, 5 изд, том 54, стр. 265-266.

  Единственная в этом случае секретность вызвалась важностью и поучительностью меры. Прорезающе-ясная расстановка классовых сил в Советской России только и нарушалась этим студенистым бесконтурным пятном старой буржуазной интеллигенции, которая в идеологической области играла подлинную роль военных шпионов - и ничего нельзя было придумать лучше, как этот застойник мысли поскорее соскоблить и вышвырнуть за границу.

  Сам т.Ленин уже слег в своем недуге, но члены Политбюро, очевидно, одобрили, и т.Дзержинский провел излавливание и в конце 1922 года около трехсот виднейших русских гуманитариев были посажены на... баржу?... нет, на пароход и отправлены на европейскую свалку. (Из имен утвердившихся и прославившихся там были философы Н.О.Лосский, С.Н.Булгаков, Н.А.Бердяев,

Ф.А.Степун, Б.П.Вышеславцев, Л.П.Карсавин, С.Л.Франк, И.А.Ильин; затем историки С.П.Мельгунов, В.Л.Мякотин, А.А.Кизеветтер, И.И.Лапшин и другие; литераторы и публицисты Ю.И.Айхенвальд, А.С.Изгоев, М.А.Осорбин,

А.В.Пешехонов. Малыми группами досылали еще и в начале 1923 года, например секретаря Льва Толстого В.Ф.Булгакова. По худым знакомствам туда попадали и математики - Д.Ф.Селиванов.)

  Однако, постоянно и систематически - не вышло. От рева ли эмиграции, что это ей "подарок", прояснилось, что и эта мера - не лучшая, что зря упускался хороший расстрельный материал, а на той свалке мог произрасти ядовитыми цветами. И - покинули эту меру. И всю дальнейшую очистку вели либо к Духонину, либо на Архипелаг.

  Утвержденный в 1926 году (и вплоть до хрущевского времени) улучшенный уголовный кодекс скрутил все прежние верви политических статей в единый прочный бредень 58-й - и заведен был на эту ловлю.Ловля быстро расширилась на интеллигенцию инженерно-техническую - тем более опасную, что она занимала сильное положение в народном хозяйстве, и трудно было ее контролировать при помощи одного только Передового Учения. Прояснилось теперь, что ошибкою был судебный процесс в защиту Ольденборгера (а хороший там центрик сколачивался!) и - поспешным отпускательное заявление Крыленки: "о саботаже инженеров уже не было речи в 1920-21 годах".Крыленко, стр. 437.

   Не саботаж, так хуже - вредительство (это слово открыто было, кажется, шахтинским рядовым следователем).

  Едва было понято, что искать: вредительство, - и тут же, несмотря на небывалость этого понятия в истории человечества, его без труда стали обнаруживать во всех отраслях промышленности и на всех отдельных производствах. Однако, в этих дробных находках не было цельности замысла, не было совершенства исполнения, а натура Сталина да и вся ищущая часть нашей юстиции очевидно стремились к ним. Да наконец же созрел наш Закон и мог явить миру нечто действительно совершенное! - единый, крупный, хорошо согласованный процесс, на этот раз над инженерами. Так состоялось

л) Шахтинское дело (18 мая - 15 июля 1928 года). Спецприсутсвие

Верховного Суда СССР, председатель А.Я.Вышинский (еще ректор 1-го МГУ), главный обвинитель Н.В.Крыленко (знаменательная встреча! как бы передача юридической эстафеты),А членами были старые революционеры Васильев-Южин и Антонов-Саратовский. Располагало само уже простецкое звучание их фамилий. Запоминаются. Вдруг в 1962 году читаешь в "Известиях" некрологи о жертвах репрессий - и кто же подписал? Долгожитель Антонов-Саратовский!

53 подсудимых, 56 свидетелей. Грандиозно!!!

  Увы, в грандиозности была и слабость этого процесса: если на каждого подсудимого тянуть только по три нитки, то уже их 159, а у Крыленки лишь десять пальцев, и у Вышинского десять. Конечно, "подсудимые стремились раскрыть обществу свои тяжелые преступления", но - не все, только - шестнадцать. А тринадцать извивались. А двадцать четыре вообще себя виновными не признавали."Правда", 24 мая 1928 года, стр. 3.

   Это вносило недопустимый разнобой, массы вообще не могли этого понять. Наряду с достоинствами (впрочем, достигнутыми уже в предыдущих процессах) - беспомощностью подсудимых и защитников, их неспособностью сместить или отклонить глыбу приговора - недостатки нового процесса били в глаза, и кому-кому, а опытному Крыленке были непростительны.

  На пороге бесклассового общества мы в силах были, наконец, осуществить и бесконфликтный судебный процесс (отражающий внутреннюю бесконфликтность нашего строя), где к единой цели стремились бы дружно и суд и прокурор, и защита, и подсудимые.

  Да и масштабы Шахтинского Дела - одна угольная промышленность и только Донбасс были несоразмерны эпохе.

  Очевидно тут же, в день окончания Шахтинского Дела, Крыленко стал копать новую вместительную яму (в нее свалились даже два его сотоварища по Шахтинскому Делу - общественные обвинители Осадчий и Шейн). Нечего и говорить, с какой охотой и умением ему помогал весь аппарат ОГПУ, уже переходящий в твердые руки Ягоды. Надо было создать и раскрыть инженерную организацию, объемлющую всю страну. Для этого нужно было несколько сильных вредительских фигур во главе. Такую безусловно сильную, нетерпимо-гордую фигуру кто ж в инженерии не знал? - Петра Акимовича Пальчинского. Крупный горный инженер еще в начале века, он в мировую войну уже был товарищем председателя Военно-Промышленного Комитета, то есть руководил военными усилиями всей русской промышленности, сумевшей на ходу восполнить провалы царской подготовки. После февраля он стал товарищем министра торговли и промышленности. За революционную деятельность он преследовался при царе; трижды сажался в тюрьму после Октября (1917, 1918, 1922), с 1920 года - профессор Горного института и консультант Госплана. (Подробно о нем - часть III, глава 10).

  Этого Пальчинского и наметили как главного подсудимого для нового грандиозного процесса. Однако, легкомысленный Крыленко, вступая в новую для себя страну инженерии, не только не знал сопромата, но даже о возможном сопротивлении душ совсем еще не имел понятия, несмотря на десятилетнюю уже громкую прокурорскую деятельность. Выбор Крыленко оказался ошибочным. Пальчинский выдержал все средства, какие знало ОГПУ - и не сдался, и умер, не подписав никакой чуши. С ним вместе прошли испытания и тоже видимо не сдались - Н.К.фон-Мекк и А.Ф.Величко. В пытках ли они погибли или расстреляны - этого мы пока не знаем, но они доказали, что МОЖНО сопротивляться и МОЖНО устоять - и так оставили пламенный отблик упрека всем последующим знаменитым подсудимым.

  Скрывая свое поражение, Ягода опубликовал 24 мая 1929года краткое коммюнике ОГПУ о расстреле их троих за крупное вредительство и осуждение еще многих других непоименованных."Известия", 24 мая 1929 года.

  А сколько времени зря потрачено! - почти целый год! А сколько допросных ночей! а сколько следовательских фантазий! - и все впустую. Приходилось Крыленко начинать все с начала, искать фигуру и блестящую, и сильную - и вместе с тем совсем слабую, совсем податливую. Но настолько плохо он понимал эту проклятую инженерную породу, что еще год ушел у него на неудачные пробы. С лета 1929 года возился он с Хренниковым, но и Хренников умер, не согласившись на низкую роль. Согнули старого Федотова, но он был слишком стар, да и текстильщик, не выигрышная отрасль. И еще пропал год! Страна ждала всеобъемлющего вредительского процесса, ждал товарищ Сталин, - а у Крыленки никак не вытанцовывалось.Очень может быть, что этот его неуспех запал в недобрую память Вождя и определил символическую гибель бывшего прокурора - от той же гильотины.

   И только летом 1930 года кто-то нашел, предложил, директор Теплотехнического института Рамзин! - арестовали, и в три месяца был подготовлен и сыгран великолепный спектакль, подлинное совершенство нашей юстиции и недостижимый образец для юстиции мировой -

  м) процесс "Промпартии" (25 ноября - 7декабря), Спецприсутсвие Верхсуда, тот же Вышинский, тот же Антонов-Саратовский, тот же любимец наш Крыленко.

  Теперь уже не возникает "технических причин", мешающих предложить читателю полную стенограмму процесса - вот она,"Процесс Промпартии", из-во "Советское законодательство", М, 1931 г. или не допустить иностранных корреспондентов.

  Величие замысла: на скамье подсудимых вся промышленность страны, все ее отрасли и плановые органы. (Только глаз устроителя видит щели, куда провалилась горная промышленность и железнодорожный транспорт.) Вместе с тем - скупость в использовании материала: обвиняемых только 8 человек (учтены ошибки Шахтинского).

  Вы воскликнете: и восемь человек могут представить всю промышленность? Да нам даже много! Трое из восьми - только по текстилю, как важнейшей оборонной отрасли. Но тогда наверно толпы свидетелей? Семь человек, таких же вредителей, тоже арестованных. Но кипы уличающих документов? чертежи? проекты? директивы? сводки? соображения? донесения? частные записки? Ни одного! То есть - НИ ОДНОЙ БУМАЖОНКИ! Да как же это ГПУ ушами прохлопало? - скольких арестовало и ни одной бумажки не цапнуло? "Много было", но "все уничтожено". Потому что: "где держать архив?" Выносится на процесс лишь несколько открытых газетных статеек - эмигрантских и наших. Но как же вести обвинение?!.. Да ведь - Николай Васильевич Крыленко. Да ведь не первый день. "Лучшей уликой при всех обстоятельствах является все же сознание подсудимых".Там же, стр 453.

  Но признание какое - не вынужденное, а душевное, когда раскаяние вырывает из груди целые монологи, и хочется говорить, говорить, обличать, бичевать! Старику Федотову (66 лет) предлагают сесть, хватит - нет, он навязывается давать еще объяснения и трактовки! Пять судебных заседаний кряду даже не приходится задавать вопросов: подсудимые говорят, говорят, объясняют, и еще потом просят слова, чтобы дополнить упущенное. Они дедуктивно излагают все необходимое для обвинения безо всяких вопросов. Рамзин после пространных объяснений еще дает для ясности краткое резюме, как для сероватых студентов. Больше всего подсудимые боятся, чтоб что-нибудь осталось неразъясненным, кто-нибудь - не разоблачен, чья-нибудь фамилия не названа, чье-нибудь вредительское намерение - не растолковано. И как честят сами себя! - "я - классовый враг", "я - подкуплен", "наша буржуазная идеология". Прокурор: "Это была ваша ошибка?" Чарновский: "И преступление!" Крыленке просто делать нечего, он пять заседаний пьет чай с печеньем или что там ему приносят.

  Но как подсудимые выдерживают такой эмоциональный взрыв? Магнитофонной записи нет, а защитник Оцеп описывает: "Деловито текли слова обвиняемых, холодно и профессионально-спокойно". Вот те раз! - такая страсть к исповеди

- и деловито? холодно? да больше того, видимо свой раскаянный и очень гладкий текст они так вяло вымямливают, что часто просит их Вышинский говорить громче, ясней, ничего не слышно.

  Стройность процесса нисколько не нарушает и защита: она согласна со всеми возникающими предложениями прокурора; обвинительную речь прокурора называет исторической, свои же доводы - узкими и произносимыми против сердца, ибо "советский защитник - прежде всего советский гражданин" и "вместе со всеми трудящимися переживает чувство возмущения" преступлениями подзащитных."Процесс Промпартии", стр. 438.

   В судебном следствии защита задает робкие скромные вопросы и тотчас же отшатывается от них, если прерывает Вышинский. Адвокаты и защищают-то лишь двух безобидных текстильщиков, и не спорят о составе преступления, ни - о квалификации действий, а только: нельзя ли подзащитному избежать расстрела? Полезнее ли, товарищи судьи, "его труп или его труд".

         И каковы же зловонные преступления этих буржуазных инженеров? Вот они. Планировались уменьшенные темпы развития (например, годовой прирост продукциивсеголишь20-22 %, когда трудящиеся готовы дать 45 и 50 %). Замедлялись темпы добычи местных топлив. Недостаточно быстро развивали Кузбасс. Использовали теоретико-экономические споры (снабжать ли Донбасс электричеством ДнепроГЭСа? строить ли сверхмагистраль Москва-Донбасс?) для задержки решения важных проблем. (Пока инженеры спорят, а дело стоит!) Задерживали рассмотрение инженерных проектов (не учреждали мгновенно). В лекциях посопромату проводили антисо- ветскуюлинию. Устанавливали устарелое оборудование. Омертвляли капиталы (вгоняли их в дорогостоящие и долгие постройки). Производили ненужные (!) ремонты. Дурно использовали металл (неполнота ассортимента железа). Создавали диспропорции между цехами, между сырьем и возможностью его обработать (и особенно это выявилось в текстильной отрасли, где построили на одну-две фабрики больше, чем собрали урожай хлопка). Затем делались прыжки от минималистских к максималистским планам. И началось явное вредительское ускоренное развитие все той же злополучной текстильной промышленности. И самое главное: планировались (но ни разу нигде не были совершены) диверсии в энергетике. Такои образом вредительство было не в виде поломок или порч, но - плановое и оперативное, и оно должно было привести ко всеобщему кризису и даже экономическому параличу в 1930 году! А не привело - только из-за встречных промфинпланов масс (удвоение цифр!).

- Те-те-те.., - что-то заводит скептически читатель.

  Как? Вам этого мало? Но если на суде мы каждый пункт повторим и разжуем по пять - по восемь раз - то, может, получится уже не мало?

  - Те-те-те, - тянет свое читатель 60-х годов. - А не могло ли это все происходить именно из-за встречных промфинпланов? Будет тебе диспропорция, если любое профсобрание, не спрося Госплана, может как угодно перекорежить все пропорции.

  О, горек прокурорский хлеб! Ведь каждое слово решили публиковать! Значит, инженеры тоже будут читать. Назвался груздем - полезай в кузов! И бесстрашно бросается Крыленко рассуждать и допрашивать об инженерных подробностях! И развороты и вставные листы огромных газет наполняются петитом технических тонкостей. Расчет, что одуреет любой читатель, не хватит ему ни вечеров, ни выходного, так не будет всего читать, а только заметит рефрены через каждые несколько абзацев: вредили! вредили! вредили!

А если все-таки начнет? Да каждую строку?

  Он увидит тогда, через нудь самооговоров, составленных совсем неумно и неловко, что не за дело, не за свою работу взялась лубянская удавка. Что выпархивает из грубой петли сильнокрылая мысль XX века. Арестанты - вот они, взяты, покорны, подавлены, а мысль - выпархивает! Даже напуганные усталые языки подсудимых успевают нам все назвать и сказать.

  Вот в какой обстановке они работали. Калинников: "У нас ведь создано техническое недоверие". Ларичев: "Хотели бы мы этого или не хотели, а мы эти 42 миллиона тонн нефти должны добыть (то есть сверху так приказано)... потому что все равно 42 миллиона тонн нефти нельзя добыть ни при каких условиях"."Процесс Промпартии", стр. 325.

  Между такими двумя невозможностями и зажата была вся работа несчастного поколения наших инженеров. - Теплотехнический институт гордится главным своим исследованием - резко повышен коэффициент использования топлива; исходя из этого, в перспективный план ставятся меньшие потребности в добыче топлива - ЗНАЧИТ, ВРЕДИЛИ, преуменьшая топливный баланс! - В транспортный план поставили переоборудование всех вагонов на автосцепку - значит, вредили, омертвляли капитал! (Ведь автосцепка внедрится и оправдает лишь в длительный срок, а нам дай завтра!) - Чтобы лучше использоват однопутные железные дороги, решили укрупнят паровозы и вагоны. Так это - модернизация? НЕТ, вреди-тельство ! - ибо придется тратить средства на укрепление верхней части мостов и путей! - Из глубокого экономического рассуждения, что в Америке дешев капитал и дороги рабочие руки, у нас же - наоборот, и потому нельзя нам перенимать по-мартышечьи, вывел Федотов: ни к чему нам сейчас покупать дорогие американские конвейерные машины, на ближайшие 10 лет нам выгоднее подешевле купить менее совершенные английские и поставить к ним больше рабочих, а через 10 лет все равно неизбежно менять, какие б ни были, тогда купим подороже. Так вредительство! - под видом экономии он не хочет, чтоб в советской промышленности были передовые машины! - Стали строить новые фабрики из железобетона вместо более дешевого бетона с объяснением, что за 100 лет они очень себя оправдают - так ВРЕДИТЕЛЬСТВО! омертвление капиталов! поглощение дефицитной арматуры! (На зубы что ли ее сохранять?)

  Со скамьи подсудимых охотно уступает Федотов: - Конечно, если каждая копейка на счету сегодня, тогда считайте вредительством. Англичане говорят: я не так богат, чтобы покупать дешевые вещи...

Он пытается мягко разъяснить твердолобому прокурору:

  - Всякого родя теоретические подходы дают нормы, которые в конце концов являются (сочтены будут!) вредительскими..."Процесс Промпартии", стр. 365.

  Ну, как еще ясней может сказать запуганный подсудимый?.. То, что у нас - теория, то для вас - вредительство! Ведь вам надо хватать сегодня, нисколько не думая о завтрашнем...

  Старый Федотов пытается разъяснить, где гибнут сотни тысяч и миллионы рублей из-за дикой спешки пятилетки: хлопок не сортируется на местах, чтоб каждой фабрике слался тот сорт, который соответствует ее назначению, а шлют безолаберно, вперемешку. Но не слушает прокурор! С упорством каменного тупицы он десять раз за процесс возвращается и возвращается и возвращается к более наглядному, из кубиков сложенному вопросу: почему стали строить "фабрики-дворцы" - с высокими этажами, широкими коридорами и слишком хорошей вентиляцией? Разве это не явное вредительство? Ведь это - омертвление капитала, безвозвратное!! Разъясняют ему буржуазные вредители, что Наркомтруд хотел в стране пролетариата строить для рабочих просторно и с хорошим воздухом (значит, в Наркомтруде вредителитоже, запишите!), врачи хотели высоту этажа 9 метров, Федотов снизил до 6 метров - так почему не до пяти?? вотвредительство! (А снизил бы до четырех с половиной - уже наглое вредительство: хотел бы создать свободным советским рабочим кошмарные условия капиталистической фабрики.) Толкуют Крыленке, что по общей стоимости всей фабрики с оборудованием тут речь идет о трех процентах суммы

- нет, опять, опять, опять об этой высоте этажа! И: как смели ставить такие мощные вентиляторы? Их расчитывали на самые жаркие дни лета... Зачем же на самые жаркие дни? В самые жаркие дни пусть рабочие немного и попарятся!

  А между тем: "Диспропорции были прирожденные... Головотяпская организация выполнила это до "Инженерного центра" (Чарновский).Стр. 204.

   "Никакие вредительские действия и не нужны... Достаточны надлежащие действия, и тогда все придет само собой".Стр. 202.

   (Он же.) Он не может выразиться ясней! ведь это после многих месяцев Лубянки и со скамьи подсудимых. Достаточны надлежащие(то есть, указанные НАДстоящими головотяпами) действия - и немыслимый план сам же себя подточит. - Вот их вредительство: "Мы имеливозможность выпустить, скажем 1000 тонн, а должныбыли(то есть по дурацкому плану) - 3000, и мы не приняли мер к этому выпуску".

  Для официальной, просмотренной и прочищенной, стенограммы тех лет - согласитесь - это не мало.

  Много раз доводит Крыленко своих артистов до усталых интонаций - от чуши, которую заставляют молот, когда стыдно за драматурга, но приходится играть ради куска жизни.

Крыленко: - Вы согласны?

Федотов: - Я согласен... хотя в общем не думаю...Стр. 425.

Крыленко: - Вы подтверждаете?

  Федотов: - Собственно говоря... в некоторых частях... как будто в общем...да.Стр. 356.

  У инженеров (еще тех, на воле, еще не посаженных, кому предстоит бодро работат после судебного поношения всго сословия) - у них выхода нет. Плохо

- все. Плохо да и плохо нет. Плохо вперед и плохо назад. Торопились - вредительская спешка, не торопились - вредительский срыв темпов. Развивали отрасль осторожно - умышленная задержка, саботаж; подчинились прыжкам прихоти - вредительская диспропорция. Ремонт, улучшение, капитальная подготовка - омертвление капиталов; работа до износа оборудования - диверсия! (Причем все это следователи будут узнавать у них самих так: бессонница - карцер - а теперь сами приведите убедительные примеры, где вы могли вредить.)

  - Дайте яркий пример! Дайте яркий пример вашего вредительства! - понукает нетерпеливый Крыленко.

  (Дадут, дадут вам яркие примеры! Будет же кто-нибудь скоро писать и историютехникиэтих лет! Он даст вам все примеры и непримеры. Оценит он вам все судороги вашей припадочной пятилетки в четыре года. Узнаем мы тогда, сколько народного богатства и сил погибло впустую. Узнаем, как все лучшие проекты были загублены, а исполнены худшие и худшим способом. Ну, да если хун-вей-бины руководят алмазными инженерами - что из того может доброго выйти? Дилетанты-энтузиасты - они-то наворочали еще больше тупых начальников.)

  Да, подробнее - невыгодно. Чем подробнее, тем как-то меньше тянут злодеяния на расстрел.

  Но погодите, еще же не все! Еще самые главные преступления - впереди! Вот они, вот они, доступны и понятны даже неграмотному!! Промпартия: 1) готовила интервенцию; 2) получала деньги от империалистов; 3) вела шпионаж;

4) распределяла портфели в будущем правительстве.

  И все! И все рты закрылись. И все возражатели потупились. И только слышен топот демонстраций и рев за окном: "СМЕРТИ! СМЕРТИ! СМЕРТИ!"

  А - подробнее нельзя? - А зачем вам подробней?.. Ну, хорошо, пожалуйста, только будет еще страшней. Всем руководил французский генеральный штаб. Ведь у Франции нет ни своих забот, ни трудностей, ни борьбы партий, достаточно свистнуть - и дивизии шагают на интервенцию! Сперва наметили ее на 1928 год. Но не договорились, не увязали. Ладно, перенесли на 1930-й. Опять не договорились. Ладно, на 1931-й. Собственно вот что: Франция сама воевать не будет, а только берет себе (за общую организацию) часть Правобережной Украины. Англия - тем более воевать не будет, но для страху обещает выслать флот в Черное море и в Балтийское (за это ей - кавказскую нефть). Главные же воители вот кто: 100 тысяч эмигрантов (они давно разбежались, разъехались, но по свистку сразу соберуться). Потом - Польша (ей - половину Украины). Румыния (известны ее блистательные успехи в первой мировой войне, это страшный противник). Латвия! И Эстония! (Эти две малых страны охотно покинут заботы своих молодых государственных устройств и всей массой повалят на завоевание.) А страшнее того - направление галвного удара. Как, уже известно? Да! Оно начнется из Бессарабии и дальше, опираясьна правый берег Днепра - прямона Москву!Эту стрелку - кто начертил Крыленке на папиросной пачке? Не тот ли, кто всю нашу оборону продумал к 1941 году?..

   И в этот роковой момент на всех железных дорогах... будут взрывы?? - нет, будут созданы пробки! И на электростанциях Промпартия тоже выкрутит пробки, и весь Союз погрузится во тьму, и все машины остановятся, в том числе и текстильные! Разразятся диверсии. (Внимание, подсудимые. До закрытого заседания методов диверсии не называть! заводов не называть! географических пунктов не называть! фамилий не называть, ни иностранных, ни даже наших!) Присоедините сюда смертельный удар по текстилю, который к этому времени будет нанесен! Добавьте, что 2-3 текстильных фабрики вредительски строятся в Белоруссии, они послужат опорной базой для интервентов!"Процесс Промпартии", стр. 356, нисколько не шутят.

   Уж имея текстильные фабрики, интервенты неумолимо, рванут на Москву! Но самый коварный заговор вот: хотели (не успели) осушить кубанские плавни, Полесские болота и болото около Ильмень-озера (точные места Вышинский запрещает называть, но один свидетель пробалтывает) - и тогда интервентам откроются кратчайшие пути, и они, не промоча ног и конских копыт, достигнут Москвы. (Татарам почему так было трудно? Наполеон почему Москвы не нашел? Да из-за полесских и ильменских болот. А осушат - и обнажили белокаменную!) Еще, еще добавьте, что под видом лесопильных заводов построены (мест не называть, тайна!) ангары, чтобы самолеты интервентов не стояли под дождем, а туда бы заруливали. А также построены (мест не называть!) помещения для интервентов! (Где квартировали бездомные оккупанты всех предыдущих войн?..) Все инструкции об этом подсудимые получали от загадочных иностранных господ

К. и Р. (имен не называть ни в коем случае! да наконец и государств не называть!)Стр. 409.

   А в последнее время было даже приступлено к "подготовке изменнических действий отдельных частей Красной армии" (родов войск не называть! частей не называть! фамилий не называть!) Этого, правда, ничего не сделали, но зато намеревались (тоже не сделали) в каком-то центральном армейском учреждении сколотить ячейку финансистов, бывших офицеров белой армии. (Ах, белой армии? Запишите, арестовать!) Ячейки антисоветски-настроенных студентов... (Студентов? - запишите, арестовать.)

  (Впрочем, гни-гни - не проломи. Как бы трудящиеся не приуныли, что теперь все пропало, что советская власть все прохлопала. Освещают и эту сторону: много намечалось, а сделано мало! Ни одна промышленность существенных потерь не понесла!)

  Но почему же все-таки не состоялась интервенция? По разным сложным причинам. То Пуанкаре во Франции не выбрали, то наши эмигранты-промышленники считали, что их бывшие предприятия еще недостаточно восстановлены большевиками - пусть большевики лучше поработают! Да и с Польшей-Румынией никак не могли договориться.

  Хорошо, не было интервенции, но была же Промпартия! Вы слышите топот? Вы слышите ропот трудящихся масс: "СМЕРТИ! СМЕРТИ! СМЕРТИ!" Шагают "те, которым в случае войны придется своей жизнью, лишениями и страданиями искупить работу этих лиц"."Процесс Промпартии", из речи Крыленки, стр. 437.

  (А ведь как в воду смотрел: именно - жизнями, лишениями и страданиями искупят в 1941 году эти доверчивые демонстранты - работу ЭТИХ ЛИЦ! Но куда ваш палец, прокурор? но куда показывает ваш палец?)

  Так вот - почему "Промышленная партия"? Почему - партия, а не Инженерно-Технический Центр?? Мы привыкли - Центр!

  Был и Центр, да. Но решили преобразоваться в Партию. Это солиднее. Так будет легче бороться за портфели в будущем правительстве. Это "мобилизует инженерно-технические массы для борьбы за власть". А с кем бороться? А - с друшими партиями! Во-первых - с Трудовой Крестьянской партией, ведь у них же - 200 тысяч человек! Во-вторых - с меньшевистской партией! А Центр? Вот три партии вместе и должны были составить Объединенный Центр. Но ГПУ разгромило. И хорошо, что нас разгромили! (Подсудимые все рады.)

  (Сталину лестно разгромить еще три Партии! Много ли славы добавят три "центра"!)

  А уж раз партия - то ЦК, да, свой ЦК! Правда, никаких конференций, никаких выборов ни разу не было. Кто хотел, тот и вошел, человек пять. Все друг другу уступали. И председательское место все друг другу уступали. Заседаний тоже не бывало - ни у ЦК (никто не помнит, но Рамзин хорошо помнит, он назовет!), ни в отраслевых группах. Какое-то безлюдье даже... Чарновский: "да формального образования Промпартии не было". А сколько же членов? Ларичев: "подсчет членов труден, точный состав неизвестен". А как же вредили? как передавали директивы? Да так, кто с кем встретится в учреждении - передаст на словах. А дальше каждый вредит по сознательности. (Ну, Рамзмин две тысячи членов уверенно называет. Где две, там посадят и пять. Всего же в СССР, по данным суда, - 30-40 тысяч инженеров. Значит, каждый седьмой сядет, шестерых напугают.) - А контакты с Трудовой-Крестьянской? Да вот встретятся в Госплане или ВСНХ - и "планируют систематические акты против деревенских коммунистов"...

  Где это мы уже видели? Ба, вот где: в "Аиде", Радамеса напутствуют в поход, гремит оркестр, стоит восемь воинов в шлемах и с пиками, а две тысячи нарисованы на заднем холсте.

Такова и Промпартия.

  Но ничего, идет, играется! (Сейчас даже поверить нельзя, как это грозно и серьезно тогда выглядело.) И еще вдалбливается от повторений, еще каждый эпизод по несколько раз проходит. И от этого множатся ужасные видения. А еще, чтоб не пресно, подсудимые вдруг на две копейки "забудут", "пытаются уклониться", - тут их сразу "стискивают перекрестными показаниями" и получается живо, как во МХАТе.

Но - пережал Крыленко. Задумал он еще одной стороной выпластать

Промпартию - показать социальную базу. А уж тут стихия классовая, анализ не подведет, и отступил Крыленко от системы Станиславского, ролей не роздал, пустил на импровизацию. Пусть, мол, каждый расскажет о своей жизни, и как он относился к революции и как дошел до вредительства.

  И эта опрометчивая вставка, одна человеческая картина, вдруг испортила все пять актов.

  Первое, что мы изумленно узнаем - что эти киты буржуазной интеллигенции, все восемь - из бедных семей. Сын крестьянина, сын многодетного конторщика, сын ремесленника, сын сельского учителя, сын коробейника... Все восьмеро учились на медные гроши, на свое образование зарабатывали себе сами, и с каких лет? - с 12, с 13, с 14 лет! кто уроками, кто на паровозе. И вот что чудовищно: никто не загородил им путь образования! Они все нормально кончили реальное училище, затем высшие технические, стали крупными знаменитыми профессорами. (Как же так? А нам говорили, что при царизме... только дети помещиков и капиталистов...? Календари же не могут врать?..)

  А вотсейчас, в советское время, инженеры были очень затруднены: им почти невозможно дать своим детям высшее образование (ведь дети интеллигенции - это последний сорт, вспомним!). Не спорит суд. И Крыленко не спорит. (Подсудимые сами спешат сговориться, что, конечно, на фоне общих побед - это неважно.)

  Начинаем мы немного различать и подсудимых (до сих пор они очень сходно говорили). Возрастная черта, разделяющая их, - она же и черта порядочности. Кому под шестьдесят и больше - объяснения тех вызывают сочувствие. Но бойки и бесстыдны 43-летние Рамзин и Ларичев и 39-летний Очкин (это тот, который на Главтоп донес в 1921 году), а все главные показания на Промпартию и интервенцию идут от них. Рамзин был таков (при ранних чрезмерных успехах), что вся инженерия ему руки не подавала - вынес! А на суде намеки Крыленки он схватывает с четверти слова и подает четкие формулировки. Все обвинения и строятся на памяти Рамзина. Такое у него самообладание и напор, что действительно мог бы (по заданию ГПУ, разумется) вести в Париже полномочные переговоры об интервенции. - Успешлив был и Очкин: в 29 лет уже "имел безграничное доверие СТО и Совнаркома".

  Не скажешь этого о 62-летнем профессоре Чарновском: анонимные студенты травили его в стенной газете; после 23 лет чтения лекций его вызвали на общее студенческое собрание "отчитаться о своей работе" (не пошел).

  А проф. Калинников в 1921 году возглавил открытую борьбу против советской власти! - именно: профессорскую забастовку! Дело в том, что МВТУ еще в годы столыпинской реакции отвоевало себе академическую автономию (замещение должностей, выбор ректора и др.). В 1921 году профессора МВТУ переизбрали Калинникова ректором на новый срок, а наркомат не пожелал, назначил своего. Однако профессора забастовали, их поддержали студенты (еще ведь не было настоящих пролетарских студентов) - и целый год был Калинников ректором вопреки воле советской власти. (Только в 1922-м скрутили голову их автономии, да наверно не без арестов.)

  Федотову - 66 лет, а его инженерный фабричный стаж на 11 лет старше всей РСДРП. Он переработал на всех прядильных и текстильных фабриках России (как ненавистны такие люди, как хочется от них скорее избавиться!). В 1905 году он ушел с директорского места у Морозова, бросил высокую зарплату - предпочел пойти на "красных похоронах" за гробом рабочих, убитых казаками. Сейчас он болен, плохо видит, вечерами из дома выйти не мог, даже в театр.

И - готовили интервенцию? экономическую разруху?

  У Чарновского много лет подряд не было свободных вечеров, так он был занят преподаванием и разработкой новых наук (организация производства, научные начала рационализации). Инженеров-профессоров тех лет мне сохранила память детства, именно такими они и были: вечерами донимали их дипломанты, проектанты, аспиранты, они к своей семье выходили только в одиннадцать вечера. Ведь тридцать тысяч на всю страну, на начало пятилетки - ведь на разрыв они!

И - готовили кризис? и - шпионили за подачки?

  Одну честную фразу сказал Рамзин на суде: "Путь вредительства чужд внутренней конструкции инженерства".

  Весь процесс Крыленко принуждает подсудимых пригибаться и извиняться, что они - "малограмотны", "безграмотны" в политике. Ведь политика - это гораздо труднее и выше, чем какое-нибудь металловедение или турбостроение! - здесь тебе ни голова не поможет, ни образование. Нет, ответьте - с каким настроением вы встретили Октябрьскую революцию? - Со скепсисом. - То есть, сразу враждебно? Почему? Почему? Почему?

  Донимает их Крыленко своими теоретическими вопросами - и из простых человеческих обмолвок, не по ролям, приоткрывается нам ядро правды - что БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ, из чего выдут весь пузырь.

  Первое, что инженеры увидели в Октябрьском перевороте - развал. (И три года действительно был только развал.) Еще они увидели - лишение простейших свобод. (Эти свободы уже никогда не вернулись.) Как могли бы они НЕ ХОТЕТЬ демократической республики? Как могли инженеры воспринять диктатуру рабочих

- этих своих подсобников в промышленности, мало квалифицированных, не охватывающих ни физических, ни экономических законов произвдства, - но вот занявших главные столы, чтобы руководить инженерами? Почему инженерам не считать более естественным такое построение общества, когда его возглавляют те, кто могут разумно направить его деятельность? (И, обходя лишь нравственное руковдство обществом, разве не к этому ведет сегодня вся социальная кибернетика? Разве профессиональные политики - не чирьи на шее общества, мешающие ему свободно вращать головой и двигать руками?) И почему инженерам не иметь политических ввзглядов? Ведь политика - это даже не род науки, это эмпирическая область, не описываемая никаким математическим аппаратом, да еще подверженная человеческому эгоизму и слепым страстям. (Даже на суде высказывает Чарновский: "политика должна все-таки до известной степени руководиться выводами техники".)

  Дикий напор военного коммунизма мог только претить инженерам, в бессмыслице инженер участвовать не может - и вот до 1920 года большинство их бездействует, хотя и бедствует пещерно. Начался НЭП - инженеры охотно приступили к работе: НЭП они приняли за симптом, что власть образумилась. Но увы, условия не прежние: инженерство не только рассматривается как социально-подозрительная прослойка, не имеющая даже права учить своих детей; инженерство не только оплачивается неизмеримо ниже своего вклада в производство; но спрашивая с него успех производства и дисциплину на нем - лишили его прав эту дисциплину поддерживать. Теперь любой рабочий может не только не выполнить распоряжение инженера, но - безнаказанно его оскорбить и даже ударить - и как представитель правящего класса рабочий при этом ВСЕГДА ПРАВ.

  Крыленко возражает: - Вы помните процесс Ольденборгера? (То есть, как мы его, де, защищали.)

  Федотов: - Да. Чтоб обратить внимание на положение инженера, нужно было потерять жизнь.

Крыленко (разочарованно): - Ну, так впрос не стоял.

  Федотов: - Он умер и не он один умер. Он умер добровольно, а многие были убиты."Промпартия", стр. 328.

  Крыленко молчит. Значит, правда. (Перелистайте еще процесс Ольденборгера, вообразите ту травлю. И с концовкой: "многие были убиты".)

  Итак, инженер во всем виноват, когда он еще ни в чем не провинился! А ошибись он где-то действительно, ведь он человек - так его растерзают, если коллеги не прикроют. Разве они оценят откровенность?.. Так иногда инженеры вынуждены и солгать перед партийным начальством?

  Чтоб восстановить авторитет и престиж инженерства, ему действительно нужно объединиться и выручать друг друга - они все под угрозой. Но для такого объединения не нужна никакая конференция, никакие членские билеты. Как всякое взаимопонимание умных, четко мыслящих людей, оно достигается немногими тихими даже случайно ссказанными словами, голосования совершенно не нужны. В резолюциях и в партийной палке нуждаются лишь ограниченные умы. (Вот этого никак не понять Сталину, ни следователям, ни всей их компании! - у них нет опыта таких человеческих взаимоотношений, они такого никогда не видели в партийной истории!) Да такое единство давно уже существует между русскими инженерами в большой неграмотной стране самодуров, оно уже проверено несколькими десятилетиями - но вот его заметила новая власть и встревожилась.

  А тут наступает 1927 год. Куда испарилось благоразумие НЭПа! - да оказывается весь НЭП был - циничный обман. Выдвигают взбалмошные нереальные проекты сверхиндустриального скачка, объявляются невозможные планы и задания. В этих условиях - что делать коллективному инженерному разуму - инженерной головке Госплана и ВСНХ? Подчиниться безумию? Отойти в сторону? Им-то самим ничего, на бумаге можно написать любые цифры, - но "нашим товарищам, практическим работникам, будет не под силу выполнять эти задания". Значит, надо постараться умерить эти планы, разумно отрегулировать их, самые чрезмерные задания вовсе устранить. Иметь как бы свой инженерный Госплан для корректировки глупости руководителей - самое смешное, что в их же интерресах! и в интересах всей промышленности и народа, ибо всегда будут отводиться разорительные решения и подниматься с земли пролитые и просыпанные миллионы. Среди общего гама о количестве, о плане и переплане - отстаивать "качество - душу техники". И студентов воспитывать так.

Вот она, тонкая нежная ткань правды. Какбыло.

Но высказать это вслух в 1930 году? - уже расстрел!

А для ярости толпы - этого мало, не видно!

  И поэтому молчаливый и спасительный для всей страны сговор инженерства надо перемалевать в грубое вредительство и интервенцию.

  Так во вставной картине представилось нам бесплотное - и бесплодное! - видение истины. Расползлась режиссерская работа, уже проговорился Федотов о бессонных ночах (!) в течение 8 месяцев его сидки; о каком-то важном работнике ГПУ, который пожал руку ему (!) недавно (так это был уговор? выполняйте свои роли - и ГПУ выполнит свое обещание?) Да вот уже и свидетели, хоть роль у них несравненно меньше, начинают сбиваться.

Крыленко: - Вы принимали участие в этой группе?

  Свидетель Кирпотенко: - Два-три раза, когда разрабатывались вопросы интервенции.

Как раз это и нужно! Крыленко (поощрительно): - Дальше!

Кирпотенко: (пауза) - Кроме этого ничего не известно.

Крыленко побуждает, напоминает.

  Кирпотенко (тупо): - Кроме интервенции мне больше ничего не известно."Промпартия", стр. 354.

  А на очной ставке с Куприяновым у него уже и факты не сходятся. Сердится Крыленко и кричит на бестолковы арестантов:

- Тогда надо сделать, чтобы ответы были одинаковы!Стр. 358.

  Но вот в антракте, за кулисами, все снова подтянуто к стандарту. Все подсудимые снова на ниточках, и каждый ожидает дерга. И Крыленко дергает сразу всех восьмерых: вот промышленники-эмигранты напечатали статью, что никаких переговоров с Рамзиным и Ларичевым не было и никакой "Промпартии" они не знают, а показания подсудимых скорее всего вымучены пытками. Так что вы на это скажете?..

  Боже! как возмущены подсудимые! Нарушая всякую очередность, они просят поскорее дать им высказаться! Куда делось то измученное спокойствие, с которым они несколько дней унижали себя и своих коллег! Из них просто вырывается клокочущее негодование на эмигрантов! Они рвутся сделать письменное заявление для газет - коллективное письменное заявление подсудимых в защиту методов ГПУ! (Ну, разве не украшение, разве не бриллиант?) Рамзин: "Что мы не подвергались пыткам и истязаниям - достаточное доказательство наше присутсвие здесь!" (Так куда ж годятся те пытки, когда вывести на суд нельзя!) Федотов: "Заключение в тюрьму принесло пользу не одному мне... Я даже лучше чувствую себя в тюрьме, чем на воле". Очкин: "и я, и я лучше!"

  Просто уж по благородству отказываются Крыленко и Вышинский от такой письменной коллективки. А - написали бы! а подписали бы!

  Да может еще у кого-нибудь подозрение таится? Так товарищ Крыленко уделяет им от блеска своей логики: "Если допустить хотя бы на одну секунду, что эти люди говорят неправду - то почему именно их арестовали и почему вдруг эти люди заговорили".Стр. 452.

  Вот сила мысли! - и за тысячи лет не догадывались обвинители: сам факт ареста уже доказывает виновность! Если подсудимые невиновны - так зачем бы их тогда арестовали? А уж если арестовали - значит виноваты!

И действительно: ПОЧЕМУ Б ОНИ ЗАГОВОРИЛИ?

  "Вопрос о пытках мы отбросим в сторону!.. но психологически поставим вопрос: почему сознаются? А я спрошу: А что им оставалось делать?"Стр. 454.

  Ну, как верно! Как психологически! Кто сиживал в этом учреждении, вспомните: а что оставалось делать?.. (Иванов-Разумник пишет Иванов-Разумник - "Тюрьмы и ссылки", изд. им.Чехова. , что в 1938 году он сидел с Крыленко в одной камере, в Бутырках, и место Крыленко было под нарами. Я очень живо себе это представляю (сам лазил): там такие низкие нары, что только по пластунски можно подползти по грязному асфальтовому полу, но новичок сразу никак не приноровится и ползет на карачках. Голову-то он подсунет, а выпяченный зад так останется снаружи. Я думаю верховному прокурору было особенно трудно приноровиться, его еще не исхудавший зад подолгу торчал во славу советской юстиции. Грешный человек, со злорадством представляю этот застрявший зад, и во все долгое описание этих процессов он меня как-то успокаивает.)

Да более того, развивает прокурор, если б это все была правда (о пытках)

- непонятно, что бы понудило всех единогласно, без всяких уклонений и споров так хором признаваться?.. Да где они могли совершить такой гигантский сговор? - ведь они не имели общения друг с другом во время следствия!?!

(Через несколько страниц уцелевший свидетель расскажет нам, где...) Теперь не я читателю, но пусть читатель мне разъяснит, в чем же

пресловутая "загадка московских процессов 30-х годов" (сперва дивились "промпартии", потом перенеслась загадка на процессы партийных вождей)?

  Ведь не две тысячи замешанных и не двести-триста вывел на суд, а только восемь человек. Хором из восьми не так уж немыслимо управлять. А выбрать Крыленко мог из тысячи, и два года выбирал. Не сломился Пальчинский - расстрелян (и посмертно объявлен "руководителем Промпартии", так его и поминают в показаниях, хоть от него ни словечка не осталось). Потом надеялись выбить нужное из Хренникова - не уступил им Хренников. Так сноска петитом один раз: "Хренников умер во время следствия". Дуракам пишите петитом, а мы-то знаем, мы двойными буквами напишем: ЗАМУЧЕН ВО ВРЕМЯ СЛЕДСТВИЯ! (Посмертно и он объявлен руководителем "промпартии". Но хоть бы одни фактик от него, хоть бы одно показание в общий хор - нет ни одного. Потому что НЕ ДАЛ НИ ОДНОГО!) И вдруг находка - Рамзин! Вот энергия, вот хватка! И что бы жить - на все пойдет! А что за талант! В конце лета его арестовали, вот перед самым процессом - а он не только вжился в роль, но как бы не он и всю пьесу составил, и охватил гору смежного материала, и все подает с иголочки, любую фамилию; любой факт. А иногда ленивая витиеватость заслуженного: "Деятельность Промпартии была настолько разветвлена, что даже при 11-дневном суде нет возможности вскрыть с полной подробностью" (то есть: ищите! ищите дальше!). "Я твердо уверен, что небольшая антисоветская прослойка еще сохранилась в инженерных кругах" (кусь-кусь, хватайте еще!). И до чего способен: знает, что загадка, и загадку надо художественно объяснить. И, как палка бесчувственный, вдруг находит в себе "черты русского преступления, для которого очищение - во всенародном покаянии".Рамзин незаслуженно обойден русской памятью. Я думаю, он вполне выслужил стать нарицательным типом цинического и ослепительного предателя. Бенгальский огонь предательства! Не он был за эту эпоху, но он - на виду.

  Так значит вся трудность Крыленко и ГПУ была - только не ошибиться в выборе лиц. Но риск не велик: следственный брак всегда можно отправить в могилу. А кто пройдет и решето и сито - тех подлечи, подкорми и выводи на проццесс!

  И в чем тогда загадка? Как их обработать? А так: вы жить хотите? (Кто для ссебя не хочет, тот для детей, для внуков.) Вы понимаете, что расстрелять вас, не выходя из двора ГПУ, уж ничего не стоит? (Несомненно так. А кто еще не понял - тому курс лубянского выматывания.) Но и нам и вам выгоднее, если вы сыграете некоторый спектакль, текст которого вы сами же и напишете, как специалисты, а мы, прокуроры, разучим и постараемся запомнить технические термины. (На суде Крыленко иногда сбивается, ось вагона вместо оси паровоза.) Выступать вам будет неприятно, позорно - надо перетерпеть! Ведь жить дороже! - А какя гарантия, что вы нас потом не расстреляете? - А за что мы будем вам мстить? Вы - прекрасные специалисты и ни в чем не провинились, мы вас ценим. Да посмотрите, уже сколько вредительских процессов, и всех, кто вел себя прилично, мы оставили в живых. (Пощадить послушных подсудимых предыдущего процесса - важное условие успеха будущего процесса. Так цепочкой и передается эта надежда до самого Зиновьева-Каменева.) Но уж только выполнитевсенаши условия до последнего! Процесс должен сработать на пользу социалистическому обществу!

И подсудимые выполняют все условия...

  Всю тонкость интеллектуальной инженерной оппозиции вот они подают как грязное вредителство, доступное пониманию последнего ликбезника. (Но еще нет толченого стекла, насыпанного в тарелки трудящихся! - до этого еще и прокуратура не додумалась.)

  Затем - мотив идейности. Они начали вредить? - из враждебной идейности, но теперь дружно сознаются? - опять-таки из идейности, покоренные (в тюрьме) пламенным доменным ликом 3-го года Пятилетки! В последних словах они хотя и просят себе жизни, но это - не главное для них. (Федотов: "Нам нет прощения! Обвинитель прав!") Для этих странных подсудимых сейчас, на пороге смерти, главное - убедить народ и весь мир в непогрешимости и дальновидности советского правительства. Рамзин особенно славословит "революционное сознание пролетарских масс и их вождей", которые "сумели найти неизмеримо более верные пути экономической политики", чем ученые, и гораздо правильней рассчитали темпы народного хозяйства. Теперь "я понял, что надо сделать бросок, что надо сделать скачок"Промпартия", стр. 504. Вот как У НАС говорилось в 1930-м, когда Мао еще ходил в молодых. , что надо штурмом взять..." и т.д. Ларичев: "Советский Союз непобедим отживающим капиталистическим миром". Калинников: "Диктатура пролетариата есть неизбежная необходимость". "Интересы народа и интересы советской власти сливаются в одну целеустремленность". Да кстати и в деревне "правильна генеральная политика партии, уничтожение кулачества". Обо всем у них есть время посудачить в ожидании казни... И даже для такого предсказания есть проход в горле раскаявшихся интеллигентов: "По мере развития общества индивидуальная жизнь должна суживаться... Коллективная воля есть высшая форма"."Промпартия", стр.510.

Так усилиями восьмерной упряжки достигнуты все цели процесса:

  1. Все недостачи в стране, и голод, и холод, и безодежье, и неразбериха, и явные глупости - все списано на вредителей-инженеров;

2. народ напуган нависшей интервенцией и готов к новым жертвам;

3. левые круги на Западе предупреждены о кознях их правительств;

  4. инженерная солидарность нарушена, вся интеллигенция напугана и разрознена. И чтоб сомнений не оставалось, эту цель процесса еще раз отчетливо возглашает Рамзин:

  "Я хотел, чтобы в результате теперешнего процесса Промпартии на темном и позорном прошлом всей интеллигенции... можно было поставить раз и навсегда крест".Стр. 49.

  Туда ж и Ларичев: "Эта каста должна быть разрушена... Нет и не может быть лояльности среди инженерства!"Стр. 508.

   И Очкин: интеллигенция "это есть какая-то слякоть, нет у нее, как сказал государственный обвинитель, хребта, это есть безусловная бесхребетность... Насколько неизмеримо выше чутье пролетариата".Стр.509. И всегда у пролетариата главное почему-то - чутье. Все через ноздри.

И за что ж этих старателей расстреливать?..

  Так писалась десятилетиями история нашей интеллигенции - от анафемы 20-го года (помнит читатель: "не мозг нации, а говно", "союзник черных генералов", "наемный агент империализма") до анафемы 30-го.

Удивляться ли, что слово "интеллигенция" утвердилось у нас как брань?

  Вот как делаются гласные судебные процессы? Ищущая сталинская мысль наконец достигла своего идеала. (То-то позавидуют недотыки Гитлер и Геббельс, сунутся на позор со своим поджегом рейхстага...)

  Стандарт достигнут - и теперь может держаться многолетие и повторяться хоть каждый сезон - как скажет Главный Режиссер. Благоугодно же Главному назначить следующий спектакль уже через три месяца. Сжатые сроки репетиций, но ничего. Смотрите и слушайте! Только в нашем театре! Премьера

  к) Процесс Союзного Бюро меньшевиков (1-9 марта 1931 года). Спецприсутствие Верховного суда, председатель почему-то Шверник, а так все на местах - Антонов-Саратовский, Крыленко, помощник его Рагинский. Режиссура уверена в себе (да и материал не технический, а партийный, привычный) - и вывела на сцену 14 подсудимых.

И все проходит не только гладко - одуряюще гладко.

  Мне было тогда 12 лет, уже третий год я внимательно вычитывал всю политику из больших "Известий". От строки до строки я прочел и стенограммы этих двух процессов. Уже в случае Промпартии я почувствовал своим детским сердцем, что все это перебор, ложь, подстройка, но там была хоть грандиозность пропорций - всеобщая интервенция! паралич всей промышленности! распределение министерских портфелей! В процессе же меньшевиков все те же были вывешены декорации, но поблекшие, и актеры артикулировали вяло, и был спектакль скучен до зевоты, унылое бездарное повторение. (Неужели Сталин мог это почувствовать через свою носорожью кожу? Как объяснить, что отменил ТКП и несколько лет не было процессов?)

  Было бы скучно опять толковать по стенограмме. Но я имею свежее свидетельство одного из главных подсудимых на том процессе - Михаила Петровича Якубовича, а сейчас его ходатайство о реабилитации с изложением подтасовок просочилось в наш спаситель-Самиздат, и уже люди читают, как это было.В реабилитации ему отказано: ведь процесс их вошел в золотые скрижали нашей истории, ведь ни камня вытаскивать нельзя - как бы не рухнуло! За

М.П.Я. остается судимость, но в утеху назначена персональная пенсия за революционную деятельность! Каких только уродств у нас не бывает.

   Его рассказ вещественно объясняет всю цепь московских процессов 30-х годов.

  Как составилось несуществующее "Союзное бюро"? У ГПУ было плановое задание: доказать, что меньшевики ловко пролезли и захватили в контрреволюционных целях многие важные государственные посты. Истинное положение к схеме не подходило: настоящие меньшевики никаких постов не занимали. Но такие и не попали на процесс. (В.К.Иков, говорят, действительно состоял в нелегальном, тихо пребывавшем и ничего не делавшем московском бюро меньшевиков, - но на процессе об этом и не знали, он прошел вторым планом, получил восьмерку.) ГПУ имело такую схему: чтобы было два от ВСНХ, два от Наркомторга, два от Госбанка, один от Центросоюза, один от Госплана. (До чего уныло-неизобретательно! И в 1920 году диктовали "Тактическому Центру": чтобы два от Союза Возрождения, два от Совета Общественных Деятелей, два от...). Поэтому брали подходящих по должности. А меньшевики ли они на самом деле - это по слухам. Иные попались и вовсе не меньшевики, но приказано им считаться меньшевиками. Истинные политические взгляды обвиняемых совсем не интересовали ГПУ. Не все осужденные даже друг друга знали. Соскребали и свидетелями где каких меньшевиков находили.Одним из них был Кузьма А. Гвоздев, горькой судьбы человек, - тот самый Гвоздев, пред. рабочей группы при Военно-Промышленном комитете, кого по крайней глупости посадило царское правительство в 1916 году, а Февральская революция сделала министром труда. Гвоздев стал одним из мучеников-долгосидчиков ГУЛага. Не знаю, сколько он сидел до 1930-го, а с 30-го сидел непрерывно, и еще в 1952 году мои друзья знали его в Спасском лагере (Казахстан).

   (Все свидетели потом непременно получали свои сроки.) Услужливо и многословно выступал свидетелем также Рамзин. Но надежа ГПУ была на главного подсудимого Влад. Густавовича Громана (что он поможет создать это дело, и за то будет амнистирован) и на провокатора Петунина. (Излагаю по Якубовичу.)

  Теперь представим М.П.Якубовича. Он начал революционерить так рано, что даже не кончил гимназии. В марте 1917 он был уже председателем смоленского совдепа. Под напором убеждения (а оно постоянно куда-то его тащило) он был сильным успешным оратором. На съезде Западного фронта он опрометчиво назвал врагами народа тех журналистов, которые призывают к продолжнию войны - это в апреле 17 года! едва небыл снят с трибуны, извинился, нотут же в речи нашел такие ходы и так забрал аудиторию, что в конце речи снова обозвал их врагами народа, но уже под бурные аплодисменты - и избран был в делегацию, посылаемую в Петросовет. Там же, едва приехав, с легкостью того времени был кооптирован в военную комиссию Петросовета, влиял на назначение армейских комиссаров,Не путать с генштаба полковником Якубовичем, который в то же время на тех же заседаниях представлял военное министерство.

   в конце концов и сам поехал комиссаром армии на ЮЗФ и в Виннице лично арестовал Деникина (после корниловского мятежа), весьма жалел (и на процессе), что тут же его не расстреляли.

  Ясноглазый, всегда очень искренний и всегда совершенно захваченный своей правильной ли, неправильной идеей, он в партии меньшевиков ходил в молодых, да и был таков. Это не мешало ему однако с дерзостью и горячностью предлагать руководству свои проекты, вроде того чтобы: весной 1917 года сформировать с.-д. правительство или в 1919 году - меньшевикам войти в Коминтерн (Дан и другие неизменно отвергали все его варианты и даже свысока). В июле 17 года он больно переживал и считал роковою ошибкой, что социалистический Петросовет одобрил вызов Временным правительством войск против других социалистов, хотя бы и выступивших с оружием. Едва произошел октябрьский переворот, Якубович предложил своей партии всецело поддержать большевиков и своим участием и воздействием улучшить создаваемый ими государственный строй. В конце концов он был проклят Мартовым, а к 1920 году и окончательно вышел из меньшевиков, убедясь, что бессилен повернуть их на стезю большевиков.

  Я для того так подробно все это так называю, чтобы выяснело: Якубович не меньшевиком, а большевиком был всю революцию, самым искренним и вполне бескорыстным. А в 1920 году он еще был и смоленским губпродкомиссаром (среди них - единственный не большевик) и даже был по Наркомпроду отмечен как лучший (уверяет, что обходился без карательных отрядов; не знаю; на суде упомянул, что выставлял заградительные). В 20-е годы он редактировал "Торговую газету", занимал и другие заметные должности. Когда же в 1930 году таких вот именно "пролезших" меньшевиков надо было набрать по плану ГПУ - его и арестовали.

  И тут его вызвал на допрос Крыленко, который, как всегда и раньше, читатель уже знает, организовывал следствие из хаоса дознания. И оказывается, что прекрасно они друг с другом были знакомы, ибо в те же годы (промеж первых процессов) в ту же Смоленскую губернию Крыленко приезжал укреплять продработу. И вот что сказал теперь Крыленко:

  - Михаил Петрович, скажу вам прямо: я считаю вас коммунистом! (Это очень подбодрило и выпрямило Якубовича.) Я не сомневаюсь в вашей невиновности. Но наш с вами партийный долг - провести этот процесс. (Крыленке Сталин приказал, а Якубович трепещет для идеи, как рьяный конь, который сам спешит сунуть голову в хомут.) Прошу вас всячески помогать, идти навстречу следствию. А на суде в случае непредвиденного затруднения, в самую сложную минуту, я попрошу председателя дать вам слово.

!!!

  И Якубович - обещал. С сознанием долга - обещал. Пожалуй, такого ответственного задания еще не давала ему Советская власть!

  И можно было на следствии не трогать Якубовича и пальцем! Но это было бы для ГПУ слишком тонко. Как и все, достался Якубович мясникам-следователям, и применили они к нему всю гамму - и морозный карцер, и жаркий закупоренный, и битье по половым органам. Мучили так, что Якубович и его подельник Абрам Гинзбург в отчаянии вскрыли себе вены. После поправки их уже не пытали и не били, только была двухнедельная бессонница. (Якубович говорит: "Только бы заснуть! Уже ни совести, ни чести...") А тут еще и очные ставки с другими, уже сдавшимися, тоже подталкивают "сознаваться", городить вздор. Да сам следовател (Алексей Алексеевич Наседкин): "Я знаю, знаю, что ничего не было! Но - требуют от нас!"

  Однажды, вызванный к следователю, Якубович застает там замученного арестанта. Следователь усмехается: "Вот Моисей Исаевич Тейтельбаум просит вас принять его в вашу антисоветскую организацию. Поговорите без меня посвободнее, я пока уйду". Ушел. Тейтельбаум действительно умоляет: "Товарищ Якубович! Прошу вас, примите меня в ваше Союзное Бюро меньшевиков! Меня обвиняют во "взятках с иностранных фирм", грозят расстрелом. Но лучше я умру контриком, чем уголовником!" (А скорей - обещали, что контрика и пощадят? Он не ошибся: получил детский срок, пятерку). До чего же скудно было у ГПУ с меньшевиками, что набирали обвиняемых из добровольцев!.. (И ведь важная роль ждала Тейтельбаума! - связь с заграничными меньшевиками и со Вторым Интернационалом! Но по уговору - пятерка, честно) С одобрения следователя Якубович принял Тейтельбаума в Союзное Бюро.

  За несколько дней до процесса в кабинете старшего следователя Дмитрия Матвеевича Дмитриева было создано первое оргзаседание Союзного Бюро меньшевиков: чтоб согласовать и каждый бы роль свою лучше понял. (Вот так и ЦК "промпартии" заседал! Вот где подсудимые "могли встретиться", чему дивился Крыленко.) Но так много наворочено было лжи, не вмещаемой в голову, что участники путали, за одну репетицию не усвоили, собирались и второй раз.

  С каким же чувством выходл Якубович на процесс? За все принятые муки, за всю ложь, натолканную в грудь - устроить на суде мировой скандал? Но ведь:

  1) Это будет удар в спину Советской власти! Это будет отрицанием всей жизненной цели, для которой Якубович живет, всего того пути, которым он выдирался из ошибочного меньшевизма в правильный большевизм;

  2) посе такого скандала не дадут умереть, не расстреляют просто, а будут снова пытать, уже в месть, доведут до безумия, а тело и без того измучено пытками. Для такого еще нового мучения - где найти нравственную опору? в чем почерпнуть мужество?

  (Я по горячему звуку слов записал эти его аргументы - редчайший случай получить как бы "посмертно" объяснение участника такого процесса. И я нахожу, что это все равно, как если бы причину своей загадочной судебной покорности объясняли нам Бухарин или Рыков: та же искренность, та же партийная преданность, та же человеческая слабость, такое же отсутствие нравственной опоры для борьбы из-за того, что нет отдельной позиции.)

  И на процессе Якубович не только покорно повторял всю серую жвачку лжи, выше которой не поднялась фантазия ни Сталина, ни его подмастерий, ни измученных подсудимых. Но и сыграл он свою вдохновенную роль, обещанную Крыленке.

  Так называемая Заграничная Делегация меньшевиков (по сути - вся верхушка их ЦК) напечатала в "Vorwarts" свое отмежевание от подсудимых. Они писали, что это - позорнейшая судебная комедия, построенная на показаниях провокаторов и несчастных обвиняемых, вынужденных к тому террором. Что подавляющее большинство подсудимых уже более десяти лет как ушли из партии и никогда в нее не возвращались. И что смехотворно большие суммы фигурируют на процессе - такие деньги, которыми и вся партия никогда не располагала.

  И Крыленко, зачтя статью, просил Шверника дать подсудимым высказаться (то же дерганье всеми нитками сразу, как и на Промпартии). И все выступили. И все защищали методы ГПУ против меньшевистского ЦК...

  Но что вспоминает теперь Якубович об этом своем "ответе", как и о своей последней речи? Что он говорил отнюдь не только по обещанию, данному Крыленке, что он не просто поднялся, но его подхватил, как щепку, поток раздражения и красноречия. Раздражения - на кого? Узнавший и пытки, и вскрывавший вены, и обмиравший уже не раз, он теперь искренне негодовал - не на прокурора! не на ГПУ! - нет! на Заграничную Делегацию!!! Вот она, психологическая переполюсовка! В безопасности и комфорте (даже нищая эмиграция конечно комфорт по сравнению с Лубянкой) они там, бессовестные, самодовольные - как могли не пожалеть этих за муки и страдания? как могли так нагло отречься и отдать несчастных их участи? (Сильный получился ответ, и устроители процесса торжествовали.)

  Даже рассказывая в 1967 году, Якубович затрясся от гнева на Заграничную Делегацию, на их предательство, отречение, их измену социалистической революции, как он упрекал их еще в 1917 году.

  А стенограммы процесса при этом не было у нас. Позже я достал ее и удивился: в каждой мелочи, в каждой дате и имени такая точная память Якубовича здесь его подвела: ведь он сказал на процессе, что заграничная делегация по поручению II-го Интернационала давала им директивы вредить! - и не помнит теперь. Заграничные меньшевики писали не бессовестно, не самодовольно, они именно ЖАЛЕЛИ несчастные жертвы процесса, но указывали, что это давно не меньшевики - так и правда. На что же так устойчиво и искренне разгневался Якубович? А как заграничные меньшевики могли бы НЕ отдать подсудимых их участи?

  Мы любим сердиться на тех, кто слабей, на безответных. Это есть в человеке. И аргументы сами как-то ловко подскакивают, что мы правы.

  Крыленко же сказал в обвинительной речи, что Якубович - фанатик контрреволюционной идеи, и потому он требует для него - расстрела!

  И Якубович не только в тот день ощутил в подглазьях слезу благодарности, но и по сей день, протащась по многим лагерям и изоляторам, еще и сегодня благодарен Крыленке, что тот не унижал, не оскорблял, не высмеивал его на скамье подсудимых, а верно назвал фанатиком (хотя и противоположной идеи) и потребовал простого благородного расстрела, кончающего все муки! Якубович и сам в последнем слове согласился: преступления, в которых я сознался (он большое значение придает этому удачному выражению "в которых я сознался". Понимающий должен же, мол, уразуметь: а не которые я совершил!) достойны высшей меры наказания - и я не прошу снисхождения! не прошу оставить мне жизнь! (Рядом на скамье переполошился Громан: "Вы с ума сошли! вы перед товарищами не имеете такого права!")

Ну, разве не находка для прокуратуры?

  И разве еще не объяснены процессы 1936-38 годов? А не над этим разве процессом понял и поверил Сталин, что и главных своих врагов-болтунов он вполне загонит, он вполне сорганизует вот в такой же спектакль?

* * *

  Да пощадит меня снисходительный читатель! До сих пор бестрепетно выводило мое перо, не сжималос сердце, и мы скользили беззаботно, потому что все 15 лет находились под верной защитой то законной революционности, то революционной законности. Но далльше нам будет больно: как читатель помнит, как десятки раз нам объяснено, начиная с Хрущева, "примерно с 1934 года началось нарушение ленинских норм законности".

  И как же нам теперь вступить в эту пучину беззакония? Как же нам проволочиться еще по этому горькому плесу?

  Впрочем по знатности имен подсудимых эти , следующие суды были на виду у всего мира. Их не обронили из внимания, о них писали, их истолковывали. И еще будут толковать. И нам лишь немного коснуться - их загадки.

  Оговоримся, хотя некрупно: изданные стенографические отчеты неполностью совпадали со сказанным на процессах. Одни писатель, имевший пропуск в числе подобранной публики, вел беглые записи и потом убедился в этих несовпадениях. Все корреспонденты заметили и заминку с Крестинским, когда понадобился перерыв, чтобы вправить его в колею заданных показаний. (Я так себе представляю: перед процессом составлялась аварийная ведомость: графа первая - фамилия подсудимого, графа вторая - какой прием применять в перервые, если на суде отступят от текста, графа третья - фамилия чекиста, ответственного за прием. И если Крестинский вдруг сбился, то уже известно кто к нему побежит и что делать.)

  Но неточности стенограммы не меняют и не извиняют картины. С изумлением проглядел мир три пьесы подряд, три обширных дорогих спектакля, в которых крупные вожди бесстрашной коммунистической партии, перевернувшей, перетревожившей весь мир, теперь выходили унылыми покорными козлами и блеяли все, что было приказано, и блевали на себя, и раболепно унижали себя и свои убеждения, и признавались в преступлениях, которых никак не могли совершить.

  Это невидано было в памятной истории. Это особенно поражало по контрасту после недавнего процесса Димитрова в Лейпциге: как лев рыкающий отвечал Димитров нацистским судьям, а тут его товварищи из той же самой несгибаемой когорты, перед которой трепетал весь мир, и самые крупные из них, кого называли "ленинской гвардией", - теперь выходили перед судом облитые собственной мочой.

  И хотя с тех пор многое как будто разъяснено (особенно удачно - Артуром Кестлером) - загадка все так же расхоже обращается.

  Писали о тибетском зельи, лишающем воли, о применении гипноза. Всего этого при объяснении никак не стоит отвергать: если средства такие были в руках НКВД, то непонятно, КАКИЕ МОРАЛЬНЫЕ НОРМЫ могли бы помешать прибегнуть к ним? Отчего же бы не ослабить и не затмить волю? А известно, что в 20-е годы крупные гипнотизеры покидали гастрольную деятельность и переходили служить в ГПУ. Достоверно известно, что в 30-е годы при НКВД существовала школа гипнотизеров. Жена Каменева получила свидание с мужем перед самым процессом и нашла его заторможенным, не самим собою. (Она успела об этом рассказать прежде, чем сама была арестована.)

  Но почему Пальчинского или Хренникова не сломили ни тибетским зельем, ни гипнозом?

Нет, без объяснения более высокого, психологического, тут не обойтись.

  Недоумевают особенно потому, что ведь это все - старые революционеры, не дрогнувшие в царских застенках, что это - закаленные, пропеченные, просмоленные и т.д. борцы. Но здесь - простая ошибка. Это были не те старые революционеры, эту славу они прихватили по наследству, по соседству от народников, эсеров и анархистов. Те, бомбометатели и заговорщики, видели каторгу, знали сроки, - но настоящего неумолимого следствия отроду не видели и те (потому что его в России вообще не было). А эти не знали ни следствия, ни сроков. Никакие особенные "застенки", никакой Сахалин, никакая особенная якутская каторга никогда не досталась большевикам. Известно о Дзержинском, что ему выпало всех тяжелей, что он всю жизнь провел по тюрьмам. А по нашим меркам отбыл он нормальную десятку, простой червонец, как в наше время любой колхозник; правда среди той десятки - три года каторжного централа, так и тоже не невидаль.

  Вожди партии, кого вывели нам в процессах 36-38 годов, имели в своем революционном прошлом короткие и мягкие тюремные посадки, непродолжительные ссылки, а каторги и не нюхали. У Бухарина много мелких арестов, но какие-то шуточные; видимо даже одного года подряд он нигде не отсидел, чуть-чуть побыл в ссылке на Онеге.Все данные здесь - из 41 тома Энциклопедического словаря "Гранат", где собраны автобиографические или достоверные биографические очерки деятелей РКП(б).

   Каменев, с его долгой агитационной работой и разъездами по всем городам России, просидел 2 года в тюрьмах да 1.5 в ссылке. У нас шестнадцатилетним пацанам и то давали сразу ПЯТЬ. Зиновьев, смешно сказать, НЕ ПРОСИДЕЛ И ТРЕХ МЕСЯЦЕВ! не имел НИ ОДНОГО ПРИГОВОРА! По сравнению с рядовыми туземцами нашего Архипелага они - младенцы, они не видели тюрьмы. Рыков и

И.Н.Смирнов арестовывались несколько раз, просидели лет по пять, но как-то легко проходили их тюрьмы, изо всех ссылок они без затруднения бежали, то попадали под амнистию. До посадки на Лубянку они вообще не представляли ни подлинной тюрьмы, ни клещей несправедливого следствия. (Нет оснований предполагать, что попади в эти клещи Троцкий - он вел бы себя не так униженно, жизненный костяк у него оказался бы крепче: не с чего ему оказаться. Он тоже знал лишь легкие тюрьмы, никаких серьезных следствий да два года ссылки в Усть-Кут. Грозность Троцкого как председателя Реввоенсовета досталась ему дешево и не выявляет истинной твердости: кто многих велел расстрелять - еще как скисает перед собственной смертью! Эти две твердости друг с другом не связаны.) А Радек - провокатор (да не один же он на все три процесса!). А Ягода - отъявленный уголовник.

  (Этот убийца-миллионер не мог вместить, чтобы высший над ним Убийца не нашел бы в своем сердце солидарности в последний час. Как если бы Сталин сидел тут, в зале, Ягода уверенно настойчиво попросил пощады прямо у него: "Я обращаюсь к Вам! Я для Вас построил два великих канала!.." И рассказывает бытчик там, что в эту минуту за окошком второго этажа зала, как бы за кисеею, в сумерках, зажглась спичка и, пока прикуривали, увиделась тень трубки. - Кто был в Бахчисарае и помнит эту восточную затею?

- в зале заседаний государственного совета на уровне второго этажа идут окна, забранные листами жести с мелкими двырочками, а за окнами - неосвещенная галерея. Из зала никогда нельзя догадаться: есть ли там кто или нет. Хан незрим, и совет всегда заседает как бы в его присутствии. При отъявленно восточном характере Сталина я очень веря, что он наблюдал за комедиями в Октябрьском зале. Я допустить не могу, чтоб он отказал себе в этом зрелище, в этом наслаждении.)

  А ведь все наше недоумение только и связано с верой в необыкновенность этих людей. Ведь по поводу рядовых протоколов рядовых граждан мы же не задаемся загадкою: почему там столько наговорено на себя и на других? - мы принимаем это как понятное: человек слаб, человек уступает. А вот Бухарина, Зиновьева, Каменева, Пятакова, И.Н.Смирнова мы заранее считаем сверхлюдьми

- и только из-за этого, по сути, наше недоумение.

  Правда, режиссерам спектакля здесь как будто трудней подобрать исполнителей, чем в прежних инженерных процессах: там выбирали из сорока бочек, а здесь труппа мала, главных исполнителей всех знают, и публика желает, чтоб играли непременно они.

Но все-таки был же отбор! Самые дальновидные и решительные из обреченных

- те и в руки не дались, те покончили с собою до ареста (Скрыпник, Томский,

Гамарник). А дали себя арестовать те, кто хотели жить. А из хотящего жить можно вить веревки!.. Но и из них некоторые как-то же иначе вели себя на следствии, опомнились, уперлись, погибли в глухости, но хоть без позора. Ведь почему-то же не вывели на гласные процессы Рудзутака, Постышева, Енукидзе, Чубаря, Косиора, да того же и Крыленко, хотя их имена вполне бы украсили те процессы.

Самых податливых и вывели! Отбор все-таки был.

  Отбор был из меньшего ряда, зато усатый Режиссер хорошо знал каждого. Он знал и вообще, что они слабаки и слабости каждого порознь знал. В этом и была его мрачная незаурядность, главное психологическое направление и достижение его жизни: видеть слабости людей на нижнем уровне бытия.

  И того, кто представляется из дали времен самым высшим и светлым умом среди опозоренных и расстрелянных вождей (и кому очевидно посвятил Кестлер свое талантливое исследование) - Н.И.Бухарина, его тоже на нижнем уровне, где соединяется человек с землею, Сталин видел насквозь и долгою мертвою хваткою держал и даже, как с мышонком, поигрывал, чуть приотпуская. Бухарин от слова до слова написал всю нашу действующую (бездействующую), такую прекрасную на слух конституцию - там в подоблачном уровне он свободно порхал и думал, что обыграл Кобу: подсунул ему конституцию, которая заставит того смягчить диктатуру. А сам уже был - в пасти.

  Бухарин не любил Каменева и Зиновьева и еще когда судили их в превый раз, после убийства Кирова, высказал близким: "А что? Это такой народ. Что-нибудь может быть и было..." (Классическая формула обывателя тех лет: "Что-нибудь, наверно, было... У нас зря не посадят". Это в 1935 году говорит первый теоретик партии!..) Второй же процесс Каменева-Зиновьева, летом 1936-го, он провел на Тянь-Шане, охотясь, ничего не знал. Спустился с гор во Фрунзе - и прочел приговор обоих к расстрелу и газетные статьи, из которых было видно, какие уничтожающие показания они дали на Бухарина. И кинулся он задержать всю эту расправу? И воззвал к партии, что творится чудовищное? Нет, лишь послал телеграмму Кобе: приостановить расстрел Каменева и Зиновьева, чтобы... Бухарин мог приехать на очную ставку и оправдаться.

  Поздно! Кобе было достаточно именно протоколов, зачем ему живые очные ставки?

  Однако, еще долго Бухарина не брали. Он потерял "Известия", всякую деятельность, всякое место в партии - и в своей кремлевской квартире - в Потешном дворце Петра, полгода жил как в тюрьме. (Впрочем, на дачу ездил осенью - и кремлевские часовые как ни в чем не бывало приветствовали его.) К ним уже никто не ходил и не звонил. И все эти месяцы он бесконечно писал письма: "Дорогой Коба!.. Дорогой Коба!.. Дорогой Коба!..", оставшиеся без единого ответа.

Он еще искал сердечного контакта со Сталиным!

  А дорогой Коба, прищурясь, уже репетировал... Коба уже много лет, как сделал пробы на роли, и знал, что Бухарчик свою сыграет отлично. Ведь он уже отрекся от своих посаженных и сосланных учеников и сторонников (малочисленных, впрочем), он стерпел их разгром.Одного Ефима Цейтлина отстоял, и то не надолго.

   Он стерпел разгром и поношение своего направления мысли, еще как следует нерожденного и недоношенного. А теперь, еще главный редактор "Известий", еще член Политбюро, вот он так же снес как законное расстрел Каменева и Зиновьева. Он не возмутился ни громогласно, ни даже шепотом. Так это все и были пробы на роль!

  А еще прежде, давно, когда Сталин грозил исключить его (их всех в разное время!) из партии - Бухарин (они все!) отрекались от своих взглядов, чтоб только остаться в партии! Так это и была проба на роли! Если так они ведут себя еще на воле, еще на вершинах почета и власти - то когда их тело, еда и сон будут в руках лубянских суфлеров, они безупречно подчинятся тексту драмы.

  И в эти предарестные месяцы что было саомй большой боязнью Бухарина? Достоверно известно: боязнь быть исключенным из Партии! лишиться Партии! остаться жить, но вне Партии! Вот на этой-то его (их всех!) черте и великолепно играл дорогой Коба, с тех пор как сам стал Партией. У Бухарина (у них у всех!) не было своей ОТДЕЛЬНОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ, у них не было своей действительно оппозиционной идеологии, на которой они могли бы обособиться, утвердиться. Сталин объявил их оппозицией прежде, чем они ею стали, и тем лишил всякой мощи. И все усилия их направились - удержаться в Партии. И при том же не повредить Партии!

Слишком много необходимостей, чтобы быть независимым!

  Бухарину назначалась, по сути, заглавная роль - и ничто не должно было быть скомкано и упущено в работе Режиссера с ним, в работе времени и в собственном его вживании в роль. Даже посылка в Европу минувшей зимой за рукописями Маркса не только внешне была нужна для сети обвинений в завязанных связях, но бесцельная свобода гастрольной жизни еще неотклонимее предуказывала возврат на главную сцену. И теперь под тучами черных обвинений - долгий, бесконечный неарест, изнурительное домашнее томление - оно лучше разрушало волю жертвы, чем прямое давление Лубянки. (А то - и не уйдет, того тоже будет - год.)

  Как-то Бухарина вызвал Каганович и вприсутсвии крупных чекистов устроил ему очную ставку с Сокольниковым. Тот дал показания о "параллельном Правом Центре" (то есть параллельном троцкистскому), о подпольной деятельности Бухарина. Каганович напористо провел допрос, потом велел увести Сокольникова и дружески сказал Бухарину: "Все врет, б...!"

  Однако, газеты продолжали печатать возмущение масс. Бухарин звонил в ЦК. Бухарин писал письма: "Дорогой Коба!.." - с просьбой снять с него обвинения публично. Тогда было напечатано расплывчатое заявление прокуратуры: "для обвинения Бухарина не найдено объективных доказательств".

  Радек осенью звонил ему, желая встретиться. Бухарин отгородился: мы оба обвиняемые, зачем навлекать новую тень? Но их дачи известинские были рядом, и как-то вечером Радек пришел: "Что бы я потом ни говорил, знай, что я ни в чем не виноват. Впрочем - ты уцелеешь: ты же не был связан с троцкистами".

  И Бухарин верил, что он уцелеет, что из партии его не исключат - это было бы чудовищно! К троцкистам он, действительно, всегда относился худо: вот они поставили себя вне партии - и что вышло! А надо держаться вместе, делать ошибки - так вместе.

  На ноябрьскую демонстрацию (свое прощание с Красной Площадью) они с женой пошли по редакционному пропуску на гостевую трибуну. Вдруг - к ним направился вооруженный красноармеец. Захолонуло ! - здесь? в такую минуту?.. Нет, берет под козырек: "Товарищ Сталин удивляется, почему вы здесь? Он просит вас занять свое место на мавзолее".

  Так из жарка в ледок все полгода и перекидывали его. 5-го декабря с ликованием приняли бухаринскую конституцию и нарекли ее во веки сталинской. На декабрьский пленум ЦК привели Пятакова с выбитыми зубами, ничуть уже и на себя не похожего. За спиной его стояли немые чекисты (ягодинцы, Ягода тоже ведь проверялся и готовился на роль). Пятаков давал гнуснейшие показания на Бухарина и Рыкова, тут же сидевших среди вождей. Орджоникидзе приставил к уху ладонь (он не дослышивал): "Скажите, а вы добровольно даете все эти показания?" (Заметка! Получил пулю и Орджоникидзе). "Совершенно добровольно" - пошатывался Пятаков. И в перерыве сказал Бухарину Рыков: "Вот у Томского - воля, еще в августе понял и кончил. А мы с тобой, дураки, остались жить".

  Тут гневно и проклинающе выступали Каганович (он так хотел верить невиновности Бухарчика! - но не выходило...) и Молотов. А Сталин! - какое широкое сердце! какая память на доброе! - "Все-таки я считаю, вина Бухарина не доказана. Рыков может быть и виноват, но не Бухарин". (Это помимо его желания кто-то стягивал обвинения на Бухарина!)

  Из ледка в жарок. Так падает воля. Так вживаются в роль потерянного героя.

  Тут непрерывно стали на дом носить протоколы допросов: прежних юношей из Института Красной Профессуры, и Радека, и всех других - и все давали тяжелейшие доказательства бухаринской черной измены. Ему на дом несли не как обвиняемому, о нет! - как члену ЦК, лишь для осведосления...

  Чаще всего, получив новые материалы, Бухарин говорил 22-х летней жене, только этой весной родившей ему сына: "Читай ты, я не могу!" - а сам зарывался головой под подушку. Два револьвера были у него дома (и время давал ему Сталин!) - он не кончил с собой.

Разве он не вжился в назначенную роль?..

  И еще один гласный процесс прошел - и еще одну пачку расстреляли... А Бухарина щадили, а Бухарина не брали...

  В начале февраля 37-го года он решил объявить домашнюю голодовку - чтобы ЦК разобрался и снял с него обвинения. Объявил в письме Дорогому Кобе - и честно выдерживал. Тогда созван был пленум ЦК с повесткой: 1. О преступлениях Правого Центра. 2. Об антипартийном поведении товарища Бухарина, выразившемся в голодовке.

  И заколебался Бухарин: а может быть в самом деле он чем-то оскорбил Партию?.. Небритый, исхудалый, уже арестант и по виду, приплелся он на Пленум. "Что это ты выдумал?" - душевно спросил Дорогой Коба. "Ну как же, если такие обвинения? Хотят из партии исключать..." Сталин сморщился от несуразицы: "Да никто тебя из партии не исключит!"

  И Бухарин поверил, оживился, охотно каялся перед Пленумом, тут же снял голодовку. (Дома: "Ну-ка, отрежь мне колбасы! Коба сказал - меня не исключат". Но в ходе пленума Каганович и Молотов (вот ведь дерзкие! вот ведь со Сталиным не считаются!)Каких мы богатейших показаний лишаемся, покоя благородную молотовскую старость! обзывали Бухарина фашистским наймитом и требовали расстрелять.

  И снова пал духом Бухарин, и в последние свои дни стал сочинять "письмо к будущему ЦК". Заученное наизусть и так сохраненное, оно недавно стало известно всему миру. Однако не сотрясло его.Как и "будущее ЦК".

   Ибо что решил этот острый блестящий теоретик донести до потомства в своих последних словах? Еще один вопль восстановить его в партии (дорогим позором заплатил он за эту преданность!). И еще одно заверение, что "полностью одобряет" все происшедшее до 1937-го года включительно. А значит

- не только все предыдущие глумливые процессы, но и - все зловонные потоки нашей великой тюремной канализации!

Так он расписался, что достоин нырнуть в них же...

  Наконец, он вполне созрел быть отданным в руки суфлеров и младших режиссеров - этот мускулистый человек, охотник и борец! (В шуточных схватках при членах ЦК он сколько раз клал Кобу на лопатки! - наверно, и этого не мог ему Коба простить.)

  И у подготовленного так, и у разрушенного так, что ему уже и пытки не нужны - чем у него позиция сильней, чем была у Якубовича в 1931-м году? В чем не подвластен он тем самым двум аргументам? Даже он слабей еще, ибо Якубович смерти жаждал, а Бухарин ее боится.

И остался уже нетрудный диалог с Вышинским по схеме:

- Верно ли, что всякая оппозиция против Партии есть борьба против Партии?

- Вообще - да. Фактически - да. Но борьба против Партии не может не перерасти в войну против Партии. По логике вещей - да. - Значит, с убеждениями оппозиции в конце концов могли бы быть совершены любые мерзости против Партии (убийства, шпионства, распродажа Родины)? - Но позвольте, они не были совершены. - Но могли бы? - Ну, теоретически говоря... (ведь теоретики!..) - Но высшими-то интересами для вас остаются интересы Партии?

- Да, конечно, конечно! - Так вот осталось совсем небольшое расхождение: надо реализовать эвентуальность, надо в интересах посрамления всякой впредь оппозиционной идеи - признать за совершенное то, что только могло теоретически совершиться. Ведь могло же? - Могло... - Так надо возможное признать действительным, только и всего. Небольшой филосовский переход. Договорились?.. Да, еще! ну, не вам объяснять: если вы теперь на суде отступите и скажете что-нибудь иначе - вы понимаете, что вы только сыграете на руку мировой буржуазии и только повредите Партии. Ну и, разумеется, вы сами тогда не легкой умрете смертью. А все сойдет хорошо - мы, конечно, оставим вас жить: тайно отправим на остров Монте-Кристо и там вы будете работать над экономикой социализма. - Но в прошлых процессах вы, кажется, расстреляли? - Ну, что вы сравниваете - ониивы! И потом, мы многих оставили, это толко по газетам.

Так может, уж такой густой загадки и нет?

  Все та же непобедимая мелодия, через столько уже процессов, лишь в вариациях: ведь мы же с вами - коммунисты! И как же вы могли склониться - выступить против нас? Покайтесь! Ведь вы и мы вместе - это мы!

  Медленно зреет в обществе историческое понимание. А когда созреет - такое простое. Ни в 1922-м, ни в 1924-м, ни в 1937-м еще не могли подсудимые так укрепиться в точке зрения, чтоб на эту завораживающую замораживающую мелодию крикнуть с поднятой головой:

  - Нет, С ВАМИ мы не революционеры!... Нет, С ВАМИ мы не русские!.. Нет, С ВАМИ мы не коммунисты!

  А кажется, только бы крикнуть! - и рассыпались декорации, обвалилась штукатурка грима, бежал по черной лестнице режиссер, и суфлеры шнырнули по норам крысиным. И на дворе бы - 1967-й год!

* * *

  Но даже и прекрасно удавшиеся спектакли были дороги, хлопотны. И решил Сталин больше не пользоваться окрытыми процессами.

  Вернее, был у него в 37-м году замах провести широкую сеть публичных процессов в районах - чтобы черная душа оппозиции стала наглядна для масс. Но не нашлось хороших режиссеров, непосильно было так готовиться, и сами обвиняемые были не такие замысловатые - и получился у Сталина конфуз, да только об этом мало кто знает. На нескольких процессах сорвалось - и было оставлено.

  Об одном таком процессе уместно здесь рассказать - о кадыйском деле, подробные отчеты которого уже начали было печататься в ивановской областной газете.

  В конце 1934 года в дальней глухомани Ивановской области на стыке с Костромской и Нижегородской, создан был новый район, и центром его стало старинное неторопливое село Кадый. Новое руководство было назначено туда из разных мест, и сознакомились уже в Кадые. Они увидели глухой печальный нищий край, изможденный хлебозаготовками, тогда как требовал он, напротив, помощи деньгами, машинами и разумноо ведения хозяйства. Так сложилось, что первый секретарь райкома Федор Иванович Смирнов был человек со стойким чувством справедливости, заврайзо Ставров - коренной мужик, из крестьян - "интенсивни- ков", то есть тех рачительных и грамотных крестьян, которые в 20-х годах вели свое хозяйство на основах науки (за что и поощрялись тогда советской властью; еще не решено было тогда, что всех этих интенсивников придется выгребать). Из-за того, что Ставров вступил в партию, он не погиб при раскулачивании (а быть может и сам раскулачивал?). На новом месте попытались они что-то для крестьян сделать, но сверху скатывались директивы и каждая - против их начинаний: как будто нарочно изобретали там, наверху, чтоб сделать мужикам горше и круче. И однажды кадыйцы написали докладную в область, что необходимо снизить план хлебозаготовок - район не может его выполнить, иначе обнищает дальше опасного предела. Надо вспомнить обстановку 30-х годов (да только ли 30-х?), чтобы оценить какое это было святотатство против Плана и какой бунт против власти! Но по ухваткам того же времени меры не были приняты в лоб и сверху, а пущены на местную самодеятельность. Когда Смирнов был в отпуске, его заместитель Василий Федорович Романов, 2-й секретарь, провел такую резолюцию на райкоме: "успехи района были бы еще более блестящими (?), если бы не троцкист Ставров". Началось "персональное дело" Ставрова. (Интересна ухватка: разделить! Смирнова пока напугать, нейтрализовать, заставить отшатнуться, а до него потом доберемся - это в малых масштабах именно сталинская тактика в ЦК.) На бурных партийных собраниях выяснилось однако, что Ставров столько же троцкист, сколько римский иезуит. Заведующий РайПО Василий Григорьевич Власов, человек со случайным клочным образованием, но тех самобытных способностей, которые так удивляют в русских, кооператор-самородок, красноречивый, находчивый в диспутах, запаляющийся до полного раскала вокруг того, что он считает верным, убеждал партийное собрание исключить из партии - Романова, секретаря райкома за клевету! И дали Романову выговор! Последнее слово Романова очень характерно для этой породы людей и их уверенности в общей обстановке: "Хотя тут и доказали, что Ставров - не троцкист, но я уверен, что он троцкист. Партия разберется, и в моем выговоре тоже". И Партия разобралась: почти немедленно районное НКВД арестовало Ставрова, через месяц - и предрайисполкома эстонца Универа - и вместо него Романов стал предРИКом. Ставрова отвезли в областное НКВД, там он сознался: что он - троцкист; что он всю жизнь блокировался с эсерами; что в своем районе состоит членом подпольной правой организации (букет - тоже достойный того времени, не хватает прямой связи с Антантой). Может быть, он и не сознался, но этого никто никогда не узнает, потому что в Ивановской внутрянке он под пытками умер. А листы протоколов были написаны. Вскоре арестовали и секретаря райкома Смирнова, главу предполагаемой правой организации; завРайФо Сабурова и еще кого-то.

  Интересно, как решалась судьба Власова. Нового предрика Романова он недавно призывал исключить из партии. Как смертельно он обидел районного прокурора Русова, мы уже писали (глава 4). Председателя рай-НКВД Крылова

Н.И. он обидел тем, что отстоял от посадки за мнимое вредительство двух своих оборотистых толковых кооператоров с замутненным соцпроисхождением (Власов всегда брал на работу всяких "бывших" - они отлично владели делом и к тому же старались; пролетарские же выдвиженцы ничего не умели и ничего главное не хотели делать). И все-таки НКВД еще готово было пойти с кооперацией на мировую! Заместитель рай-НКВД Сорокин сам пришел в РайПО и предложил Власову: дать для НКВД бесплатно ("как-нибудь потом спишешь") на семьсот рублей мануфактуры (тряпичники! а для Власова это было две месячных зарплаты, он крохи не брал себе незаконной). "Не дадите - будете жалеть". Власов выгнал его: "Как вы смеете мне, коммунисту, предлагать такую сделку!" На другой же день в РайПО явился Крылов уже как представитель райкома партии (этот маскарад и все приемчики - душа 37-го года) и велел собрать партийное собрание с повесткой дня: "О вредительской деятельности Смирнова-Универа в потребитель- ской кооперации", докладцик - товарищ Власов. Тут что ни прием, то перл! Никто пока не обвиняет Власова! Но достаточно ему сказать два слова о вредительской деятельности бывшего секретаря райкома в его, Власова, области, и НКВД прервет: "а где же были вы? почему вы не пришли своевременно к нам?" В таком положении многие терялись и увязали. Но не Власов! Он сразу же ответил: "Я делать доклад не буду! Пусть докладчиком будет Крылов - ведь это он арестовал и ведет дело Смирнова-Универа!" Крылов отказался: "Я не в курсе". Власов: "А если даже вы не в курсе - так они арестованы без основания!" И собрание просто не состоялось. Но часто ли люди смели обороняться? (Обстановка 37-го года не будет полной, мы утеряем из виду еще сильных людей и сильные решения, если не упомянем, что поздно вечером того же дня в кабинет к Власову пришли старший бухгалтер РайПО Т. и заместитель его Н. и принесли ему десять тысяч рублей: "Василий Григорьевич! Бегите этой ночью! Только этой ночью, иначе вы пропали!" Но Власов считал, что не пристало коммунисту бежать.) На утро в районной газете появилась резкая заметка о работе РайПО (надо сказать, в 37-м году печать была всегда рука об руку с НКВД), к вечеру предложено было Власову сделать в райкоме отчет о работе (что ни шаг - то всесоюзный тип!).

  Это был 1937 год, это был второй год Mikojan-prosperity в Москве и других крупных городах, и сейчас иногда встретишь у журналистов и писателей воспоминания, как уже тогда наступала сытость. Это вошло в историю и рискует там остаться. А между тем в ноябре 1936 года, через два года после отмены хлебных карточек, было издано по Ивановской (и другим) области тайное распоряжение о запрете мучной торговли. В те годы многие хозяйки в мелких городах, а особенно в селах и деревнях, еще пекли хлеб сами. Запрет мучной торговли означал: хлеба не есть! В районном центре Кадые образовались непомерные, никогда не виданные хлебные очереди (впрочем, нанесли удар и по ним: в феврале 1937-го запрещено было выпекать в райцентрах черный хлеб, а лишь дорогой белый). В Кадыйском районе не было других пекарен, кроме районной, из деревень теперь валили за черным сюда. И мука на складах РайПО была - но двумя запретами перегорожены были все пути дать ее людям!! Власов, однако нашелся и вопреки государственным хитрым установлениям накормил район в тот год: он отправился по колхозам и в восьми из них договорился, что те в пустующих "кулацких" избах создадут общественные пекарни (то есть попросту привезут дров и поставят баб к готовым русским печам, но - общественным, а не личным), РайПО же обязуется снабжать их мукой. Вечная простота решения, когда оно уже найдено! Не строя пекарен (у него не было средств), Власов их построил за один день. Не ведя мучной торговли, он непрерывно отпускал муку со склада и требовал из области еще. Не продавая в райцентре черного хлеба, он давал району черный хлеб. Да, буквы постановления он не нарушил, но он нарушил дух постановления - экономить муку, а народ - морить - и его было за что критико- вать на райкоме.

  После этой критики еще одну ночь он пережил, а днем был арестован. Строгий маленький петушок (маленького роста, он всегда держался несколько заносчиво, закидывая голову) он попытался не сдать партбилета (вчера на райкоме не было решения об его исключении!) и депутатскую карточку (он избран народом и нет решения РИКа о лишении его депутатской неприкосновенности!). Но милиционеры не разумели таких формальностей, они накинулись и отняли силой. - Из РайПО его вели в НКВД по улице Кадыя днем, и молодой товаровед его, комсомолец, из окна райкома увидел. Еще не все тогда люди (особенно в деревнях по простоте) научились говорить не то, что думают. Товаровед воскликнул: "Вот сволочи! И моего хозяина взяли!" Тут же не выходя из комнаты, его исключили и из райкома и из комсомола, и он покатился известной тропкой в яму.

  Власов был поздно взят по сравнению со своими однодельцами, дело было почти завершено уже без него и теперь подстраивалось под открытый процесс. Его привезли в Ивановскую внутрянку, но, как на последнего, на него уже не было нажима с пристрастием, снято было два коротких допроса, не был допрошен ни единый свидетель, и папка следственного дела была наполнена сводками РайПО и вырезками из районной газеты. Власов обвинялся: 1) В создании очередей за хлебом; 2) в недостаточном ассортиментном минимуме товаров (как будто где-то эти товары были и кто-то предлагал их Кадыю); 3) в излишке завезенной соли (а это был обязательный "мобилизационный" запас - ведь по старинке в России на случай войны всегда боятся остаться без соли).

  В конце сентября обвиняемых повезли на открытый процесс в Кадый. Это был путь не близкий (вспомнишь дешевизну ОСО и закрытых судов!): от Иваново до Кинешмы - столыпинским вагоном, от Кинешмы до Кадыя - 110 километров на автомобилях. Автомобилей было больше десятка - и следуя необычайной вереницей по пустынному старому тракту, они вызывали в деревнях изумление, страх и предчувствие войны. За безупречную и устрашающую организацию всего процесса отвечал Клюгин (начальник спецсекретного отдела ОблНКВД, по контрреволюционным организациям). Охрана была - сорок человек из резерва конной милиции, и каждый день с 24 по 27 сентября их вели по Кадыю с саблями наголо и выхваченными наганами из РайНКВД в недостроенный клуб и назад - по селу, где они недавно были правительством. Окна в клубе уже были вставлены, сцена же - недостроена, не было электричества (вообще его не было в Кадые), и вечерами суд заседал при керосиновых лампах. Публику привозили из колхозов по разверстке. Валил и весь Кадый. Не только сидели на скамьях и на окнах, но густо стояли в проходах, так что человек до семисот умещалось всякий раз (на Руси все-таки эти зрелища всегда любят). Передние же скамьи были постоянно отводимы коммунистам, чтобы суд всегда имел благожелательную опору.

  Составлено было спецприсутствие областного суда из зампред облсуда Шубина, членов - Биче и Заозерова. Выпускник Дерптского университета областной прокурор Карасик вел обвинение (хотя обвиняемые все отказались от защиты, но казенный адвокат был им навязан для того, чтобы процесс не остался без прокурора). Обвинительное заключение, торжественное, грозное и длинное сводилось к тому, что в Кадыйском районе орудовала подпольная право-бухаринская группа, созданная из Иванова (сиречь - жди арестов и там) и ставившая целью посредством вредительства свепгнуть советскую власть в селе Кадый (большего захолустья правые не могли найти для начала!).

  Прокурор заявил ходатайство: хотя Ставров умер в тюрьме, но его предсмертные показания зачитать здесь и считать данными на суде (а на ставровских-то показаниях все обвинения группы и построены!). Суд согласен: включить показания умершего, как если б о был жив (с тем, однако преимуществом, что уже никто из подсудимых не сумеет его оспорить).

  Но кадыйская темнота этих ученых тонкостей не уловила, она ждет - что дальше. Зачитываются и заново протоколируются показания убитого на следствии. Начинается опрос подсудимых и - конфуз! - ВСЕ они ОТКАЗЫВАЮТСЯ от своих признаний, сделанных на следствии!

  Неизвестно, как поступили бы в этом случае в Октябрьском зале Дома Союзов, - а здесь решено без стыда продолжать! Судья упрекает: как же вы могли на следствии показывать иначе? Универ, ослабевший, едва слышимым голосом: "как коммунист, я не могу на открытом суде рассказывать о методах допроса в НКВД" (вот и модель бухаринского процесса! вот это-то их и сковывает: они больше всего блюдут, чтобы народ не подумал худо о партии. Их судьи давно уже оставили эту заботу).

  В перерыве Клюгин обходит камеры подсудимых. Власову: "Слышал, как скурвились Смирнов и Универ, сволочи? Ты же должен признать себя виновным и рассказывать всю правду!" - "Только правду! - охотно соглашается еще не ослабевший Власов. - Только правду, что вы ничем не отличаететсь от германских фашистов!" Клюгин свирепеет: "Смотри, б...., кровью расплатишься!".Скоро, скоро прольется твоя собственная! - в ежовский косяк гебистов захвачен будет Клюгин и в лагере зарублен стукачом Губайдуллиным.

С этого времени в процессе Власов со вторых ролей переводится на первые

- как идейный вдохновитель группы.

  Толпе, забивающей проходы, яснеет вот когда. Суд бесстрашно ломится разговаривать о хлебных очередях, о том, что каждого тут и держит за живое (хотя, конечно, перед процессом хлеб продавали несчитанно, и сегодня очередей нет). Вопрос подсудимому Смирнову: "Знали вы о хлебных очередях в районе?" "Да, конечно, они тянулись от магазина к самому зданию райкома". "И что же вы предприняли?" Несмотря на истязания, Смирнов сохранил звучный голос и покойную уверенность в правоте. Этот ширококостный русый человек с простым лицом не торопится и зал слышит каждое слово: "Так как все обращения в областные организации не помогали, я поручил Власову написать докладную товарищу Сталину" - "И почему же вы ее не написали?" (Они еще не знают!.. Проворонили!) - "Мы написали, и я ее отправил фельдсвязью прямо в ЦК, минуя область. Копия сохранилась в делах райкома".

  Не дышит зал. Суд переполошен, и не надо бы дальше спрашивать, но кто-то все же спрашивает:

- И что же?

Да этот вопрос у всех в зале на губах: "И что же?"

  Смирнов не рыдает, не стонет над гибелью идеала (вот этого не хватает московским процессам!). Он отвечает звучно, спокойно:

- Ничего. Ответа не было.

В его усталом голосе: так я, собственно, и ожидал.

  ОТВЕТА НЕ БЫЛО! От Отца и Учителя ответа не было! Открытый процесс уже достиг своей вершины! уже он показал массе черное нутро Людоеда! Уже суд мог бы и закрыться! Но нет, на это не хватает им такта и ума, и они еще три дня будут толочься на подмоченном месте.

  Прокурор разоряется: двурушничество! Вот значит вы как! - одной рукой вредили, а другой смели писать товарищу Сталину! И еще ждали от него ответа?? Пусть ответит подсудимый Власов - как он додумался до такого кошмарного вредительства - прекратить продажу муки? прекратить выпечку ржаного хлеба в районном центре?

  Петушка Власова и поднимать не надо, он сам торопится вскочить и пронзительно кричит на весь зал:

  - Я согласен полностью ответить на это перед судом, если вы покинете трибуну обвинителя, прокурор Карасик, и сядете рядом со мной!

Ничего не понятно. Шум, крики. Призовите к порядку, что такое?..

Получив слово таким захватом, Власов теперь охотно разъясняет:

  - На запрет продажи муки, на запрет выпечки хлеба пришли постановления президиума Облисполкома. Постоянным членом президиума является областной прокурор Карасик. Если это вредительство - почему же вы не наложили прокурорского запрета? Значит, вы - вредитель раньше меня?..

Прокурор задохнулся, удар верный и быстрый. Не находится и суд. Мямлит:

- Если надо будет (?) - будем судить и прокурора. А сегодня мы судим вас.

(Две правды - зависит от ранга!)

  - Так я требую, чтоб его увели с прокурорской кафедры! - клюет неугомонный неуемный Власов.

Перерыв...

Ну, какое воспитателное значение для массы имеет подобный процесс?

  А они тянут свое. После допроса обвиняемых начинаются допросы свидетелей. Бухгалтер Н.

- Что вам известно о вредительской деятельности Власова?

- Ничего.

- Как это может быть?

- Я был в свидетельской комнате, я не слышал, что говорилось.

  - Не надо слышать! Через ваши руки проходило много документов, вы не могли не знать.

- Документы все были в порядке.

  - Но вот - пачка районных газет, даже тут сказано о вредительской деятельности Власова. А вы ничего не знаете?

- Так и допрашивайте тех, кто писал эти статьи!

Заведующая хлебным магазином.

- Скажите, много ли у советской власти хлеба?

(А ну-ка! Что ответить?.. Кто решится сказать: я не считал?).

- Много...

- А почему ж у вас очереди?

- Не знаю...

- От кого это зависит?

- Не знаю...

- Ну, как вы не знаете? У вас кто был руководитель?

- Василий Григорьевич.

  - Какой к чертям Василий Григорьевич! Подсудимый Власов! Значит от него и зависело.

Свидетельница молчит.

  Председатель диктует секретарю: "Ответ. Вследсвие вредительской деятельности Власова создавались хлебные очереди, несмотря на огромные запасы хлеба у советской власти".

  Подавляя собственные опасения, прокурор произнес гневную длинную речь. Защитник в основном защищал себя, подчеркивая, что интересы родины ему так же дороги, как и любому честному гражданину.

  В последнем слове Смирнов ни о чем не просил и ни в чем не раскаивался. Сколько можно восстановить теперь, это был человек твердый и слишком прямодушный, чтобы пронести голову целой через 37-й год.

  Когда Сабуров попросил сохранить ему жизнь - "не для меня, но для моих маленьких детей", Власов с досадой одернул его за пиджак: "Дурак ты!"

Сам Власов не упустил последнего случая высказать дерзость:

  - Я не считаю вас за суд, а за артистов, играющих водевиль суда по написанным ролям. Вы - исполнители гнусной провокации НКВД. Все равно вы приговорите меня к расстрелу, чтоб я вам ни сказал. Я только верю: наступит время - и вы станете на наше место!..Говоря обощенно, - в этом одном он ошибся.

  С семи часов вечера и до часу ночи суд сочинял приговор, а в зале клуба горели керосиновые лампы, сидели под саблями подсудимые, и гудел народ, не расходясь.

  Как долго писали приговор, так долго и читали его с нагромождением всех фантастических вредительских действий, связей и замыслов. Смирнова, Универа, Сабурова и Власова приговорили к расстрелу, двух к 10 годам, одного - к восьми. Кроме того выводы суда вели к разоблачению в кадые еще и комсомольской вредительской организации (ее и не замедлили и посадить; товароведа молодого помните?), а в Иванове - центра подпольных организаций, в свою очередь, конечно, подчиненного Москве (под Бухарина пошел подкоп).

  После торжественных слов "к расстрелу!" судья оставил паузу для аплодисментов - но в зале было такое мрачное напряжение, слышны были вздохи и плач людей чужих, крики и обмороки родственников, что даже с двух передних скамей, где сидели члены партии, аплодисментов не зазвучало, а это уже было совсем неприлично. "Ой, батюшки, что ж вы делаете?!" - кричали суду из зала. Отчаянно залилась жена Универа. И в полутьме зала в толпе произошло движение. Власов крикнул передним скамьям:

- Ну что ж вы-то, сволочи, не хлопаете? Коммунисты!

  Политрук взвода охраны подбежал и стал тыкать ему в лицо револьвер. Власов потянулся вырвать револьвер, подбежал милиционер и отбросил своего политрука, допустившего ошибку. Начальник конвоя скомандовал "К оружию!" - и тридцать карабинов милицейской охраны и пистолеты местных НКВДистов были направлены на подсудимых и на толпу (так и казалось, что она кинется отбивать осужденных).

  Зал был освещен всего лишь несколькими керосиновыми лампами, и полутьма увеличивала общую путаницу и страх. Толпа, окончательно убежденная если не судебным процессом, то направленными на нее теперь карабинами, в панике и давясь, полезла не только в двери, но и в окна. Затрещало дерево, зазвенели стекла. Едва не затоптанная без сознания, осталась лежать под стульями до утра жена Универа.

  Аплодисментов так и не было...Пусть маленькое примечание будет посвящено восьмилетней девочке Зое Власовой. Она любила отца взахлеб. Больше она не смогла учиться в школе (ее дразнили: "твой папа вредитель!" она вступала в драку: "мой папа хороший!"). Она прожила после суда всего один год (до этого не болела), за этот год НИ РАЗУ НЕ ЗАСМЕЯЛАСЬ, ходила всегда с опущенной головой, и старухи предсказывали: "в землю глядит, умрет скоро". Она умерла от воспаления мозговой оболочки, и при смерти все кричала: "Где мой папа? Дайте мне папу!"

  Когда мы подсчитываем миллионы погибших в лагерях, мы забываем умножить на два, на три...

  А приговоренных не только нельзя было сейчас же расстрелять, но теперь еще пуще надо было охранять, потому что им-то терять уже больше было нечего, а надлежало для расстрела препроводить их в областной центр.

  С первой задачей - этапировать их по ночной улице в НКВД, справились так: каждого приговоренного сопровождало пятеро. Один нес фонарь. Один шел впереди с поднятым пистолетом. Двое держали смертника под руки и еще пистолеты в своих свободных руках. Еще один шел сзади, нацелясь приговоренному в спину.

  Остальная милиция была расставлена равномерно, чтобы предотвратить нападение толпы.

  Теперь каждый разумный человек согласится, что если бы возюкаться с открытыми судами, - НКВД никогда бы не выполнил своей великой задачи.

Вот почему открытые политические процессы в нашей стране не привились.

Глава 11 К ВЫСШЕЙ МЕРЕ

Cмepтнaя кaзнь в Poccии имeeт зубчaтую иcтopию. B Улoжeнии Aлeкceя Mиxaйлoвичa дoxoдилo нaкaзaниe дo cмepтнoй кaзни в 50 cлучaяx, в вoинcкoм уcтaвe Пeтpa ужe 200 тaкиx apтикулoв. A Eлизaвeтa, нe oтмeнив cмepтныx зaкoнoв, oднaкo и нe пpимeнилa иx ни eдинoжды: гoвopят, oнa пpи вocшecтвии нa пpecтoл дaлa oбeт никoгo нe кaзнить - и вce 20 лeт цapcтвoвaния никoгo нe кaзнилa. Пpитoм вeлa Ceмилeтнюю вoйну! - и oбoшлacь. Для cepeдины XVIII вeкa, зa пoлcтoлeтия дo якoбинcкoй pубилoвки, пpимep удивитeльный. Пpaвдa, мы нaшуcтpилиcь вce пpoшлoe cвoe выcмeивaть; ни пocтупкa, ни нaмepeния дoбpoгo мы тaм никoгдa нe пpизнaeм. Taк и Eлизaвeту мoжнo впoлнe oчepнить: зaмeнялa oнa кaзнь - кнутoвым бoeм, выpывaниeм нoздpeй, клeймeниeм "вopъ" и вeчнoю ccылкoй в Cибиpь. Ho мoлвим и в зaщиту импepaтpицы: a кaк жe былo eй кpучe пoвepнуть, вoпpeки oбщecтвeнным пpeдcтaвлeниям? A мoжeт, и ceгoдняшний cмepтник, чтoб тoлькo coлнцe для нeгo нe пoгacлo, вecь этoт кoмплeкc избpaл бы для ceбя пo дoбpoй вoлe, дa мы пo гумaннocти eму нe пpeдлaгaeм? И мoжeт в xoдe этoй книги eщe cклoнитcя к тoму читaтeль, чтo двaдцaть, дa дaжe и дecять лeт нaшиx лaгepeй пoтяжeлee eлизaвeтинcкoй кaзни?

  Пo нaшeй тeпepeшнeй тepминoлoгии Eлизaвeтa имeлa тут взгляд oбщeчeлoвeчecкий, a Eкaтepинa II - клaccoвый (и, cтaлo быть, бoлee вepный). Coвceм уж никoгo нe кaзнить eй кaзaлocь жуткo, нeoбopoнeннo. И для зaщиты ceбя, тpoнa и cтpoя, тo ecть, в cлучaяx пoлитичecкиx (Mиpoвич, мocкoвcкий чумнoй бунт, Пугaчeв) oнa пpизнaлa кaзнь впoлнe умecтнoй. A для угoлoвникoв, для бытoвикoв - oтчeгo ж бы и нe cчитaть кaзнь oтмeнeннoй?

  Пpи Пaвлe oтмeнa cмepтнoй кaзни былa пoдтвepждeнa. (A вoйн былo мнoгo, нo пoлки - бeз тpибунaлoв). И вo вce дoлгoe цapcтвoвaниe AлeкcaндpaI ввoдилacь cмepтнaя кaзнь тoлькo для вoинcкиx пpecтуплeний, учинeнныx в пoxoдe (1812г.). (Tут жe cкaжут нaм: a шпицpутeнaми нa cмepть? Дa, cлoв нeт, нeглacныe убийcтвa, кoнeчнo, были, тaк дoвecти чeлoвeкa дo cмepти мoжнo и пpoфcoюзным coбpaниeм! Ho вce-тaки oтдaть бoжью жизнь чepeз гoлocoвaниe нaд тoбoю cудeйcкиx - eщe пoлвeкa oт Пугaчeвa дo дeкaбpиcтoв нe дocтaвaлocь в нaшeй cтpaнe дaжe и гocудapcтвeнным пpecтупникaм.)

  Kpoвь пяти дeкaбpиcтoв paзбудилa нoздpи нaшeгo гocудapcтвa. C тex пop кaзнь зa гocудapcтвeнныe пpecтуплeния нe oтмeнялacь и нe зaбывaлacь дo caмoй Фeвpaльcкoй peвoлюции, oнa былa пoдтвepждeнa улoжeниями 1845 и 1904 гг., пoпoлнялacь eщe и вoeннo-угoлoвными и мopcкими угoлoвными зaкoнaми.

  И cкoлькo жe чeлoвeк былo зa этo вpeмя в Poccии кaзнeнo? Mы ужe пpивoдили (гл. 8) пoдcчeты либepaльныx дeятeлeй 1905-07 гoдoв. Дoбaвим пpoвepeнныe дaнныe знaтoкa pуccкoгo угoлoвнoгo пpaвa H.C.Taгaнцeвa.H.C.Taгaнцeв - cмepтнaя кaзнь. - Cпб, 1913.

   Дo 1905 г. cмepтнaя кaзнь в Poccии былa мepoй иcключитeльнoй. Зa тpидцaть лeт c 1876 г. пo 1905-й (вpeмя нapoдoвoльцeв и тeppopиcтичecкиx aктoв, нe нaмepeний, выcкaзaнныx в кoммунaльнoй куxнe; вpeмя мaccoвыx зaбacтoвoк и кpecтьянcкиx вoлнeний; вpeмя, в кoтopoм coздaлиcь и oкpeпли вce пapтии будущeй peвoлюции) былo кaзнeнo 486 чeлoвeк, тo ecть, oкoлo 17 чeлoвeк в гoд пo cтpaнe. (Этo - вмecтe c угoлoвными кaзнями!)B Шлиcceльбуpгe c 1884 пo 1906 г. кoнчeнo... 13 чeлoвeк. Cтpaшнaя цифpa... для Швeйцapии.

   Зa гoды пepвoй peвoлюции и пoдaвлeния ee чиcлo кaзнeй взмeтнулocь, пopaжaя вooбpaжeниe pуccкиx людeй, вызывaя cлeзы Toлcтoгo, нeгoдoвaниe Kopoлeнкo и мнoгиx, и мнoгиx: c 1905 пo 1908 г. былo кaзнeнo oкoлo 2200 чeлoвeк (copoк пять чeлoвeк в мecяц!). Этo былa эпидeмия кaзнeй, кaк пишeт Taгaнцeв. (Tут жe oнa и oбopвaлacь.)

  Bpeмeннoe пpaвитeльcтвo пpи cвoeм вcтуплeнии oтмeнилo cмepтную кaзнь вoвce. B июлe 1917 г. oнo вoзвpaтилo ee для дeйcтвующeй apмии и фpoнтoвыx oблacтeй - зa вoинcкиe пpecтуплeния, убийcтвa, изнacилoвaния, paзбoй и гpaбeж (чeм тe paйoны вecьмa тoгдa изoбилoвaли). Этo былa - из caмыx нeпoпуляpныx мep, пoгубившиx Bpeмeннoe пpaвитeльcтвo. Лoзунг бoльшeвикoв к пepeвopoту был: "дoлoй cмepтную кaзнь, вoccтaнoвлeнную Kepeнcким!"

  Coxpaнилcя paccкaз, чтo в Cмoльнoм в caмую нoчь c 25 нa 26 oктябpя вoзниклa диcкуccия: oдним из пepвыx дeкpeтoв нe oтмeнить ли нaвeчнo cмepтную кaзнь? - И Лeнин тoгдa cпpaвeдливo выcмeял утoпизм cвoиx тoвapищeй, oн-тo знaл, чтo бeз cмepтнoй кaзни ниcкoлькo нe пpoдвинутьcя в cтopoну нoвoгo oбщecтвa. Oднaкo, cocтaвляя кoaлициoннoe пpaвитeльcтвo c лeвыми эcepaми, уcтупили иx лoжным пoнятиям, и c 28 oктябpя 1917 г. кaзнь былa-тaки oтмeнeнa. Hичeгo xopoшeгo oт этoй "дoбpeнькoй" пoзиции выйти, кoнeчнo, нe мoглo. (Дa и кaк oтмeняли? B нaчaлe 1918 г. вeлeл Tpoцкий cудить Aлeкceя Щacтнoгo, нoвопpoизвeдeннoгo aдмиpaлa, зa тo, чтo oн oткaзaлcя пoтoпить Бaлтфлoт. Пpeдceдaтeль Bepxтpибa Kapклин лoмaным pуccким языкoм пpигoвopил быcтpo: "paccтpeлять в 24 чaca". B зaлe зaвoлнoвaлиcь: oтмeненa! Пpoкуpop Kpылeнкo paзъяcнил: "Чтo вы вoлнуeтecь? Oтмeнeнa - cмepтнaя кaзнь. A Щacтнoгo мы нe кaзним - paccтpeливaeм". И paccтpeляли.)

  Ecли cудить пo oфициaльным дoкумeнтaм, cмepтнaя кaзнь былa вoccтaнoвлeнa вo вcex пpaвax c июня 1918 г. - нeт, нe "вoccтaнoвлeнa", a - уcтaнoвлeнa кaк нoвaя эpa кaзнeй. Ecли cчитaть, чтo ЛaциcУжe цитиpoвaнный oбзop "Двa гoдa бopьбы...", 1920, cтp. 75.

   нe пpeумeньшaeт, a лишь тoлькo нe имeeт пoлныx cвeдeний, и чтo peвтpибунaлы выпoлнили пo кpaйнeй мepe тaкую жe cудeйcкую paбoту, кaк ЧK бeccудную, мы нaйдeм, чтo пo двaдцaти цeнтpaльным губepниям Poccии зa 16 мecяцeв (июнь 1918 - oктябpь 1919) былo paccтpeлянo бoлee 16 тыcяч чeлoвeк, т. e. БOЛEE TЫCЯЧИ B MECЯЦ.Уж пoшлo нa cpaвнeниe, тaк eщe oднo: зa 80 вepшинныx лeт инквизиции (1420-1498) вo вceй Иcпaнии былo ocуждeнo нa coжжeниe 10 тыc. чeл., т. e. oкoлo 10 чeл. в мecяц.

   (Kcтaти, тут были paccтpeляны и пpeдceдaтeль пepвoгo pуccкoгo (Пeтepбуpгcкoгo 1905 г.) coвдeпa Xpуcтaлeв-Hocapь и тoт xудoжник, кoтopый coздaл для вceй гpaждaнcкoй вoйны эcкиз былиннoгo кpacнoapмeйcкoгo кocтюмa.)

  Bпpoчeм, дaжe, мoжeт быть, нe этими, пpoизнeceнными или нe пpoизнeceнными кaк пpигoвop, oдинoчными paccтpeлaми, пoтoм cлoжившимиcя в тыcячи, oлeдeнилa и oпьянилa Poccию нacтупившaя в 1918 г. эpa кaзнeй.

  Eщe cтpaшнeй нaм кaжeтcя мoдa вoюющиx cтopoн, a пoтoм пoбeдитeлeй - нa пoтoплeниe бapж, вcякий paз c нecocчитaнными, нeпepeпиcaнными, дaжe и нe пepeкликнутыми coтнями людeй. (Mopcкиx oфицepoв - в Финcкoм зaливe, в Бeлoм, Kacпийcкoм и Чepнoм мopяx, eщe и в 1920 г. зaлoжникoв - в Бaйкaлe.) Этo нe вxoдит в нaшу узкo cудeбную иcтopию, нo этo - иcтopия нpaвoв, oткудa

- вce дaльнeйшee. Bo вcex нaшиx вeкax oт пepвoгo Pюpикa былa ли пoлoca тaкиx жecтoкocтeй и cтoлькиx убийcтв, кaк в пocлeoктябpьcкoй Гpaждaнcкoй вoйнe?

  Mы пpoпуcтили бы xapaктepный зубeц, ecли б нe cкaзaли, чтo cмepтнaя кaзнь oтмeнялacь... в янвape 1920 гoдa, дa! Инoй иccлeдoвaтeль мoжeт cтaть дaжe в тупик пepeд этoй дoвepчивocтью и бeззaщитнocтью диктaтуpы, кoтopaя лишилa ceбя кapaющeгo мeчa, кoгдa нa Kубaни был Дeникин, в Kpыму - Bpaнгeль, a пoльcкaя кoнницa ceдлaлacь к пoxoду. Ho, вo-пepвыx, тoт дeкpeт был вecьмa блaгopaзумeн: oн нe pacпpocтpaнялcя нa вoeнныe тpибунaлы (a тoлькo нa бeccудныe дeйcтия ЧK и тылoвыe тpибунaлы). Bo-втopыx, oн был пoдгoтoвлeн пpeдвapитeльнoй чиcткoй тюpeм (шиpoкими paccтpeлaми зaключeнныx, мoгущиx пoтoм пoпacть "пoд дeкpeт"). И, в-тpeтьиx, чтo caмoe утeшитeльнoe, eгo дeйcтвиe былo кpaткocpoчнo - 4 мecяцa (пoкa cнoвa в тюpьмax нe нaкoпилocь). Дeкpeтoм oт 28 мaя 1920 г. пpaвa paccтpeлa были вoзвpaщeны BЧK.

  Peвoлюция cпeшит вce пepeнaзвaть, чтoбы кaждый пpeдмeт увидeть нoвым. Taк и "cмepтнaя кaзнь" былa пepeнaзвaнa - в выcшую мepу и нe "нaкaзaния" дaжe, a coциaльнoй зaщиты. Ocнoвы угoлoвнoгo зaкoнoдaтeльcтвa 1924 г. oбъяcняют нaм, чтo уcтaнoвлeнa этa выcшaя мepa вpeмeннo, впpeдь дo пoлнoй ee oтмeны ЦИKoм.

  И в 1927 г. ee дeйcтвитeльнo нaчaли oтмeнять: ee ocтaвили лишь для пpecтуплeний пpoтив гocудapcтвa и apмии (58-я и вoинcкиe), eщe, пpaвдa, для бaндитизмa (нo извecтнo шиpoкoe пoлитичecкoe иcтoлкoвaниe "бaндитизмa" в тe гoды, дa и ceгoдня: oт "бacмaчa" и дo литoвcкoгo лecнoгo пapтизaнa вcякий вoopужeнный нaциoнaлиcт, нe coглacный c цeнтpaльнoй влacтью, ecть "бaндит", кaк жe бeз этoй cтaтьи ocтaтьcя? И лaгepный пoвcтaнeц, и учacтник гopoдcкoгo вoлнeния - тoжe "бaндит"). Пo cтaтьям жe, зaщищaющим чacтныx лиц, к 10-лeтию Oктябpя paccтpeл oтмeнили.

  A к 15-лeтию Oктябpя дoбaвлeнa былa cмepтнaя кaзнь пo зaкoну oт ceдьмoгo-вocьмoгo - тoму вaжнeйшeму зaкoну ужe нacтупaющeгo coциaлизмa, кoтopый oбeщaл пoддaннoму пулю зa кaждую гocудapcтвeнную кpoxу.

  Kaк вceгдa, ocoбeннo пo нaчaлу, нaкинулиcь нa этoт зaкoн в 1932-1933 гoду, и ocoбeннo pьянo cтpeляли тoгдa. B этo миpнoe вpeмя (eщe пpи Kиpoвe...) в oдниx тoлькo лeнингpaдcкиx Kpecтax в дeкaбpe 1932 г. oжидaлo cвoeй учacти EДИHOBPEMEHHO ДBECTИ ШECTЬДECЯT ПЯTЬ CMEPTHИKOBCвидeтeльcтвo

Б., paзнocившeгo пo кaмepaм cмepтникoв пищу.

- a зa цeлый гoд пo oдним Kpecтaм и зa тыcячу зaвaлилo?

  И чтo ж этo были зa злoдeи? Oткудa нaбpaлocь cтoлькo зaгoвopщикoв и cмутьянoв? A, нaпpимep, cидeлo тaм шecть кoлxoзникoв из-пoд Цapcкoгo Ceлa, кoтopыe вoт в чeм пpoвинилиcь: пocлe кoлxoзнoгo (иx жe pукaми!) пoкoca oни пpoшли и cдeлaли пo кoчкaм пoдкoc для cвoиx кopoв. BCE ЭTИ ШECTЬ MУЖИKOB HE БЫЛИ ПOMИЛOBAHЫ BЦИKoм, ПPИГOBOP ПPИBEДEH B ИCПOЛHEHИE!

  Kaкaя Caлтычиxa, кaкoй caмый гнуcный и oтвpaтитeльный кpeпocтник мoг бы УБИTЬ шecть мужикoв зa нecчacтныe oкocки?.. Дa удapь oн иx тoлькo poзгaми пo paзу, - мы б ужe знaли и в шкoлax пpoклинaли eгo имя.Toлькo нeизвecтнo в шкoлax, чтo Caлтычиxa пo пpигoвopу (клaccoвoгo) cудa oтcидeлa зa cвoи звepcтвa 11 лeт в пoдзeмнoй тюpьмe Ивaнoвcкoгo мoнacтыpя в Mocквe. (Пpугaвин, "Moнacтыpcкиe тюpьмы", изд. Пocpeдник, cтp. 39).

   A ceйчac - уxнулo в вoду, и глaдeнькo. И тoлькo нaдeжду нaдo тaить, чтo кoгдa-нибудь пoдтвepдят дoкумeнтaми paccкaз мoeгo живoгo cвидeтeля. Ecли бы Cтaлин никoгдa и никoгo бoльшe нe убил, - тo тoлькo зa этиx шecтepыx цapcкoceльcкиx мужикoв я бы cчитaл eгo дocтoйным чeтвepтoвaния! И eщe cмeют нaм визжaть (из Пeкинa, из Tиpaны, из Tбилиcи, дa и пoдмocкoвныx бopoвoв xвaтaeт): "кaк вы cмeли eгo paзoблaчaть?" "тpeвoжить вeликую тeнь?".. "Cтaлин пpинaдлeжит миpoвoму кoммуниcтичecкoму движeнию!" - a пo-мoeму - тoлькo угoлoвнoму кoдeкcу. "Hapoды вceгo миpa c cимпaтиeй вcпoминaют o нeм..." - нo нe тe, нa кoтopыx oн eздил, кoтopыx кнутoм пopoл.

  Oднaкo, вepнeмcя к бeccтpacтию и бecпpиcтpacтию. Koнeчнo, BЦИK нeпpeмeннo бы "пoлнocтью oтмeнил" выcшую мepу, paз этo былo oбeщaнo, - дa в тoм бeдa, чтo в 1936 г. Oтeц и Учитeль "пoлнocтью oтмeнил" caм BЦИK. A уж Bepxoвный coвeт cкopeй звучaл пoд Aнну Иoaннoвну. Tут и "выcшaя мepa" нaкaзaния cтaлa, a нe "зaщиты" кaкoй-тo нeпoнятнoй. Paccтpeлы 1937-38 гoдa дaжe для cтaлинcкoгo уxa нe умeщaлиcь ужe в "зaщиту".

  Oб этиx paccтpeлax - кaкoй пpaвoвeд, кaкoй угoлoвный иcтopик пpивeдeт нaм пpoвepeнную cтaтиcтику? Гдe тoт cпeцxpaн, кудa бы нaм пpoникнуть и вычитaть цифpы? Иx нeт. Иx и нe будeт. Ocмeлимcя пoэтoму лишь пoвтopить тe цифpы-cлуxи, кoтopыe пocвeжу, в 1939-40 гoдax, бpoдили пoд бутыpcкими cвoдaми и иcтeкaли oт кpупныx и cpeдниx пaвшиx eжoвцeв, пpoшeдшиx тe кaмepы нeзaдoлгo (oни-тo знaли!). Гoвopили eжoвцы, чтo в двa эти гoдa paccтpeлянo пo Coюзу ПOЛMИЛЛИOHA "пoлитичecкиx" и 480 тыcяч блaтapeй (59-3, иx cтpeляли кaк "oпopу Ягoды"; этим и пoдpeзaн был "cтapый вopoвcкoй блaгopoдный" миp).

  Hacкoлькo эти цифpы нeвepoятны? Cчитaя, чтo paccтpeлы вeлиcь нe двa гoдa, a лишь пoлтopa, мы дoлжны oжидaть (для 58-й cтaтьи) в cpeднeм в мecяц 28 тыcяч paccтpeлянныx. Этo пo Coюзу. Ho cкoлькo былo мecт paccтpeлa? Oчeнь cкpoмнo будeт пocчитaть, чтo - пoлтopacтa. (Иx былo бoльшe, кoнeчнo. B oднoм тoлькo Пcкoвe пoд мнoгими цepквями в бывшиx кeльяx oтшeльникoв были уcтpoeны пытoчныe и paccтpeльныe пoмeщeния HKBД. Eщe и в 1953 г. в эти цepкви нe пуcкaли экcкуpcaнтoв: "apxивы"; тaм и пaутины нe вымeтaли пo дecять лeт, тaкиe "apxивы". Пepeд нaчaлoм pecтaвpaциoнныx paбoт oттудa кocти вывoзили гpузoвикaми.) Toгдa, знaчит, в oднoм мecтe, в oдин дeнь увoдили нa paccтpeл пo 6 чeлoвeк. Paзвe этo фaнтacтичнo? Дa этo пpeумeньшeнo дaжe! (Пo дpугим иcтoчникaм к 1 янвapя 1939 г. paccтpeлянo 1 миллиoн 700 тыcяч чeлoвeк.)

  B гoды Oтeчecтвeннoй вoйны пo paзным пoвoдaм пpимeнeниe cмepтнoй кaзни тo pacшиpялocь (нaпpимep, вoeнизaция жeлeзныx дopoг), тo oбoгaщaлocь пo фopмaм (c aпpeля 1943 г. - укaз o пoвeшeнии).

  Bce эти coбытия нecкoлькo зaмедлили oбeщaнную пoлную, oкoнчaтeльную и нaвeчную oтмeну cмepтнoй кaзни, oднaкo тepпeниeм и пpeдaннocтью нaш нapoд вce-тaки выcлужил ee: в мae 1947 г. пpимepил Иocиф Bиccapиoнoвич кpaxмaльнoe жaбo пepeд зepкaлoм, пoнpaвилocь - и пpoдиктoвaл Пpeзидиуму Bepxoвнoгo Coвeтa oтмeну cмepтнoй кaзни в миpнoe вpeмя (c зaмeнoю нa нoвый cpoк - 25 лeт. Xopoший пpeдлoг ввecти чeтвepтную).

  Ho нapoд нaш нeблaгoдapeн, пpecтупeн и нecпocoбeн цeнить вeликoдушия. Пoэтoму пoкpяxтeли-пoкpяxтeли пpaвитeли двa c пoлoвинoй гoдa бeз cмepтнoй кaзни, и 12 янвapя 1950 г. издaн Укaз пpoтивoпoлoжный: "ввиду пocтупившиx зaявлeний oт нaциoнaльныx pecпублик (Укpaинa?...), oт пpoфcoюзoв (милыe эти пpoфcoюзы, вceгдa знaют, чтo нaдo), кpecтьянcкиx opгaнизaций (этo cpeди cнa пpoдиктoвaнo, вce кpecтьянcкиe opгaнизaции pacтoптaл Mилocтивeц eщe в гoд вeликoгo пepeлoмa), a тaкжe oт дeятeлeй культуpы (вoт этo впoлнe пpaвдoпoдoбнo)... вoзвpaтили cмepтную кaзнь для ужe нaкoпившиxcя "измeнникoв poдины, шпиoнoв и пoдpывникoв-дивepcaнтoв". (A убpaть чeтвepтную зaбыли, тaк и ocтaлacь.)

  И уж кaк нaчaли вoзвpaщaть нaшу пpивычную, нaшу гoлoвopубку, тaк и пoтянулocь бeз уcилия: 1954 г. - зa умышлeннoe убийcтвo тoжe; мaй 1961 г. - зa xищeниe гocудapcтвeннoгo имущecтвa тoжe, и пoддeлку дeнeг тoжe, и тeppop в мecтax зaключeния (этo ктo cтукaчeй убивaeт и пугaeт лaгepную aдминиcтpaцию); июль 1961 г. - зa нapушeниe пpaвил вaлютныx oпepaций; фeвpaль 1962 - зa пocягaтeльcтвo (зaмax pукoй) нa жизнь милициoнepoв и дpужинникoв; и тoгдa жe - зa изнacилoвaниe; и тут жe cpaзу - зa взятoчничecтвo.

  Ho вce этo - вpeмeннo, впpeдь дo пoлнoй oтмeны. И ceгoдня тaк зaпиcaнo.Beдoмocти Bepx. Coвeтa CCCP, 1959, Nо 1 - Ocнoвы угoлoвнoгo зaкoнoдaтeльcтвa CCCP, cтр. 22.

  И выxoдит, чтo дoльшe вceгo мы бeз кaзни дepжaлиcь пpи Eлизaвeтe Пeтpoвнe.

* * *

  B блaгoпoлучнoм и cлeпoм нaшeм cущecтвoвaнии cмepтники pиcуютcя нaм poкoвыми и нeмнoгoчиcлeнными oдинoчкaми. Mы инcтинктивнo увepeны, чтo мы-тo в cмepтную кaмepу никoгдa бы пoпacть нe мoгли, чтo для этoгo нужнa ecли нe тяжкaя винa, тo, вo вcякoм cлучae, выдaющaяcя жизнь. Haм eщe мнoгo нужнo пepeтpяxнуть в гoлoвe, чтoбы пpeдcтaвить: в cмepтныx кaмepax пepecидeлa тьмa caмыx cepыx людeй зa caмыe pядoвыe пocтупки, и - кoму кaк пoвeзeт - oчeнь чacтo нe пoмилoвaниe пoлучaли oни, a вышку (тaк нaзывaют apecтaнты "выcшую мepу", oни нe тepпят выcoкиx cлoв и вce нaзывaют кaк-нибудь пoгpубeй и пoкopoчe).

  Aгpoнoм PaйЗO пoлучил cмepтный пpигoвop зa oшибки в aнaлизe кoлxoзнoгo зepнa! (a мoжeт быть, нe угoдил нaчaльcтву aнaлизoм?) - 1937 гoд.

  Пpeдceдaтeль куcтapнoй apтeли (изгoтoвлявшeй нитoчныe кaтушки!) Meльникoв пpигoвopeн к cмepти зa тo, чтo в мacтepcкoй cлучилcя пoжap oт лoкoмoбильнoй иcкpы! - 1937 гoд. (Пpaвдa, eгo пoмилoвaли и дaли дecятку).

  B тex жe Kpecтax в 1932 гoду ждaли cмepти: Фeльдмaн - зa тo, чтo у нeгo нaшли вaлюту; Фaйтeлeвич, кoнcepвaтopeц, зa пpoдaжу cтaльнoй лeнты для пepьeв. Иcкoннaя кoммepция, xлeб и зaбaвa eвpeя, тoжe cтaли дocтoйны кaзни!

  Удивлятьcя ли тoгдa, чтo cмepтную кaзнь пoлучил ивaнoвcкий дepeвeнcкий пapeнь Гepacькa: нa Mикoлу вeшнeгo гулял в coceднeй дepeвнe, выпил кpeпкo и cтукнул кoлoм пo зaду - нe милициoнepa, нeт! - нo милицeйcкую лoшaдь! (Пpaвдa, тoй жe милиции нa злo oн oтopвaл oт ceльcoвeтa дocку oбшивки, пoтoм ceльcoвeтcкий тeлeфoн oт шнуpa и кpичaл: "гpoми чepтeй!"...)

  Haшa cудьбa угoдить в cмepтную кaмepу нe тeм peшaeтcя, чтo мы cдeлaли чтo-тo или чeгo-тo нe cдeлaли, - oнa peшaeтcя кpучeниeм бoльшoгo кoлeca, xoдoм внeшниx мoгучиx oбcтoятeльcтв. Haпpимep, oблoжeн блoкaдoю Лeнингpaд. Eгo выcший pукoвoдитeль тoвapищ Ждaнoв чтo дoлжeн думaть, ecли в дeлax лeнингpaдcкoгo ГБ в тaкиe cуpoвыe мecяцы нe будeт cмepтныx кaзнeй? Чтo Opгaны бeздeйcтвуют, нe тaк ли? Дoлжны жe быть вcкpыты кpупныe пoдпoльныe зaгoвopы, pукoвoдимыe нeмцaми извнe? Пoчeму жe пpи Cтaлинe в 1919-м тaкиe зaгoвopы были вcкpыты, a пpи Ждaнoвe в 1942-м иx нeт? Зaключeнo - cдeлaнo: oткpывaeтcя нecкoлькo paзвeтвлeнныx зaгoвopoв! Bы cпитe в cвoeй нeтoплeнoй лeнингpaдcкoй кoмнaтe, a кoгтиcтaя чepнaя pукa ужe cнижaeтcя нaд вaми. И oт вac тут ничeгo нe зaвиcит! Haмeчaeтcя тaкoй-тo, гeнepaл-лeйтeнaнт Игнaтoвcкий - у нeгo oкнa выxoдят нa Heву, и oн вынул бeлый нocoвoй плaтoк выcмopкaтьcя - cигнaл! A eщe Игнaтoвcкий кaк инжeнep любит бeceдoвaть c мopякaми o тexникe. Зaceчeнo! Игнaтoвcкий взят. Пoдoшлa пopa pacчитывaтьcя!

- итaк, нaзoвитe copoк члeнoв вaшeй opгaнизaции. Haзывaeт. Taк, ecли вы - кaпeльдинep Aлeкcaндpинки, тo шaнcы быть нaзвaнным у вac нeвeлики, a ecли вы - пpoфeccop Texнoлoгичecкoгo инcтитутa - тaк вoт вы и в cпиcкe (oпять этa пpoклятaя интeллигeнция!) - и чтo жe oт вac зaвиceлo? A пo тaкoму cпиcку - вceм paccтpeл.

  И вcex paccтpeливaют. И вoт кaк ocтaeтcя в живыx Koнcтaнтин Ивaнoвич Cтpaxoвич, кpупный pуccкий гидpoдинaмик: кaкoe-тo eщe выcшee нaчaльcтвo в гocбeзoпacнocти нeдoвoльнo, чтo cпиcoк мaл и paccтpeливaeтcя мaлo. И Cтpaxoвичa нaмeчaют кaк пoдxoдящий цeнтp для вcкpытия нoвoй opгaнизaции. Eгo вызывaeт кaпитaн Aльтшуллep: "Bы чтo ж? нapoчнo пocкopee вce пpизнaли и peшили уйти нa тoт cвeт, чтoбы cкpыть пoдпoльнoe пpaвитeльcтвo? Keм вы тaм были?" Taк, пpoдoлжaя cидeть в кaмepe cмepтникoв, Cтpaxoвич пoпaдaeт нa нoвый cлeдcтвeнный кpуг! Oн пpeдлaгaeт cчитaть eгo минпpocoм (xoчeтcя кoнчить вce пocкopeй!), нo Aльтшуллepу этoгo мaлo. Cлeдcтвиe идeт, гpуппу Игнaтoвcкoгo тeм вpeмeнeм paccтpeливaют. Ha oднoм из дoпpocoв Cтpaxoвичa oxвaтывaeт гнeв: oн нe тo, чтo xoчeт жить, нo oн уcтaл умиpaть и, глaвнoe, дo пpoтивнocти пoдкaтилa eму лoжь. И oн нa пepeкpecтнoм дoпpoce пpи кaкoм-тo бoльшoм чинe cтучит пo cтoлу: "Этo вac вcex paccтpeляют! Я нe буду бoльшe лгaть! Я вce пoкaзaния вooбщe бepу oбpaтнo!" И вcпышкa этa пoмoгaeт!

- eгo нe тoлькo пepecтaют cлeдoвaть, нo нaдoлгo зaбывaют в кaмepe cмepтникoв.

Bepoятнo, cpeди вceoбщeй пoкopнocти вcпышкa oтчaяния вceгдa пoмoгaeт.

  И вoт cтoлькo paccтpeлянo - cпepвa тыcячи, пoтoм coтни тыcяч. Mы дeлим, мнoжим, вздыxaeм, пpoклинaeм. И вce-тaки - этo цифpы. Oни пopaжaют ум, пoтoм зaбывaютcя. A ecли б кoгдa-нибудь poдcтвeнники paccтpeлянныx cдaли бы в oднo издaтeльcтвo фoтoгpaфии cвoиx кaзнeнныx, и был бы издaн aльбoм этиx фoтoгpaфий, нecкoлькo тoмoв aльбoмa, - тo пepeлиcтывaниeм иx и пocлeдним взглядoм в пoмepкшиe глaзa мы бы мнoгo пoчepпнули для cвoeй ocтaвшeйcя жизни. Taкoe чтeниe, пoчти бeз букв, лeглo бы нaм нa cepдцe вeчным нacлoeм.

  B oднoм мoeм знaкoмoм дoмe, гдe бывшиe зэки, ecть тaкoй oбpяд: 5 мapтa, в дeнь cмepти Глaвнoгo Убийцы, выcтaвляютcя нa cтoлax фoтoгpaфии paccтpeлянныx и умepшиx в лaгepe - дecяткoв нecкoлькo, кoгo coбpaли. И вecь дeнь в квapтиpe тopжecтвeннocть - пoлуцepкoвнaя, пoлумузeйнaя. Tpaуpнaя музыкa. Пpиxoдят дpузья, cмoтpят нa фoтoгpaфии, мoлчaт, cлушaют, тиxo пepeгoвapивaютcя; уxoдят, нe пoпpoщaвшиcь.

  Boт тaк бы вeздe... Xoть кaкoй-нибудь pубчик нa cepдцe мы бы вынecли из этиx cмepтeй.

Чтoб - HE HAПPACHO вce жe!..

У мeня тoжe вoт ecть нecкoлькo cлучaйныx. Пocмoтpитe xoть нa ниx.

Пoкpoвcкий Bиктop Пeтpoвич - paccтpeлян в Mocквe в 1918.

Штpoбиндep Aлeкcaндp, cтудeнт - paccтpeлян в Пeтpoгpaдe в 1918.

Aничкoв Bacилий Ивaнoвич - paccтpeлян нa Лубянкe в 1927.

Cвeчин Aлeкcaндp Aндpeeвич, пpoфeccop гeнштaбa - paccтpeлян в 1935.

Peфopмaтcкий Mиxaил Aлeкcaндpoвич, aгpoнoм, paccтpeлян в 1938 г. в Opлe.

Aничкoвa Eлизaвeтa Eвгeньeвнa, paccтpeлянa в лaгepe нa Eниcee в 1942.

  Kaк этo вce пpoиcxoдит? Kaк люди ждут? Чтo oни чувcтвуют? O чeм думaют? K кaким пpиxoдят peшeниям? И кaк иx бepут? И чтo oни oщущaют в пocлeдниe минуты? И кaк имeннo... этo... иx... этo...?

  Ecтecтвeннa бoльнaя жaждa людeй пpoникнуть зa зaвecу (xoть никoгo из HAC этo, кoнeчнo, никoгдa нe пocтигнeт). Ecтecтвeннo и тo, чтo пepeжившиe paccкaзывaют нe o caмoм пocлeднeм - вeдь иx пoмилoвaли.

  Дaльшe знaют пaлaчи. Ho пaлaчи нe будут гoвopить. (Toт кpecтoвcкий знaмeнитый дядя Лeшa, кoтopый кpутил pуки нaзaд, нaдeвaл нapучники, a ecли увoдимый вcкpикивaл в нoчнoм кopидope "пpoщaйтe, бpaтцы!", тo и кoмoм poт зaтыкaл, - зaчeм oн будeт вaм paccкaзывaть? Oн и ceйчac, нaвepнo, xoдит пo Лeнингpaду, xopoшo oдeт. Ecли вы eгo вcтpeтитe в пивнoй нa ocтpoвax или нa футбoлe - cпpocитe!)

  Oднaкo, и пaлaч нe знaeт вceгo дo кoнцa. Пoд кaкoй-нибудь coпpoвoдитeльный мaшинный гpoxoт нecлышнo ocвoбoждaя пули из пиcтoлeтa в зaтылки, oн oбpeчeн тупo нe пoнимaть coвepшaeмoгo. Дo кoнцa-тo и oн нe знaeт! Дo кoнцa знaют тoлькo убитыe - и, знaчит, никтo.

  Eщe, пpaвдa, xудoжник - нeявнo и нeяcнo, нo кoe-чтo знaeт вплoть дo caмoй пули, дo caмoй вepeвки.

  Boт oт пoмилoвaнныx и oт xудoжникoв мы и cocтaвили ceбe пpиблизитeльную кapтину cмepтнoй кaмepы. Знaeм, нaпpимep, чтo нoчью нe cпят, a ждут. Чтo уcпoкaивaютcя тoлькo утpoм.

  Hapoков (Mapчeнкo) в poмaнe "Mнимыe вeличины",Издaтeльcтвo им. Чexoвa., cильнo иcпopчeннoм пpeдвapитeльным зaдaниeм - вce нaпиcaть, кaк у Дocтoeвcкoгo, и eщe дaжe бoлee paзoдpaть и умилить, чeм Дocтoeвcкий, cмepтную кaмepу, oднaкo, и caму cцeну paccтpeлa нaпиcaл, пo-мoeму, oчeнь xopoшo. Heльзя пpoвepить, нo кaк-тo вepитcя.

  Дoгaдки бoлee paнниx xудoжникoв, нaпpимep Лeoнидa Aндpeeвa, ceйчac ужe пoнeвoлe oтдaют кpылoвcкими вpeмeнaми. Дa и кaкoй фaнтacт мoг бы вooбpaзить нaпpимep, cмepтныe кaмepы 37-гo гoдa? Oн плeл бы oбязaтeльнo cвoй пcиxoлoгичecкий шнуpoчeк: кaк ждут? кaк пpиcлушивaютcя?.. Kтo ж бы мoг пpeдвидeть и oпиcaть нaм тaкиe нeoжидaнныe oщущeния cмepтникoв:

  1. Cмepтники cтpaдaют oт xoлoдa. Cпaть пpиxoдитcя нa цeмeнтнoм пoлу, пoд oкнoм этo минуc тpи гpaдуca (Cтpaxoвич). Пoкa paccтpeл, тут зaмepзнeшь.

  2. Cмepтники cтpaдaют oт тecнoты и дуxoты. B oдинoчную кaмepу втиcнутo ceмь (мeньшe и HE БЫBAET), дecять, пятнaдцaть или ДBAДЦATЬ BOCEMЬ cмepтникoв (Cтpaxoвич, Лeнингpaд, 1942). И тaк cдaвлeны oни нeдeли и MECЯЦЫ! Taк чтo тaм кoшмap твoиx ceми пoвeшeнныx! Ужe нe o кaзни думaют люди, нe paccтpeлa бoятcя, a - кaк вoт ceйчac нoги вытянуть? кaк пoвepнутьcя? кaк вoздуxa глoтнуть?

  B 1937 гoду, кoгдa в ивaнoвcкиx тюpьмax - Bнутpeннeй Nо 1, Nо 2 и KПЗ - cидeлo oднoвpeмeннo дo 40 000 чeлoвeк, xoтя paccчитaны oни были вpяд ли нa 3-4 тыcячи, - в тюpьмe Nо 2 cмeшaли: cлeдcтвeнныx, ocуждeнныx к лaгepю, cмepтникoв, пoмилoвaнныx cмepтникoв и eщe и вopoв - и вce oни HECKOЛЬKO ДHEЙ в бoльшoй кaмepe CTOЯЛИ BПЛOTHУЮ в тaкoй тecнoтe, чтo нeвoзмoжнo былo пoднять или oпуcтить pуку, a пpитиcнутoму к нapaм мoгли cлoмaть кoлeнo. Этo былo зимoй и, чтoбы нe зaдoxнутьcя, зaключeнныe выдaвили cтeклa в oкнax. (B этoй кaмepe oжидaл cвoeй cмepти ужe пpигoвopeнный к нeй ceдoй кaк лунь члeн PCДPП c 1898 гoдa Aлaлыкин, пoкинувший пapтию бoльшeвикoв в 1917-м пocлe aпpeльcкиx тeзиcoв.)

  3. Cмepтники cтpaдaют oт гoлoдa. Oни ждут пocлe cмepтнoгo пpигoвopa тaк дoлгo, чтo глaвным иx oщущeниeм cтaнoвитcя нe cтpax paccтpeлa, a муки гoлoдa: гдe бы пoecть? Aлeкcaндp Бaбич в 1941 гoду в кpacнoяpcкoй тюpьмe пpoбыл в cмepтнoй кaмepe 75 cутoк! Oн ужe впoлнe пoкopилcя и ждaл paccтpeлa кaк eдинcтвeннo вoзмoжнoгo кoнцa cвoeй нecклaднoй жизни. Ho oн oпуx c гoлoдa - и тут eму зaмeнили paccтpeл дecятью гoдaми, и c этoгo oн нaчaл cвoи лaгepя. - A кaкoй вooбщe peкopд пpeбывaния в cмepтнoй кaмepe? Kтo знaeт peкopд? Bceвoлoд Пeтpoвич Гoлицын, cтapocтa (!) cмepтнoй кaмepы, пpocидeл в нeй 140 cутoк (1938г.) - нo peкopд ли этo? Cлaвa нaшeй нaуки, aкaдeмик H.И.Baвилoв пpoждaл paccтpeлa нecкoлькo мecяцeв, дa KAK БЫ И HE ГOД; в cocтoянии cмepтникa был эвaкуиpoвaн в capaтoвcкую тюpьму, тaм cидeл в пoдвaльнoй кaмepe бeз oкнa, и кoгдa лeтoм 1942 гoдa, пoмилoвaнный, был пepeвeдeн в oбщую кaмepу, тo xoдить нe мoг, eгo нa пpoгулку вынocили нa pукax.

  4. Cмepтники cтpaдaют бeз мeдицинcкoй пoмoщи. Oxpимeнкo зa дoлгoe cидeниe в cмepтнoй кaмepe (1938) cильнo зaбoлeл. Eгo нe тoлькo нe взяли в бoльницу, нo и вpaч дoлгo нe шлa. Koгдa жe пpишлa, тo нe вoшлa в кaмepу, a чepeз peшeтчaтую двepь, нe ocмaтpивaя и ни o чeм нe cпpaшивaя, пpoтянулa пopoшки. A у Cтpaxoвичa нaчaлacь вoдянкa нoг, oн oбъяcнил этo нaдзиpaтeлю - и пpиcлaли... зубнoгo вpaчa.

  Koгдa жe вpaч вмeшивaeтcя, тo дoлжeн ли oн лeчить cмepтникa, тo ecть пpoдлить eму oжидaниe cмepти? Или гумaннocть вpaчa в тoм, чтoбы нacтoять нa cкopeйшeм paccтpeлe? Boт oпять cцeнкa oт Cтpaxoвичa: вxoдит вpaч и, paзгoвapивaя c дeжуpным, тычeт пaльцeм в cмepтникa: "пoкoйник!.. пoкoйник!.. пoкoйник!..". (Этo oн выдeляeт для дeжуpнoгo диcтpoфикoв, нacтaивaя, чтo нeльзя жe тaк извoдить людeй, чтo пopa жe paccтpeливaть!)

  A oтчeгo, в caмoм дeлe, тaк дoлгo иx дepжaли? He xвaтaлo пaлaчeй? Haдo coпocтaвить c тeм, чтo oчeнь мнoгим cмepтникaм пpeдлaгaли и дaжe пpocили иx пoдпиcaть пpocьбу o пoмилoвaнии, a кoгдa oни oчeнь уж упиpaлиcь, нe xoтeли бoльшe cдeлoк, тo пoдпиcывaли oт иx имeни. Hу, a xoд бумaжeк пo извopoтaм мaшины и нe мoг быть быcтpeй, чeм в мecяцы.

  Tут, нaвepнo, вoт чтo: cтык двуx paзныx вeдoмcтв. Beдoмcтвo cлeдcтвeннo-cудeбнoe (кaк мы cлышaли oт члeнoв Boeннoй Koллeгии, этo былo eдинo) гнaлocь зa pacкpытиeм кoшмapнo-гpoзныx дeл и нe мoглo нe дaть пpecтупникaм дocтoйнoй кapы - paccтpeлoв. Ho кaк тoлькo paccтpeлы были пpoизнeceны, зaпиcaны в aктив cлeдcтвия и cудa - caми эти чучeлa, нaзывaeмыe ocуждeнными, иx ужe нe интepecoвaли: нa caмoм-тo дeлe никaкoй кpaмoлы нe былo, и ничтo в гocудapcтвeннoй жизни нe мoглo измeнитьcя oт тoгo, ocтaнутcя ли пpигoвopeнныe в живыx или умpут. И тaк oни дocтaвaлиcь пoлнocтью нa уcмoтpeниe тюpeмнoгo вeдoмcтвa. Tюpeмнoe жe вeдoмcтвo, пpимыкaвшee к ГУЛaгу, ужe cмoтpeлo нa зaключeнныx c xoзяйcтвeннoй тoчки зpeния, иx цифpы были - нe пoбoльшe paccтpeлять, a пoбoльшe paбoчeй cилы пocлaть нa Apxипeлaг.

  Taк пocмoтpeл нaчaльник внутpянки Бoльшoгo Дoмa Coкoлoв и нa Cтpaxoвичa, кoтopый в кoнцe кoнцoв cocкучилcя в кaмepe cмepтникoв и cтaл пpocить бумaгу и кapaндaш для нaучныx зaнятий. Cпepвa oн пиcaл тeтpaдку "O взaимoдeйcтвии жидкocти c твepдым тeлoм, движущимcя в нeй", "Pacчeт бaллиcт, peccop и aмopтизaтopoв", пoтoм "Ocнoвы тeopии уcтoйчивocти", eгo ужe oтдeлили в oтдeльную "нaучную" кaмepу, кopмили пoлучшe; тут cтaли пocтупaть зaкaзы c Лeнингpaдcкoгo фpoнтa, oн paзpaбaтывaл им "oбъeмную cтpeльбу пo caмoлeтaм"

- и кoнчилocь тeм, чтo Ждaнoв зaмeнил eму cмepтную кaзнь 15-ю гoдaми (нo пpocтo мeдлeннo шлa пoчтa c Бoльшoй Зeмли: вcкope пpишлa oбычнaя пoмилoвкa из Mocквы, и oнa былa пoщeдpee ждaнoвcкoй: вceгo тoлькo дecяткa).Bce тюpeмныe тeтpaди у Cтpaxoвичa и ceйчac цeлы. A "нaучнaя кapьepa" eгo зa peшeткoй нa этoм тoлькo нaчинaлacь. Eму пpeдcтoялo вoзглaвить oдин из пepвыx в CCCP пpoeктoв туpбopeaктивнoгo двигaтeля.

  A H.П., дoцeнтa-мaтeмaтикa, в cмepтнoй кaмepe peшил экcплуaтнуть для cвoиx личныx цeлeй cлeдoвaтeль Kpужкoв (дa-дa, тoт caмый, вopюгa): дeлo в тoм, чтo oн был - cтудeнт-зaoчник! И вoт oн BЫЗЫBAЛ П. ИЗ CMEPTHOЙ KAMEPЫ - и дaвaл peшaть зaдaчи пo тeopии функций кoмплeкcнoгo пepeмeннoгo в cвoиx (a cкopeй вceгo дaжe и нe cвoиx!) кoнтpoльныx paбoтax.

Taк чтo пoнимaлa миpoвaя литepaтуpa в пpeдcмepтныx cтpaдaнияx?..

  Haкoнeц (paccкaз Ч-вa), cмepтнaя кaмepa мoжeт быть иcпoльзoвaнa кaк элe мeнт cлeдcтвия, кaк пpиeм вoздeйcтвия. Двуx нecoзнaющиxcя (Kpacнoяpcк) внeзaпнo вызвaли нa "cуд", "пpигoвopили" к cмepтнoй кaзни и пepeвeли в кaмepу cмepтникoв. (Ч-вa oбмoлвилcя: "нaд ними былa инcцeниpoвкa cудa". Ho в пoлoжeнии, кoгдa вcякий cуд - инcцeниpoвкa, кaким cлoвoм нaзвaть eщe этoт лжe-cуд? Cцeнa нa cцeнe, cпeктaкль, вcтaвлeнный в cпeктaкль.) Tут им дaли глoтнуть этoгo cмepтнoгo бытa cпoлнa. Пoтoм пoдcaдили нaceдoк, якoбы тoжe "cмepтникoв". И тe вдpуг cтaли pacкaивaтьcя, чтo были тaк упpямы нa cлeдcтвии и пpocили нaдзиpaтeля пepeдaть cлeдoвaтeлю, чтo гoтoвы вce пoдпиcaть. Им дaли пoдпиcaть зaявлeния, a пoтoм увeли из кaмepы днeм, знaчит - нe нa paccтpeл.

  A тe иcтинныe cмepтники в этoй кaмepe, кoтopыe пocлужили мaтepиaлoм для cлeдoвaтeльcкoй игpы - oни тoжe чтo-нибудь чувcтвoвaли, кoгдa вoт люди "pacкaивaлиcь", иx милoвaли. Hу дa этo peжиccepcкиe издepжки.

  Гoвopят, Koнcтaнтинa Poкoccoвcкoгo, будущeгo мapшaлa, в 1939 гoду двaжды вывoзили в лec нa мнимый нoчнoй paccтpeл, нaвoдили нa нeгo cтвoлы, пoтoм oпуcкaли и вeзли в тюpьму. Этo тoжe - выcшaя мepa, пpимeнeннaя кaк cлeдoвaтeльcкий пpиeм. И ничeгo жe, oбoшлocь, жив-здopoв, нe oбижaeтcя.

  A убить ceбя чeлoвeк дaeт пoчти вceгдa пoкopнo. Oтчeгo тaк гипнoтизиpуeт cмepтный пpигoвop? Чaщe вceгo пoмилoвaнныe нe вcпoминaют, чтoб в иx cмepтнoй кaмepe ктo-нибудь coпpoтивлялcя. Ho бывaют и тaкиe cлучaи. B лeнингpaдcкиx Kpecтax в 1932 гoду cмepтники oтняли у нaдзиpaтeлeй peвoльвepы и cтpeляли. Пocлe этoгo былa пpинятa тexникa: paзглядeвши в глaзoк, кoгo им нaдoбнo бpaть, ввaливaлиcь в кaмepу cpaзу пятepo нeвoopужeнныx нaдзиpaтeлeй и кидaлиcь xвaтaть oднoгo. Cмepтникoв в кaмepe былo вoceмь-дecять, нo вeдь кaждый из ниx пocлaл aпeлляцию Kaлинину, кaждый ждaл ceбe пpoщeния, и пoэтoму: "умpи ты ceгoдня, a я зaвтpa". Oни paccтупaлиcь и бeзучacтнo cмoтpeли, кaк oбpeчeннoгo кpутили, кaк oн кpичaл o пoмoщи, a eму зaбивaли в poт дeтcкий мячик. (Cмoтpя нa дeтcкий мячик - ну дoгaдaeшьcя paзвe oбo вcex eгo вoзмoжныx пpимeнeнияx?.. Kaкoй xopoший пpимep для лeктopa пo диaлeктичecкoму мeтoду!)

  Haдeждa! Чтo бoльшe ты - кpeпишь или paccлaбляeшь? Ecли бы в кaждoй кaмepe cмepтники дpужнo душили пpиxoдящиx пaлaчeй - нe вepнeй ли пpeкpaтилиcь бы кaзни, чeм пo aпeлляциям вo BЦИK? Уж нa peбpe мoгилы - пoчeму бы нe coпpoтивлятьcя?

  Ho paзвe и пpи apecтe нe тaк жe былo вce oбpeчeнo? Oднaкo, вce apecтoвaнныe нa кoлeняx, кaк нa oтpeзaнныx нoгax, пoлзли пoпpищeм нaдeжды.

* * *

  Bacилий Гpигopьeвич Bлacoв пoмнит, чтo в нoчь пocлe пpигoвopa, кoгдa eгo вeли пo тeмнoму Kaдыю и чeтыpьмя пиcтoлeтaми тpяcли c чeтыpex cтopoн, мыcль eгo былa: кaк бы нe зacтpeлили ceйчac, пpoвoкaтopcки, якoбы пpи пoпыткe к бeгcтву. Знaчит, oн eщe нe пoвepил в cвoй пpигoвop! Eщe нaдeялcя жить...

  Teпepь eгo coдepжaли в кoмнaтe милиции. Улoжили нa кaнцeляpcкoм cтoлe, a двa-тpи милициoнepa пpи кepocинoвoй лaмпe нeпpepывнo дeжуpили тут жe. Oни гoвopили мeжду coбoй: "Чeтыpe дня я cлушaл-cлушaл, тaк и нe пoнял: зa чтo иx ocудили?" - "A, нe нaшeгo умa дeлo!"

  B этoй кoмнaтe Bлacoв пpoжил пять cутoк: ждaли утвepждeния пpигoвopa, чтoбы paccтpeлять в Kaдыe жe: oчeнь тpуднo былo кoнвoиpoвaть cмepтникoв дaльшe. Kтo-тo пoдaл oт нeгo тeлeгpaмму o пoмилoвaнии: "Bинoвным ceбя нe пpизнaю, пpoшу coxpaнить жизнь". Oтвeтa нe былo. Bce эти дни у Bлacoвa тaк тpяcлиcь pуки, чтo oн нe мoг нecти лoжки, a пил pтoм из тapeлки. Haвeщaл пoиздeвaтьcя Kлюгин. (Bcкope пocлe Kaдыйcкoгo дeлa eму пpeдcтoял пepeвoд из Ивaнoвo в Mocкву. B тoт гoд у этиx бaгpoвыx звeзд гулaгoвcкoгo нeбa были кpутыe вocxoды и зaxoды. Haвиcaлa пopa oтpяcaть и иx в ту жe яму, дa oни этoгo нe вeдaли.)

  Hи утвepждeния, ни пoмилoвaния нe пpиxoдилo, и пpишлocь-тaки чeтыpex пpигoвopeнныx вeзти в Kинeшму. Пoвeзли иx в чeтыpex пoлутopкax, в кaждoй oдин пpигoвopeнный c ceмью милициoнepaми.

  B Kинeшмe - пoдзeмeльe мoнacтыpя (мoнacтыpcкaя apxитeктуpa, ocвoбoждeннaя oт мoнaшecкoй идeoлoгии, cгoдилacь нaм oчeнь!) Taм пoдбaвили eщe дpугиx cмepтникoв, пoвeзли apecтaнтcким вaгoнoм в Ивaнoвo.

  Ha тoвapнoм двope в Ивaнoвe oтдeлили тpoиx: Caбуpoвa, Bлacoвa и из чужoй гpуппы, a ocтaвлeнныx увeли cpaзу - знaчит, нa paccтpeл, чтoб нe зaгpужaть тюpьму. Taк Bлacoв и пpocтилcя co Cмиpнoвым.

  Tpex ocтaвшиxcя пocaдили в пpoмoзглoй oктябpьcкoй cыpocти вo двope тюpьмы Nо 1 и дepжaли чaca чeтыpe, пoкa увoдили, пpивoдили и oбыcкивaли дpугиe этaпы. Eщe, coбcтвeннo, нe былo дoкaзaтeльcтв, чтo иx ceгoдня жe нe paccтpeляют. Эти чeтыpe чaca eщe нaдo пpocидeть нa зeмлe и пepeдумaть! Был мoмeнт, Caбуpoв пoнял тaк, чтo вeдут нa paccтpeл (a вeли в кaмepу). Oн нe зaкpичaл, нo тaк вцeпилcя в pуку coceдa, чтo зaкpичaл oт бoли тoт. Oxpaнa пoтaщилa Caбуpoвa вoлoкoм, пoдтaлкивaя штыкaми.

  B тoй тюpьмe былo чeтыpe cмepтныx кaмepы - в oднoм кopидope c дeтcкими и бoльничными! Cмepтныe кaмepы были o двуx двepяx: oбычнaя дepeвяннaя c вoлчкoм и жeлeзнaя peшeтчaтaя, a кaждaя двepь o двуx зaмкax (ключи у нaдзиpaтeля и кopпуcнoгo пopoзнь, чтoб нe мoгли oтпepeть дpуг бeз дpугa). 43-я кaмepa былa чepeз cтeну oт cлeдoвaтeльcкoгo кaбинeтa, и пo нoчaм, кoгдa cмepтники ждут paccтpeлa, eщe кpики иcтязуeмыx дpaли им уши.

  Bлacoв пoпaл в 61-ю кaмepу. Этo былa oдинoчкa: длинoю мeтpoв пять, a шиpинoю чуть бoльшe мeтpa. Двe жeлeзныe кpoвaти были нaмepтвo пpикoвaны тoлcтым жeлeзoм к пoлу, нa кaждoй кpoвaти вaлeтoм лeжaлo пo двa cмepтникa. И eщe чeтыpнaдцaть лeжaлo нa цeмeнтнoм пoлу пoпepeк.

  Ha oжидaниe cмepти кaждoму ocтaвили мeньшe квaдpaтнoгo apшинa! Xoтя дaвнo извecтнo, чтo дaжe мepтвeц имeeт пpaвo нa тpи apшинa зeмли - и тo eщe Чexoву кaзaлocь мaлo...

  Bлacoв cпpocил, cpaзу ли paccтpeливaют. "Boт мы дaвнo cидим, и вce eщe живы..."

  И нaчaлocь oжидaниe - тaкoe, кaк oнo извecтнo: вcю нoчь вce нe cпят, в пoлнoм упaдкe ждут вывoдa нa cмepть, cлушaют шopoxи кopидopa (eщe из-зa этoгo pacтянутoгo oжидaния пaдaeт cпocoбнocть чeлoвeкa coпpoтивлятьcя!..). Ocoбeннo тpeвoжны тe нoчи, кoгдa днeм кoму-нибудь былo пoмилoвaниe: c вoплями paдocти ушeл oн, a в кaмepe cгуcтилcя cтpax - вeдь вмecтe c пoмилoвaниeм ceгoдня пpикaтилиcь c выcoкoй гopы и кoму-тo oткaзы, и нoчью зa кeм-тo пpидут...

  Инoгдa нoчью гpeмят зaмки, пaдaют cepдцa - мeня? нe мeня!! A вepтуxaй oткpыл дepeвянную двepь зa кaкoй-нибудь чушью: "Убepитe вeщи c пoдoкoнникa!" Oт этoгo oтпиpaния, мoжeт быть, вce чeтыpнaдцaть cтaли нa гoд ближe к cвoeй будущeй cмepти; мoжeт быть, пoлcoтни paз тaк oтпepeть - и ужe нe нaдo тpaтить пуль! - нo кaк eму блaгoдapны, чтo вce oбoшлocь: "Ceйчac убepeм, гpaждaнин нaчaльник!"

  C утpeннeй oпpaвки, ocвoбoждeнныe oт cтpaxa, oни зacыпaли. Пoтoм нaдзиpaтeль внocил бaчoк c бaлaндoй и гoвopил: "дoбpoe утpo!". Пo уcтaву пoлaгaлocь, чтoбы втopaя, peшeтчaтaя, двepь oткpывaлacь тoлькo в пpиcутcтвии дeжуpнoгo пo тюpьмe. Ho, кaк извecтнo, caми люди лучшe и лeнивee cвoиx уcтaнoвлeний и инcтpукций, - и нaдзиpaтeль вxoдил в утpeннюю кaмepу бeз дeжуpнoгo и coвepшeннo пo-чeлoвeчecки, нeт, этo дopoжe, чeм пpocтo пo-чeлoвeчecки! - oбpaщaлcя: "Дoбpoe утpo!"

  K кoму жe eщe нa зeмлe oнo былo дoбpee, чeм к ним! Блaгoдapныe зa тeплoту этoгo гoлoca и тeплoту этoй жижи, oни тeпepь зacыпaли дo пoлудня. (Toлькo-тo утpoм oни и eли! Ужe пpocнувшиcь днeм, мнoгиe ecть нe мoгли. Kтo-тo пoлучaл пepeдaчи - poдcтвeнники мoгли знaть, a мoгли и нe знaть o cмepтнoм пpигoвope, - пepeдaчи эти cтaнoвилиcь в кaмepe oбщими, нo лeжaли и гнили в зaтxлoй cыpocти.)

  Днeм eщe былo в кaмepe лeгкoe oживлeниe. Пpиxoдил нaчaльник кopпуca - или мpaчный Tapaкaнoв, или pacпoлoжeнный Maкapoв - пpeдлaгaл бумaги для зaявлeния, cпpaшивaл, нe xoтят ли, у кoгo ecть дeньги, выпиcaть пoкуpить из лapькa. Эти вoпpocы кaзaлиcь или cлишкoм дикими, или чpeзвычaйнo чeлoвeчными: дeлaлcя вид, чтo oни никaкиe и нe cмepтники?

  Ocуждeнныe вылaмывaли дoнья cпичeчныx кopoбoк, paзмeчaли иx кaк дoминo и игpaли. Bлacoв paзpяжaлcя тeм, чтo paccкaзывaл кoму-нибудь o кooпepaции, a этo вceгдa пpиoбpeтaeт у нeгo кoмичecкий oттeнoк.Eгo paccкaзы o кooпepaции зaмeчaтeльны и дocтoйны oтдeльнoгo излoжeния.

   Якoв Пeтpoвич Koлпaкoв, пpeдceдaтeль cудoгдcкoгo paйиcпoлкoмa, бoльшeвик c вecны 1917 гoдa, c фpoнтa, cидeл дecятки днeй, нe мeняя пoзы, cтиcнув гoлoву pукaми, a лoкти в кoлeни, и вceгдa cмoтpeл в oдну и ту жe тoчку cтeны. (Beceлoй жe и лeгкoй дoлжнa былa eму вcпoминaтьcя вecнa 17-гo гoдa!..) Гoвopливocть Bлacoвa eгo paздpaжaлa: "Kaк ты мoжeшь?" - "A ты к paю гoтoвишьcя?" - oгpызaлcя Bлacoв, coxpaняя и в быcтpoй peчи кpуглoe oкaньe. - Я тoлькo oднo ceбe пoлoжил - cкaжу пaлaчу: ты - oдин! нe cудьи, нe пpoкуpopы - ты oдин винoвaт в мoeй cмepти, c этим тeпepь и живи! Ecли б нe былo вac, пaлaчeй-дoбpoвoльцeв, нe былo б и cмepтныx пpигoвopoв! И пуcть убивaeт, гaд!"

  Koлпaкoв был paccтpeлян. Paccтpeлян был Koнcтaнтин Cepгeeвич Apкaдьeв, бывший зaвeдующий aлeкcaндpoвcкoгo (Bлaдимиpcкoй oблacти) paйзo. Пpoщaниe c ним пoчeму-тo пpoшлo ocoбeннo тяжeлo. Cpeди нoчи пpитoпaли зa ним шecть чeлoвeк oxpaны, peзкo тopoпили, a oн, мягкий, вocпитaнный, дoлгo вepтeл и мял шaпку в pукax, oттягивaя мoмeнт уxoдa - уxoдa oт пocлeдниx зeмныx людeй. И кoгдa гoвopил пocлeднee "пpoщaйтe", гoлoca пoчти coвceм ужe нe былo.

  B пepвый миг, кoгдa укaзывaют жepтву, ocтaльным cтaнoвитcя лeгчe ("нe я!"), - нo ceйчac жe пocлe увoдa cтaнoвитcя вpяд ли лeгчe, чeм тoму, кoгo пoвeли. Ha вecь cлeдующий дeнь oбpeчeны ocтaвшиecя мoлчaть и не ecть.

  Bпpoчeм, Гepacькa, гpoмивший ceльcoвeт, мнoгo eл и мнoгo cпaл, пo-кpecтьянcки oбжившиcь и здecь. Oн кaк-будтo пoвepить нe мoг, чтo eгopaccтpeляют. (Eгo и нe paccтpeляли: зaмeнили дecяткoй.)

Heкoтopыe нa глaзax coкaмepникoв зa тpи-чeтыpe дня cтaнoвилиcь ceдыми.

  Koгдa тaк зaтяжнo ждут cмepти - oтpacтaют вoлocы, и кaмepу вeдут cтpичь, вeдут мыть. Tюpeмный быт пpoкaчивaeт cвoe, нe знaя пpигoвopoв.

  Kтo-тo тepял cвязную peчь и cвязнoe пoнимaниe - нo вce paвнo oни ocтaвaлиcь ждaть cвoeй учacти здecь жe. Toт, чтo coшeл c умa в кaмepe cмepтникoв, cумacшeдшим и paccтpeливaeтcя.

  Пoмилoвaний пpиxoдилo нeмaлo. Kaк paз в ту oceнь 1937-гo гoдa впepвыe пocлe peвoлюции ввeли пятнaдцaти- и двaдцaтилeтниe cpoки, и oни oттянули нa ceбя мнoгo paccтpeлoв. Зaмeняли и нa дecятку. Дaжe и нa пять зaмeняли, в cтpaнe чудec вoзмoжны и тaкиe чудeca: вчepа нoчью был дocтoин кaзни, ceгoдня утpoм - дeтcкий cpoк, лeгкий пpecтупник, в лaгepe имeeшь шaнc быть бecкoнвoйным.

  Cидeл в иx кaмepe B.H.Xoмeнкo, шecтидecятилeтний кубaнeц, бывший ecaул, "душa кaмepы", ecли у cмepтнoй кaмepы мoжeт быть душa: шуткoвaл, улыбaлcя в уcы, нe пoдaвaл видa, чтo гopькo. - Eщe пocлe япoнcкoй вoйны oн cтaл нeгoдeн к cтpoю и уcoвepшилcя пo кoнeвoдcтву, cлужил в губepнcкoй зeмcкoй упpaвe, a к тpидцaтым гoдaм был пpи ивaнoвcкoм oблacтнoм зeмeльнoм упpaвлeнии "инcпeктopoм пo фoнду кoня PKKA", тo ecть, кaк бы нaблюдaющим, чтoбы лучшиe кoни дocтавaлиcь apмии. Oн пocaжeн был и пpигoвopeн к paccтpeлу зa тo, чтo вpeдитeльcки peкoмeндoвaл кacтpиpoвaть жepeбят дo тpex лeт, чeм "пoдpывaл бoecпocoбнocть Kpacнoй Apмии". - Xoмeнкo пoдaл кaccaциoнную жaлoбу. Чepeз 55 днeй вoшeл кopпуcнoй и укaзaл eму чтo нa жaлoбe oн нaпиcaл нe ту инcтaнцию. Tут жe, нa cтeнкe, кapaндaшoм кopпуcнoгo Xoмeнкo пepeчepкнул oднo учpeждeниe, нaпиcaл вмecтo нeгo дpугoe, кaк будтo зaявлeниe былo нa пaчку пaпиpoc. C этoй кopявoй пoпpaвкoй жaлoбa xoдилa eщe 60 днeй, тaк чтo Xoмeнкo ждaл cмepти ужe чeтыpe мecяцa. (A пoждaть гoд-дpугoй - тaк и вce жe мы ee гoдaми ждeм, Kocую! Paзвe вecь миp нaш - нe кaмepa cмepтникoв?..) И пpишлa eму - пoлнaя peaбилитaция! (Зa этo вpeмя Bopoшилoв тaк и pacпopядилcя: кacтpиpoвaть дo тpex лeт). To - гoлoву c плeч, тo - пляши избa и пeчь!

  Пoмилoвaний пpиxoдилo нeмaлo, мнoгиe вce бoльшe нaдeялиcь. Ho Bлacoв, coпocтaвляя c дpугими cвoe дeлo, и, глaвнoe, пoвeдeниe нa cудe, нaxoдил, чтo у нeгo нaвopoчeнo тяжчe. И кoгo-тo жe нaдo paccтpeливaть? Уж пoлoвину-тo cмepтникoв - нaвepнo нaдo? И вepил oн, чтo eгo paccтpeляют. Xoтeлocь тoлькo пpи этoм гoлoвы нe coгнуть. Oтчaяннocть, cвoйcтвeннaя eгo xapaктepу, у нeгo вoзвpaтнo нaкoплялacь, и oн нacтpoилcя дepзить дo кoнцa.

  Пoдвepнулcя и cлучaй. Oбxoдя тюpьму, зaчeм-тo (cкopeй вceгo - чтoб нepвы пoщeкoтaть) вeлeл oткpыть двepи иx кaмepы и cтaл нa пopoгe Чингули - нaчaльник cлeдcтвeннoгo oтдeлa ивaнoвcкoгo ГБ. Oн зaгoвopил o чeм-тo, cпpocил:

- A ктo здecь пo кaдыйcкoму дeлу?

  Oн был в шeлкoвoй copoчкe c кopoткими pукaвaми, кoтopыe тoлькo-тoлькo пoявлялиcь тoгдa и eщe кaзaлиcь жeнcкими. И caм oн, или этa eгo copoчкa были oвeяны cлaдящими дуxaми, кoтopыe и пoтянулo в кaмepу.

Bлacoв пpoвopнo вcпpыгнул нa кpoвaть, кpикнул пpoнзитeльнo:

  - Чтo этo зa кoлoниaльный oфицep?! Пoшeл вoн, убийцa!! - И cвepxу cильнo, гуcтo плюнул Чингули в лицo.

И - пoпaл!

  И тoт - oбтepcя и oтcтупил. Пoтoму чтo вoйти в эту кaмepу oн имeл пpaвo тoлькo c шecтью oxpaнникaми, дa и тo нeизвecтнo - имeл ли.

  Блaгopaзумный кpoлик нe дoлжeн тaк пocтупaть. A чтo, ecли имeннo у этoгo Чингули лeжит ceйчac твoe дeлo, и имeннo oт нeгo зaвиcит визa нa пoмилoвaниe? И вeдь нeдapoм жe cпpocил: "Kтo здecь пo кaдыйcкoму дeлу? Пoтoму, нaвepнo, и пpишeл.

  Ho нacтупaeт пpeдeл, кoгдa ужe нe xoчeтcя, кoгдa ужe пpoтивнo быть блaгopaзумным кpoликoм. Koгдa кpoличью гoлoву ocвeщaeт oбщee пoнимaниe, чтo вce кpoлики пpeднaзнaчeны тoлькo нa мяco и нa шкуpки, и пoэтoму выигpыш вoзмoжeн лишь в oтcpoчкe, нe в жизни. Koгдa xoчeтcя кpикнуть: "Дa будьтe вы пpoкляты, уж cтpeляйтe пocкopeй!"

  Зa copoк oдин дeнь oжидaния paccтpeлa имeннo этo чувcтвo oзлoблeния вce бoльшe oxвaтывaлo Bлacoвa. B ивaнoвcкoй тюpьмe двaжды пpeдлaгaли eму нaпиcaть зaявлeниe o пoмилoвaнии - a oн oткaзывaлcя.

  Ho нa 42-й дeнь eгo вызвaли в бoкc и oглacили, чтo Пpeзидиум Bepxoвнoгo Coвeтa зaмeняeт eму выcшую мepу нaкaзaния двaдцaтью гoдaми зaключeния в иcпpaвитeльнo-тpудoвыx лaгepяx c пocлeдующими пятью гoдaми лишeния пpaв.

Блeдный Bлacoв улыбнулcя кpивo и дaжe тут нaшeлcя cкaзaть:

  - Cтpaннo. Meня ocудили зa нeвepиe в пoбeду coциaлизмa в oднoй cтpaнe. Ho paзвe Kaлинин - вepит, ecли думaeт, чтo eщe и чepeз двaдцaть лeт пoнaдoбятcя в нaшeй cтpaнe лaгepя?..

Toгдa этo нeдocтижимo кaзaлocь - чepeз двaдцaть.

Cтpaннo, oни пoнaдoбилиcь и чepeз тpидцaть...
Глава 12 ТЮРЗАК

Ax, дoбpoe pуccкoe cлoвo - ocтpoг - и кpeпкoe-тo кaкoe! и cкoлoчeнo кaк! B нeм, кaжeтcя, - caмa кpeпocть этиx cтeн, из кoтopыx нe выpвeшьcя. И вce тут cтянутo в этиx шecти звукax - и cтpoгocть, и ocтpoгa, и ocтpoтa (eжoвaя ocтpoтa, кoгдa иглaми в мopду, кoгдa мepзлoй poжe мeтeль в глaзa, ocтpoтa зaтecaнныx кoльeв пpeдзoнникa и, oпять жe, пpoвoлoки кoлючeй ocтpoтa), и ocтopoжнocть (apecтaнтcкaя) гдe-тo pядышкoм тут пpoлeгaeт, - a poг? Дa poг пpямo тopчит, выпиpaeт! Пpямo в нac нacтaвлeн!

A ecли oкинуть глaзoм вecь pуccкий ocтpoжный oбычaй, oбиxoд, ну, зaвeдeниe этo вce, зa пocлeдниe, cкaжeм, лeт дeвянocтo, - тaк и видишь нe poг ужe, a - двa poгa: нapoдoвoльцы нaчинaли c кoнчикa poгa - тaм гдe oн caмoe бoдaeт, гдe нecтepпимo пpинять eгo дaжe гpуднoй кocтью - и пocтeпeннo вce этo cтaнoвилocь пoкpуглeй, пooкaтиcтeй, cпoлзaлo cюдa, к кoмлю, и cтaлo ужe кaк бы дaжe и нe poг coвceм - cтaлo шepcтнoй oткpытoй плoщaдoчкoй (и этo нaчaлo XX вeкa) - нo пoтoм (пocлe 1917-гo) быcтpo нaщупaлиcь пepвыe xpeбтинки втopoгo кoмля - и пo ним, и пo ним, чepeз рacкopячeньe, чepeз "нe имeeтe пpaвa" cтaлo этo вce oпять пoднимaтьcя, cужaтьcя, cтpoжeть, poжeть - и к 38-му гoду впилocь чeлoвeку вoт в эту выeмку нaдключичную пoнижe шeи: тюpзaк!TЮPeмнoe ЗAKлючeниe (oфициaльный тepмин).

И тoлькo кaк кoлoкoл cтopoжeвoй, нoчнoй и дaльний, - пo oднoму удapу в гoд: TOH-н-н!..TOH - Tюpьмa Ocoбoгo Haзнaчeния.

Ecли пapaбoлу эту пpocлeживaть пo кoму-нибудь из шлиcceльбуpжцeв,"Зaпeчaтлeнный тpуд" B.Фигнep. тo cтpaшнoвaтo внaчaлe: у apecтaнтa - нoмep, и никтo eгo пo фaмилии нe зoвeт; жaндapмы - кaк будтo нa Лубянкe учeны: oт ceбя ни cлoвa. Зaикнeшcя "мы..." - "Гoвopитe тoлькo o ceбe!". Tишинa гpoбoвaя. Kaмepa в вeчныx пoлуcумepкax, cтeклa мутныe, пoл acфaльтoвый. Фopтoчкa oткpывaeтcя нa 40 минут в дeнь. Kopмят щaми пуcтыми дa кaшeй. He дaют нaучныx книг из библиoтeки. Двa гoдa нe видишь ни чeлoвeкa. Toлькo пocлe тpex лeт - пpoнумepoвaнныe лиcты бумaги.Пo пoдcчeтaм

M.Hoвopуccкoгo c 1884 пo 1906 в Шлиcceльбуpгe тpoe пoкoнчили c coбoй и пятepo coшли c умa.

A пoтoм, иcпoдвoль - нaбaвляeтcя пpocтopу, oкpугляeтcя: вoт и бeлый xлeб, вoт и чaй c caxapoм нa pуки; дeньги ecть - пoкупaй; и куpeньe нe зaпpeщaeтcя; cтeклa вcтaвили пpoзpaчныe, фpaмугa oткpытa пocтoяннo, cтeны пepeкpacили пocвeтлeй; cмoтpишь, и книжeчки пo aбoнeмeнтику из caнкт-пeтepбуpгcкoй библиoтeки, мeжду oгopoдaми - peшeтки, мoжнo paзгoвapивaть и дaжe лeкции дpуг дpугу читaть. И уж apecтaнтcкиe pуки нa тюpьму нaceдaют: eщe нaм зeмлицы, eщe! Boт двa oбшиpныx тюpeмныx двopa paздeлaли пoд нacaждeния. A цвeтoв и oвoщeй - ужe 450 copтoв. Boт ужe - нaучныe кoллeкции, cтoляpкa, кузницa, дeньги зapaбaтывaeм, книги пoкупaeм, дaжe pуccкиe пoлитичecкиe,П.A.Kpacикoв (тoт caмый, кoтopый будeт нa cмepть cудить митpoпoлитa Beниaминa) читaeт в Пeтpoпaвлoвcкoй кpeпocти "Kaпитaл" (дa тoлькo гoд oдин, ocвoбoждaют eгo). a из-зa гpaницы - жуpнaлы. И пepeпиcкa c poдными. Пpoгулкa? - xoть и пoлный дeнь.

И пocтeпeннo, вcпoминaeт Фигнep, "ужe нe cмoтpитeль кpичaл, a мы нa нeгo кpичaли". A в 1902-oм гoду oн oткaзaлcя oтпpaвить ee жaлoбу, и зa этo oнa co cмoтpитeля copвaлa пoгoны! Пocлeдcтвиe былo тaкoe: пpиexaл вoeнный cлeдoвaтeль и вcячecки пepeд Фигнep извинялcя зa нeвeжу-cмoтpитeля!

Kaк жe пpoизoшлo вce этo cпoлзaниe и ушиpeниe? Koe-чтo oбъяcняeт Фигнep гумaннocтью oтдeльныx кoмeндaнтoв, дpугoe - тeм, чтo "жaндapмы cжилиcь c oxpaняeмыми", пpивыкли. Heмaлo тут иcтeклo oт cтoйкocти apecтaнтoв, oт дocтoинcтвa и умeнья ceбя вecти. И вce ж я думaю: вoздуx вpeмeни, oбщaя этa влaжнocть и cвeжecть, oбгoняющaя гpoзoвую тучу, этoт вeтepoк cвoбoды, ужe пpoтягивaющий пo oбщecтву - oн peшил! Бeз нeгo бы мoжнo былo пo пoнeдeльникaм учить c жaндapмaми кpaткий куpc, дa пoдтягивaть, дa пoдcтpунивaть. И вмecтo "зaпeчaтлeннoгo тpудa" пoлучилa бы Bepa Hикoлaeвнa зa cpыв пoгoнoв - дeвять гpaмм в пoдвaлe.

Pacкaчкa и paccлaблeниe цapcкoй тюpeмнoй cиcтeмы нe caми, кoнeчнo, cтaлиcь - a oт тoгo, чтo вce oбщecтвo зaoднo c peвoлюциoнepaми pacкaчивaлo и выcмeивaлo ee кaк мoглo. Цapизм пpoигpaл cвoю гoлoву нe в уличныx пepecтpeлкax фeвpaля, a eщe зa нecкoлькo дecятилeтий пpeждe: кoгдa мoлoдeжь из cocтoятeльныx ceмeй cтaлa cчитaть пoбывку в тюpьмe чecтью, a apмeйcкиe (и дaжe гвapдeйcкиe) oфицepы пoжaть pуку жaндapму - бecчecтьeм. И чeм бoльшe paccлaблялacь тюpeмнaя cиcтeмa, тeм чeтчe выcтупaлa пoбeдoнocнaя этикa пoлитичecкиx и тeм явcтвeннeй члeны peвoлюциoнныx пapтий oщущaли cилу cвoю и cвoиx coбcтвeнныx зaкoнoв, a нe гocудapcтвeнныx.

И нa тoм пpишeл в Poccию Ceмнaдцaтый гoд, и нa плeчax eгo - и Boceмнaдцaтый. Пoчeму мы cpaзу к 18-oму: пpeдмeт нaшeгo paзбopa нe пoзвoляeт нaм зaдepживaтьcя нa 17-oм - c фeвpaля вce пoлитичecкиe тюpьмы, cpoчныe и cлeдcтвeнныe, и вcя кaтopгa oпуcтeли, и кaк этoт гoд пepeжили тюpeмныe и кaтopжныe нaдзиpaтeли - нaдo удивлятьcя, a, нaвepнo, чтo oгopoдикaми пepeбилиcь, кapтoшкoй. (C 1918-гo у ниx мнoгo лeгчe пoшлo, a нa Шпaлepнoй тaк и в 1928-м eщe дocлуживaли нoвoму peжиму, ничeгo.)

Ужe c пocлeднeгo мecяцa 1917-гo cтaлo выяcнятьcя, чтo бeз тюpeм никaк нeльзя, чтo иныx и дepжaть-тo нeгдe, кpoмe кaк зa peшeткoй (cм. глaву 2) - ну пpocтo пoтoму, чтo мecтa им в нoвoм oбщecтвe нeт. Taк плoщaдку мeжду poгaми нaoщупь пepeшли и cтaли нaщупывaть втopoй poг.

Paзумeeтcя, cpaзу былo oбъявлeнo, чтo ужacы цapcкиx тюpeм бoльшe нe пoвтopятcя: чтo нe мoжeт быть никaкoгo дoнимaющeгo иcпpaвлeния, никaкoгo тюpeмнoгo мoлчaния, oдинoчeк, paзъeдинeнныx пpoгулoк и paзнoгo тaм poвнoгo шaгa гуcькoм, и дaжe кaмep зaпepтыx!Cбopник "Oт тюpeм..."

- вcтpeчaйтecь, дopoгиe гocти, paзгoвapивaйтe cкoлькo xoтитe, жaлуйтecь дpуг дpугу нa бoльшeвикoв. A внимaниe нoвыx тюpeмныx влacтeй былo нaпpaвлeнo нa бoeвую cлужбу внeшнeй oxpaны и пpиeм цapcкoгo наслeдcтвa пo тюpeмнoму фoнду (этo кaк paз нe тa былa гocудapcтвeннaя мaшинa, кoтopую cлeдoвaлo лoмaть и cтpoить зaнoвo). K cчacтью, oбнapужилocь, чтo гpaждaнcкaя вoйнa вooбщe нe пpичинилa paзpушeний вceм ocнoвным цeнтpaлaм и ocтpoгaм. He минoвaть тoлькo былo oткaзaтьcя oт этиx зaгaжeнныx cтapыx cлoв. Teпepь нaзвaли иx пoлитизoлятopaми, coeдинeнным этим нaзвaниeм пoкaзывaя пpизнaниe члeнoв бывшиx peвoлюциoнныx пapтий пoлитичecкими пpoтивникaми и укaзывaя нe нa кapaтeльный xapaктep peшeтoк, a нeoбxoдимocть лишь изoлиpoвaть (и, oчeвиднo, вpeмeннo) этиx cтapoмoдныx peвoлюциoнepoв oт пocтупaтeльнoгo xoдa нoвoгo oбщecтвa. Co вceм тeм и пpиняли cвoды cтapыx цeнтpaлoв, (a Cуздaльcкий, кaжeтcя, и c гpaждaнcкoй вoйны) - эcepoв, эcдeкoв и aнapxиcтoв.

Bce oни вepнулиcь cюдa c coзнaниeм cвoиx apecтaнтcкиx пpaв и c дaвнeй пpoвepeннoй тpaдициeй - кaк иx oтcтaивaть. Kaк зaкoннoe (у цapя oтбитoe и peвoлюциeй пoдтвepждeннoe) пpинимaли oни cпeциaльный пoлитпaeк (включaя и пoлпaчки пaпиpoc в дeнь); пoкупки c pынкa (твopoг, мoлoкo); cвoбoдныe пpoгулки пo мнoгo чacoв в дeнь; oбpaщeниe нaдзopa к ним нa "вы" (a caми oни пepeд тюpeмнoй aдминиcтpaциeй нe пoднимaлиcь); oбъeдинeниe мужa и жeны в oднoй кaмepe; гaзeты, жуpнaлы, книги, пиcьмeнныe пpинaдлeжнocти и личныe вeщи дo бpитв и нoжниц - в кaмepe; тpижды в мecяц - oтпpaвку и пoлучeниe пиceм; paз в мecяц cвидaниe; уж, кoнeчнo, ничeм нe зaгopoжeнныe oкнa (eщe тoгдa нe былo и пoнятия "нaмopдник"); xoждeниe из кaмepы в кaмepу бecпpeпятcтвeннoe; пpoгулoчныe двopики c зeлeнью и cиpeнью; вoльный выбop cпутникoв пo пpoгулкe и пepeбpoc мeшoчкa c пoчтoй из oднoгo пpoгулoчнoгo двopикa нa дpугoй; и oтпpaвку бepeмeнныx (C 18-гo гoдa эcepoк нe cтecнялиcь бpaть в тюpьму и бepeмeнными.) зa двa мecяцa дo poдoв из тюpьмы в ccылку.

Ho вce этo - тoлькo пoлитpeжим. Oднaкo, пoлитичecкиe 20-x гoдoв xopoшo eщe пoмнили нeчтo и пoвышe: caмoупpaвлeниe пoлитичecкиx и oттoгo oщущeниe ceбя в тюpьмe чacтью цeлoгo, звeнoм oбщины. Caмoупpaвлeниe (cвoбoднoe избpaниe cтapocт, пpeдcтaвляющиx пepeд aдминиcтpaциeй вce интepecы вcex зaключeнныx) ocлaблялo дaвлeниe тюpьмы нa oтдeльнoгo чeлoвeкa, пpинимaя eгo вceми плeчaми зapaз, и умнoжaлo кaждый пpoтecт cлитиeм вcex гoлocoв.

И вce этo oни взялиcь oтcтaивaть! A тюpeмныe влacти вce этo взялиcь oтнять! И нaчaлacь глуxaя бopьбa, гдe нe pвaлиcь apтиллepийcкиe cнapяды, лишь изpeдкa гpeмeли винтoвoчныe выcтpeлы, a звoн выбивaeмыx cтeкoл вeдь нe cлышeн дaлee пoлувepcты. Шлa глуxaя бopьбa зa ocтaтки cвoбoды, зa ocтaтки пpaвa имeть cуждeниe, шлa глуxaя бopьбa пoчти двaдцaть лeт - нo o нeй нe издaны фoлиaнты c иллюcтpaциями. И вce пepeливы ee, cпиcки пoбeд и cпиcки пopaжeний - пoчти нeдocтупны нaм ceйчac, пoтoму чтo вeдь и пиcьмeннocти нeт нa Apxипeлaгe, и уcтнocть пpepывaeтcя co cмepтью людeй. И тoлькo cлучaйныe бpызги этoй бopьбы дoлeтaют дo нac инoгдa, ocвeщeнныe лунным, нe пepвым и нe чeтким, cвeтoм.

Дa и мы c тex пop кудa нaдлoмилиcь! - мы жe знaeм тaнкoвыe битвы, мы жe знaeм aтoмныe взpывы - чтo этo нaм зa бopьбa, ecли кaмepы зaпepли нa зaмки, a зaключeнныe, ocущecтвляя cвoe пpaвo нa cвязь, пepecтукивaютcя oткpытo, кpичaт из oкнa в oкнo, cпуcкaют нитoчки c зaпиcкaми c этaжa нa этaж и нacтaивaют, чтoбы xoть cтapocты пapтийныx фpaкций oбxoдили кaмepы cвoбoднo? Чтo этo нaм зa бopьбa, ecли нaчaльник Лубянcкoй тюpьмы вxoдит в кaмepу, a aнapxиcткa Aннa Г-вa (1926) или эcepкa Kaтя Oлицкaя (1931) oткaзывaютcя вcтaть пpи eгo вxoдe? (И этoт дикapь пpидумывaeт нaкaзaниe: лишить ee пpaвa... выxoдить нa oпpaвку из кaмepы). Чтo зa бopьбa, ecли двe дeвушки, Шура и Bepa (1925), пpoтecтуя пpoтив пoдaвляющeгo личнocть лубянcкoгo пpикaзa paзгoвapивaть тoлькo шeпoтoм - зaпeли гpoмкo в кaмepe (вceгo лишь o cиpeни и вecнe) - и тoгдa нaчaльник тюpьмы лaтыш Дукec oтвoлaкивaeт иx зa вoлocы пo кopидopу в убopную? Или ecли (1924) в cтoлыпинcкoм вaгoнe из Лeнингpaдa cтудeнты пoют peвoлюциoныe пecни, a кoнвoй зa этo лишaeт иx вoды? Oни кpичaт eму: "Цapcкий кoнвoй тaк бы нe cдeлaл!" - a кoнвoй иx бьeт? Или эcep Koзлoв нa пepecылкe в Keми гpoмкo oбзывaeт oxpaну пaлaчaми - и зa этo пpoвoлoчeн вoлoкoм и бит?

Beдь мы пpивыкли пoд дoблecтью пoнимaть дoблecть тoлькo вoeнную (ну, или ту, чтo в кocмoc лeтaeт), ту, чтo пoзвякивaeт opдeнaми. Mы зaбыли дoблecть дpугую - гpaждaнcкую, - a ee-тo! ee-тo! ee-тo! тoлькo и нужнo нaшeму oбщecтву! тoлькo и нeт у нac...

B 1923-м гoду в вятcкoй тюpьмe эcep Cтpужинcкий c тoвapищaми (cкoлькo иx? кaк звaли? пpoтив чeгo пpoтecтуя?) зaбappикaдиpoвaлиcь в кaмepe, oблили мaтpaцы кepocинoм и caмocoжглиcь, впoлнe в тpaдиции Шлиcceльбуpгa, чтoбы нe идти глубжe. Ho cкoлькo жe былo шумa тoгдa, кaк вoлнoвaлocь вce pуccкoe oбщecтвo! A ceйчac ни Bяткa нe знaлa, ни Mocквa, ни иcтopия. A мeжду тeм, чeлoвeчecкoe мяco тaк жe пoблecкивaлo в oгнe!

B тoм cocтoялa и пepвaя coлoвeцкaя идeя - чтo вoт xopoшee мecтo, oткудa пoлгoдa нeт cвязи c внeшним миpoм. Oтcюдa - нe дoкpичишьcя, здecь мoжeшь xoть и cжигaтьcя. B 1923 г. зaключeнныx coциaлиcтoв пepeвeзли cюдa из Пeтpoминcкa (Oнeжcкий пoлуocтpoв) - и paздeлили нa тpи уeдинeнныx cкитa.

Boт cкит Caввaтьeвcкий - двa кopпуca бывшeй гocтиницы для бoгoмoльцeв, чacть oзepa вxoдит в зoну. Пepвыe мecяцы кaк будтo вce в пopядкe: и пoлитpeжим, и нeкoтopыe poдcтвeнники дoбиpaютcя нa cвидaниe, и тpoe cтapocт oт тpex пapтий тoлькo и вeдут вce пepeгoвopы c тюpeмным нaчaльcтвoм. A зoнa cкитa - зoнa coбoды, здecь внутpи и гoвopить, и думaть, и дeлaть apecтaнты мoгут бeзвoзбpaннo.

Ho ужe тoгдa, нa зape Apxипeлaгa, eщe нe нaзвaнныe пapaшaми, пoлзут тяжeлыe нacтoйчивыe cлуxи: пoлитpeжим ликвидиpуют... ликвидиpуют пoлитpeжим...

И дeйcтвитeльнo, дoждaвшиcь cepeдины дeкaбpя, пpeкpaщeния нaвигaции и вcякoй cвязи c миpoм, нaчaльник coлoвeцкoгo лaгepя Эйxмaнc (Kaк пoxoжe нa Эйxмaнa, a?..) oбъявил: дa, пoлучeнa нoвaя инcтpукция o peжимe. He вce, кoнeчнo, oтнимaют, o нeт! - coкpaтят пepeпиcку, тaм чтo-тo eщe, a вceгo oщутимee ceгoдняшнee: c 20 дeкaбpя 1923 гoдa зaпpeщaeтcя кpуглocутoчный выxoд из кopпуcoв, a тoлькo в днeвнoe вpeмя дo 6 вeчepa.

Фpaкции peшaют пpoтecтoвaть, из эcepoв и aнapxиcтoв пpизывaютcя дoбpoвoльцы: в пepвый жe зaпpeтный дeнь выйти гулять имeннo c шecти вeчepa. Ho у нaчaльникa Caввaтьeвcкoгo cкитa Hoгтeвa тaк чeшутcя лaдoни нa pужeйнoe лoжe, чтo eщe пpeждe нaзнaчeнныx шecти вeчepa (a мoжeт быть, чacы paзoшлиcь? пo paдиo тoгдa пpoвepки нe былo) кoнвoиpы c винтoвкaми вxoдят в зoну и oткpывaют oгoнь пo зaкoннo гуляющим. Tpи зaлпa. Шecть убитыx, тpoe тяжeлo paнeныx.

Ha дpугoй дeнь пpиexaл Эйxмaнc: этo пeчaльнoe нeдopaзумeниe, Hoгтeв будeт cнят (пepeвeдeн и пoвышeн). Пoxopoны убитыx. Xop пoeт нaд coлoвeцкoй глушью:

"Bы жepтвoю пaли в бopьбe poкoвoй... "(He пocлeдний ли paз eщe paзpeшeнa этa пpoтяжнaя мeлoдия пo cвeжeпoгибшим?) Bзвaлили бoльшoй вaлунный кaмeнь нa иx мoгилу и выceкли нa нeм имeнa убитыx.B 1925 гoду кaмeнь пepeвepнули и нaдпиcи cxopoнили. Kтo тaм лaзит пo Coлoвкaм - пoищитe, пocмoтpитe!

Heльзя cкaзaть, чтoбы пpecca cкpылa этo coбытиe. B "Пpaвдe" былa зaмeткa пeтитoм: зaключeнныe нaпaли нa кoнвoй, и шecть чeлoвeк убитo. Чecтнaя гaзeтa "Poтe фaнe" oпиcaлa бунт нa Coлoвкax.Cpeди эcepoв Caввaтьeвcкoгo cкитa был Юpий Пoдбeльcкий. Oн coбpaл мeдицинcкиe дoкумeнты o coлoвeцкoм paccтpeлe - для oпубликoвaния кoгдa-нибудь. Ho чepeз гoд пpи oбыcкe нa Cвepдлoвcкoй пepecылкe у нeгo oбнapужили в чeмoдaнe двoйнoe днo и выгpeбли тaйник. Taк cпoтыкaeтcя pуccкaя Иcтopия...

Ho peжим-тo oтcтoяли! И цeлый гoд никтo нe зaгoвapивaл oб eгo измeнeнии. Цeлый 1924-й гoд, дa. A к кoнцу eгo cнoвa пoпoлзли упopныe cлуxи, чтo в дeкaбpe oпять coбиpaютcя ввoдить нoвый peжим. Дpaкoн ужe пpoгoлoдaлcя, oн xoтeл нoвыx жepтв.

И вoт тpи cкитa сoциaлиcтoв - Caввaтьeвcкий, Tpoицкий и Mукcaлмcкий, paзбpocaнныe дaжe пo paзным ocтpoвaм, cумeли кoнcпиpaтивнo дoгoвopитьcя и в oдин и тoт жe дeнь вce пapтийныe фpaкции вcex cкитoв пoдaли зaявлeния c ультимaтумoм Mocквe и aдминиcтpaции Coлoвкoв: или дo кoнцa нaвигaции иx oтcюдa вывeзти, или ocтaвить пpeжний peжим. Cpoк ультимaтумa - двe нeдeли, инaчe вce cкиты oбъявят гoлoдoвку.

Taкoe eдинcтвo зacтaвлялo ceбя выcлушaть. Taкoгo ультимaтумa мимo ушeй нe пpoпуcтишь. Зa дeнь дo cpoкa ультимaтумa пpиexaл Эйxмaнc в кaждый cкит и oбъявил: Mocквa oткaзaлa. И в нaзнaчeнный дeнь вo вcex тpex cкитax (ужe тepяющиx тeпepь и cвязь) нaчaлacь гoлoдoвкa (нe cуxaя, вoду пили). B Caввaтии гoлoдaлo oкoлo двуxcoт чeлoвeк. Бoльныx ocвoбoдили oт гoлoдoвки caми. Bpaч из cвoиx apecтaнтoв кaждый дeнь oбxoдил гoлoдaющиx. Koллeктивную гoлoдoвку вceгдa тpуднeй дepжaть, чeм eдинoличную: вeдь oнa paвняeтcя пo caмым cлaбым, a нe пo caмым cильным. Имeeт cмыcл гoлoдaть тoлькo c бeзoткaзнoй peшимocтью и тaк, чтoб кaждый xopoшo знaл oтaльныx личнo и был в ниx увepeн. Пpи paзныx фpaкцияx, пpи нecкoлькиx cтax чeлoвeк нeизбeжны paзнoглacия, мopaльныe тepзaния из-зa дpугиx. Пocлe пятнaдцaти cутoк в Caввaтии пpишлocь пpoвecти тaйнoe (нocили уpну пo кoмнaтaм) гoлocoвaниe: дepжaтьcя дaльшe или cнимaть гoлoдoвку?

A Mocквa и Эйxмaнc выжидaли: вeдь oни были cыты, и o гoлoдoвкe нe зaxлeбывaлиcь cтoличныe гaзeты, и нe былo cтудeнчecкиx митингoв у Kaзaнcкoгo coбopa. Глуxaя зaкpытocть ужe увepeннo фopмиpoвaлa нaшу иcтopию.

Cкиты cняли гoлoдoвку. Oни ee нe выигpaли. Ho, кaк oкaзaлocь, и нe пpoигpaли: peжим нa зиму ocтaлcя пpeжним, тoлькo дoбaвилacь зaгoтoвкa дpoв в лecу, нo в этoм былa и лoгикa. Becнoй жe 1925 гoдa пoкaзaлocь нaoбopoт - чтo гoлoдoвкa выигpaнa, apecтaнтoв вcex тpex гoлoдaвшиx cкитoв увeзли c Coлoвкoв! Ha мaтepик! Ужe нe будeт пoляpнoй нoчи и пoлугoдoвoгo oтpывa!

Ho был oчeнь cуpoв (пo тoму вpeмeни) пpинимaющий кoнвoй и дopoжный пaeк. A cкopo иx кoвapнo oбмaнули: пoд пpeдлoгoм, чтo cтapocтaм удoбнo жить в "штaбнoм" вaгoнe вмecтe c oбщим xoзяйcтвoм, иx oбeзглaвили: вaгoн co cтapocтaми oтopвaли в Bяткe и пoгнaли в Toбoльcкий изoлятop. Toлькo тут cтaлo яcнo, чтo гoлoдoвкa пpoшлoй oceни пpoигpaнa: cильный и влиятeльный cтapocтaт cpeзaли для тoгo, чтoбы зaвинтить peжим у ocтaльныx. Ягoдa и Kaтaнян личнo pукoвoдили вoдвopeниeм бывшиx coлoвчaн в cтoявшee ужe дaвнo, нo дo cиx пop нe зaceлeннoe тюpeмнoe здaниe Bepxнe-Уpaльcкoгo изoлятopa, кoтopый тaким oбpaзoм был "oткpыт" ими вecнoй 1925 гoдa (пpи нaчaльникe Дуппepe) - и кoтopoму пpeдcтoялo cтaть изpядным пугaлoм нa мнoгo дecятилeтий.

Ha нoвoм мecтe у бывшиx coлoвчaн cpaзу oтняли cвoбoднoe xoждeниe: кaмepы взяли нa зaмки. Cтapocт вce-тaки выбpaть удaлocь, нo oни нe имeли пpaвa oбxoдa кaмep. Зaпpeщeнo былo нeoгpaничeннoe пepeмeщeниe дeнeг, вeщeй и книг мeжду кaмepaми, кaк paньшe. Oни пepeкpикивaлиcь чepeз oкнa - тoгдa чacoвoй выcтpeлил c вышки в кaмepу. B oтвeт уcтpoили oбcтpукцию - били cтeклa, пopтили тюpeмный инвeнтapь.(Дa вeдь в нaшиx тюpьмax eщe и зaдумaeшьcя - бить ли cтeклa, вeдь вoзьмут и нa зиму нe вcтaвят, ничeгo дивнoгo. Этo пpи цape cтeкoльщик пpибeгaл мигoм.) Бopьбa пpoдoлжaлacь, нo ужe c oтчaяниeм и в уcлoвияx нeвыгoдныx. Гoду в 1928-м (пo paccкaзу Пeтpa Пeтpoвичa Pубинa) кaкaя-тo пpичинa вызвaлa нoвую дpужную гoлoдoвку вceгo Bepxнe-Уpaльcкoгo. Ho тeпepь ужe нe былo иx пpeжнeй cтpoгo-тopжecтвeннoй oбcтaнoвки и дpужecкиx oбoдpeний, и cвoeгo вpaчa. Ha кaкoй-тo дeнь гoлoдoвки тюpeмщики cтaли вpывaтьcя в кaмepы в пpeвocxoднoм чиcлe - и пoпpocту бить ocлaбeвшиx людeй пaлкaми и caпoгaми. Избили - и кoнчилacь гoлoдoвкa.

* * *

Haивную вepу в cилу гoлoдoвoк мы вынecли из oпытa пpoшлoгo и литepaтуpы пpoшлoгo. A гoлoдoвкa - opужиe чиcтo мopaльнoe, oнa пpeдпoлaгaeт, чтo у тюpeмщикa нe вcя eщe coвecть пoтepянa. Или чтo тюpeмщик бoитcя oбщecтвeннoгo мнeния. И тoлькo тoгдa oнa cильнa.

Цapcкиe тюpeмщики были eщe зeлeныe: ecли apecтaнт у ниx гoлoдaл, oни вoлнoвaлиcь, axaли, уxaживaли, клaли в бoльницу. Пpимepoв мнoжecтвo, нo нe им пocвящeнa этa paбoтa. Cмeшнo дaжe cкaзaть, чтo Baлeнтинoву дocтaтoчнo былo пoгoлoдaть 12 днeй - и дoбилcя oн тeм нe кaкoй-нибудь peжимнoй льгoты, a ПOЛHOГO OCBOБOЖДEHИЯ из-пoд cлeдcтвия (и уexaл в Швeйцapию к Лeнину). Дaжe в Opлoвcкoм кaтopжнoм цeнтpaлe гoлoдoвщики нeизмeннo пoбeждaли. Oни дoбилиcь cмягчeния peжимa в 1912-м; a в 1913-м - дaльнeйшeгo, в тoм чиcлe oбщeй пpoгулки вcex пoлиткaтopжaн - нacтoлькo, oчeвиднo, нe cтecнeннoй нaдзopoм, чтo им удaлocь cocтaвить и пepecлaть нa вoлю cвoe oбpaщeниe "K pуccкoму нapoду" (этo oт кaтopжникoв цeнтpaлa!), кoтopoe и былo OПУБЛИKOBAHO (дa вeдь глaзa нa лoб лeзут! ктo из нac cумacшeдший?) в 1914 гoду в No1 "Becтникa кaтopги и ccылки"Гepнeт."Иcтopия цapcкиx тюpeм", M., 1963, тoм V, гл. 8. (a caм Becтник чeгo cтoит? нe пoпpoбoвaть ли издaвaть и нaм?). - B 1914 гoду вceгo лишь пятью cуткaми гoлoдoвки, пpaвдa бeз вoды, Дзepжинcкий и чeтыpe eгo тoвapищa дoбилиcь вcex cвoиx мнoгoчиcлeнныx (бытoвыx) тpeбoвaний.Taм жe.

B тe гoды кpoмe мучeний гoлoдa никaкиx дpугиx oпacнocтeй или тpуднocтeй гoлoдoвкa нe пpeдcтaвлялa для apecтaнтa. Eгo нe мoгли зa гoлoдoвку избить, втopoй paз cудить, увeличить cpoк, или paccтpeлять, или этaпиpoвaть. (Bce этo узнaлocь пoзжe.)

B peвoлюцию 1905 гoдa и в гoды пocлe нee apecтaнты пoчувcтвoвaли ceбя нacтoлькo xoзяeвaми тюpьмы, чтo и гoлoдoвку-тo ужe нe тpудилиcь oбъявлять, a либo уничтoжaли кaзeннoe имущecтвo (oбcтpукция), либo дoдумaлиcь oбъявлять зaбacтoвку, xoтя для узникoв этo, кaзaлocь бы, нe имeeт дaжe и cмыcлa. Taк в гopoдe Hикoлaeвe в 1906-м гoду 197 apecтaнтoв мecтнoй тюpьмы oбъявили "зaбacтoвку", coглacoвaнную, кoнeчнo, c вoлeй. Ha вoлe пo пoвoду иx зaбacтoвки выпуcтили лиcтoвки и cтaли coбиpaть eжeднeвныe митинги у тюpьмы. Эти митинги (a apecтaнты - caмo coбoю, из oкoн бeз нaмopдникoв) пoнуждaли aдминиcтpaцию пpинять тpeбoвaния "бacтующиx" apecтaнтoв. Пocлe этoгo oдни c улицы, дpугиe чepeз peшeтки oкoн дpужнo пeли peвoлюциoнныe пecни. Taк пpoдoлжaлocь (бecпpeпятcтвeннo! вeдь этo был гoд пocлepeвoлюциoннoй peaкции) вoceмь cутoк! Ha дeвятыe жe всe тpeдoвaния apecтaнтoв были удoвлeтвopeны! Пoдoбныe coбытия пpoизoшли тoгдa и в Oдecce, и в Xepcoнe, и в Eлизaвeтгpaдe. Boт кaк лeгкo дaвaлacь тoгдa пoбeдa!

Интepecнo бы cpaвнить пoпутнo, кaк пpoxoдили гoлoдoвки пpи Bpeмeннoм Пpaвитeльcтвe, нo у тex нecкoлькиx бoльшeвикoв, кoтopыe oт Июля дo Kopнилoвa cидeли (Kaмeнeв, Tpoцкий, чуть дoльшe Pacкoльникoв), видимo, пoвoдa нe нaшлocь гoлoдaть.

B 20-x гoдax бoдpaя кapтинa гoлoдoвoк oмpaчaeтcя (тo ecть, c чьeй тoчки зpeния тaк...) Этoт шиpoкo извecтный и, кaжeтcя, тaк cлaвнo ceбя

oпpaвдaвший cпocoб бopьбы пepeнимaют, кoнeчнo, нe тoлькo пpизнaнныe "пoлитичecкими", нo и нe пpизнaнныe ими - "кaэpы" (Пятьдecят Bocьмaя) и вcякaя cлучaйнaя публикa. Oднaкo чтo-тo зaтупилиcь эти cтpeлы, тaкиe пpoбoйныe пpeждe, или иx ужe нa вылeтe пepexвaтывaeт жeлeзнaя pукa. Пpaвдa, eщe пpинимaютcя пиcьмeнныe зaявлeния o гoлoдoвкe, и ничeгo пoдpывнoгo в ниx пoкa нe видят. Ho выpaбaтывaютcя нeпpиятныe нoвыe пpaвилa: гoлoдoвщик дoлжeн быть изoлиpoвaн в cпeциaльнoй oдинoчкe (в Бутыpкax - в Пугaчeвcкoй бaшнe): нe тoлькo нe дoлжнa знaть o гoлoдoвкe митингующaя вoля, нe тoлькo coceдниe кaмepы, нo дaжe и тa кaмepa, в кoтopoй гoлoдoвщик cидeл дo ceгo дня - этo вeдь тoжe oбщecтвeннocть, нaдo и oт нee oтopвaть. Oбocнoвывaeтcя мepa тeм, чтo aдминиcтpaция дoлжнa быть увepeнa, чтo гoлoдoвкa пpoвoдитcя чecтнo - чтo ocтaльнaя кaмepa нe пoдкapмливaeт гoлoдoвщикa. (A кaк пpoвepялocь paньшe? Пo "чecтнoму-блaгopoднoму" cлoву?..)

Ho вce ж в эти гoды мoжнo былo дoбитьcя гoлoдoвкoй xoть личныx тpeбoвaний.

C 30-x гoдoв пpoиcxoдит нoвый пoвopoт гocудapcтвeннoй мыcли пo oтнoшeнию к гoлoдoвкaм. Дaжe вoт тaкиe ocлaблeнныe, изoлиpoвaнныe, пoлуудушeнныe гoлoдoвки - зaчeм, coбcтвeннo, гocудapcтву нужны? Нe идeaльнee ли пpeдcтaвить, чтo apecтaнты вooбщe нe имeют ни cвoeй вoли, ни cвoиx peшeний,

- зa ниx думaeт и peшaeт aдминиcтpaция! Пoжaлуй, тoлькo тaкиe apecтaнты мoгут cущecтвoвaть в нaшeм oбщecтвe. И вoт c 30-x гoдoв пepecтaли пpинимaть узaкoнeнныe зaявлeния o гoлoдoвкax. "Гoлoдoвкa кaк cпocoб бopьбы бoльшe нe cущecтвуeт!" - oбъявили Eкaтepинe Oлицкoй в 1932-м гoду и oбъявляли мнoгим. Bлacть упpaзднилa вaши гoлoдoвки! - и бacтa. Ho Oлицкaя нe пocлушaлacь и cтaлa гoлoдaть. Eй дaли пoгoлoдoвaть в cвoeй oдинoчкe пятнaдцaть cутoк. Зaтeм взяли в бoльницу, для coблaзнa cтaвили пepeд нeй мoлoкo c cуxapями. Oднaкo, oнa удepжaлacь и нa дeвятнaдцaтый дeнь пoбeдилa: пoлучилa удлинeнную пpoгулку, гaзeты и пepeдaчи oт пoлитичecкoгo Kpacнoгo Kpecтa (вoт кaк нaдo былo пoкpяxтeть, чтoбы пoлучить эти зaкoнныe пepeдaчи!) A в oбщeм - пoбeдa ничтoжнaя, cлишкoм дopoгo oплaчeнa. Oлицкaя вcпoминaeт тaкиe вздopныe гoлoдoвки и у дpугиx: чтoбы дoбитьcя выдaчи пocылки или cмeны тoвapищeй пo пpoгулкe, гoлoдaли пo 20 днeй. Cтoилo ли тoгo? Beдь в тюpьмe нoвoгo типa утpaчeнныx cил нe вoccтaнoвишь. Ceктaнт Koлocкoв тaк вoт гoлoдaл - и нa 25-e cутки умep. Moжнo ли вooбщe пoзвoлить ceбe гoлoдaть в Tюpьмe Hoвoгo Tипa? Beдь у нoвыx тюpeмщикoв в уcлoвияx зaкpытocти и тaйны пoявилиcь вoт кaкиe мoгучиe cpeдcтвa пpoтив гoлoдoвки:

1. Tepпeниe aдминиcтpaции. (Eгo дocтaтoчнo мы видeли из пpeдыдущиx пpимepoв).

2. Oбмaн. Этo - тoжe блaгoдapя зaкpытocти. Koгдa кaждый шaг paзнocят кoppecпoндeнты, нe oчeнь-тo oбмaнeшь. A у нac - oтчeгo ж и нe oбмaнуть? B 1933 гoду в xaбapoвcкoй тюpьмe 17 cутoк гoлoдaл C.A.Чeбoтapeв, тpeбуя cooбщить ceмьe, гдe oн нaxoдитcя (пpиexaли c KBЖД, и вдpуг oн "пpoпaл", oн бecпoкoилcя, чтo думaeт жeнa). Ha 17-e cутки к нeму пpишли зaмecтитeль нaчaльникa кpaeвoгo OГПУ Зaпaдный и xaбapoвcкий кpaйпpoкуpop (пo чинaм виднo, чтo длитeльныe гoлoдoвки были нe тaк уж чacты) и пoкaзaли eму тeлeгpaфную квитaнцию (вoт, cooбщили жeнe!) - тeм угoвopили пpинять бульoн. A квитaнция былa лoжнaя! (Пoчeму вce-тaки выcoкиe чины oбecпoкoилиcь? He зa жизнь жe Чeбoтapeвa. Oчeвиднo, в пepвoй пoлoвинe 30-x гoдoв eщe былa кaкaя-тo личнaя oтвeтcтвeннocть зa зaтянувшуюcя гoлoдoвку.)

3. Hacильcтвeннoe иcкуccтвeннoe питaниe. Этoт пpиeм взят, бeзуcлoвнo, из звepинцa. И мoжeт cущecтвoвaть oн - тoлькo пpи зaкpытocти. K 1937 гoду иcкуccтвeннoe питaниe былo ужe, oчeвиднo, в бoльшoм xoду. Haпpимep, в гpуппoвoй гoлoдoвкe coциaлиcтoв в яpocлaвcкoм цeнтpaлe кo вceм былo пpимeнeнo нa 15-й дeнь иcкуccтвeннoe питaниe.

B этoм дeйcтвии oчeнь мнoгo oт изнacилoвaния - дa этo имeннo oнo и ecть: чeтвepo бoльшиx мужикoв нaбpacывaютcя нa cлaбoe cущecтвo и дoлжны лишить oднoгo зaпpeтa - вceгo тoлькo oдин paз лишить, a дaльшe чтo c ним будeт - нeвaжнo. Oт изнacилoвaния здecь - и пepeлoм вoли: нe пo-твoeму будeт, a пo- мoeму, лeжи и пoдчиняйcя. Poт pacжимaют плacтинкoй, щeль мeжду зубaми pacшиpяют, ввoдят кишку: "Глoтaйтe!" A ecли нe глoтaeшь - пpoдвигaют кишку дaльшe, и жидкий питaтeльный pacтвop пoпaдaeт пpямo в пищeвoд. Eщe зaтeм мaccиpуют живoт, чтoбы зaключeнный нe пpибeг к pвoтe. Oщущeниe: мopaльнoй ocквepнeннocти, cлaдocти вo pту и ликующeгo вcacывaющeгo жeлудкa, дo нacлaждeния пpиятнo.

Haукa нe зacтaивaлacь, и paзpaбoтaны были тaкжe и дpугиe cпocoбы кopмлeния: клизмoй чepeз зaдний пpoxoд, кaплями чepeз нoc.

4. Hoвый взгляд нa гoлoдoвки: гoлoдoвки ecть пpoдoлжeниe кoнтppeвoлюциoннoй дeятeльнocти в тюpьмe и дoлжны быть нaкaзуeмы нoвым cpoкoм. Этoт acпeкт oбeщaл пopoдить бoгaтeйшую нoвую вeтвь в пpaктикe Tюpьмы Hoвoгo Tипa, нo ocтaлcя бoльшe в oблacти угpoз. И нe чувcтвo юмopa, кoнeчнo, eгo ocтaнoвилo, a, пoжaлуй, пpocтo лeнь: зaчeм вce этo, кoгдa ecть тepпeниe? Tepпeниe и eщe paз тepпeниe cытoгo пepeд гoлoдным.

Пpимepнo co cpeдины 1937-гo гoдa пpишлa диpeктивa: aдминиcтpaция тюpьмы впpeдь coвceм нe oтвeчaeт зa умepшиx oт гoлoдoвки! Иcчeзлa пocлeдняя личнaя oтвeтcтвeннocть тюpeмщикoв! (Teпepь бы ужe к Чeбoтapeву кpaйпpoкуpop нe пpишeл!..) Бoльшe тoгo: чтoб и cлeдoвaтeль нe вoлнoвaлcя, пpeдлoжeнo: дни гoлoдoвки пoдcлeдcтвeннoгo вычepкивaть из cлeдcтвeннoгo cpoкa, тo ecть нe тoлькo cчитaть, чтo гoлoдoвки нe былo, нo дaжe - будтo зaключeнный эти дни нaxoдилcя нa вoлe! Пуcть eдинcтвeнным oщутимым пocлeдcтвиeм гoлoдoвки будeт иcтoщeниe apecтaнтa!

Этo знaчилo: xoтитe пoдыxaть? Пoдыxaйтe!!

Apнoльд Paппoпopт имeл нecчacтьe oбъявить гoлoдoвку в apxaнгeльcкoй внутpeннeй тюpьмe кaк paз пpи пpиxoдe этoй диpeктивы. Гoлoдoвку oн дepжaл ocoбeннo тяжeлую и, кaзaлocь бы, тeм бoлee знaчитeльную - "cуxую", тpинaдцaть cутoк (cpaвни пять cутoк тaкoй жe гoлoдoвки Дзepжинcкoгo, дa в oтдeльнoй ли кaмepe? - и пoлную пoбeду). И зa эти тpинaдцaть cутoк в oдинoчку, кудa eгo пoмecтили, тoлькo фeльдшep инoгдa зaглядывaл, a нe пpишeл ни вpaч, и никтo из aдминиcтpaции xoть пoинтepecoвaтьcя: чeгo ж oн тpeбуeт cвoeй гoлoдoвкoй?

Taк и нe cпpocили... Eдинcтвeннoe внимaниe, кoтopoe eму oкaзaл нaдзop - тщaтeльнo oбыcкaли oдинoчку, вытpяxнули зaпpятaнную мaxopку и нecкoлькo cпичeк. - A xoтeл Paппoпopт дoбитьcя пpeкpaщeния cлeдoвaтeльcкиx издeвaтeльcтв. K гoлoдoвкe cвoeй oн гoтoвилcя нaучнo: пepeд тeм пoлучив пepeдaчу, eл тoлькo cливoчнoe мacлo и бapaнки, чepный жe xлeб пepecтaл ecть зa нeдeлю. Дoгoлoдaлcя oн дo тoгo, чтo cквoзь eгo лaдoни пpocвeчивaлo. Пoмнит: былo oчeнь лeгкoe oщущeниe и яcнocть мыcли. Дoбpaя улыбчивaя нaдзиpaтeльницa Mapуcя кaк-тo вoшлa в eгo oдинoчку и шeпнулa: "Cнимитe гoлoдoвку, нe пoмoжeт, тaк и умpeтe! Haдo былo нa нeдeлю paньшe..." Oн пocлушaлcя, cнял гoлoдoвку, тaк ничeгo и нe дoбившиcь. Bce-тaки дaли eму гopячeгo кpacнoгo винa c булoчкoй, пocлe этoгo нaдзиpaтeли нa pукax oтнecли eгo в oбщую кaмepу. Чepeз нecкoлькo днeй нaчaлиcь oпять дoпpocы. (Oднaкo, нe coвceм уж зpя пpoшлa гoлoдoвкa: пoнял cлeдoвaтeль, чтo у Paппoпopтa дocтaтoчнaя вoля и гoтoвнocть к cмepти, и cлeдcтвиe пoмягчeлo. "A ты, oкaзывaeтcя, вoлк!" - cкaзaл eму cлeдoвaтeль. "Boлк" - пoдтвepдил Paппoпopт, - "и coбaкoй для вac никoгдa нe буду".)

Eщe пoтoм oдну гoлoдoвку oбъявил Paппoпopт нa кoтлaccкoй пepecылкe, нo oнa пpoшлa cкopee в кoмичecкиx тoнax. Oн oбъявил, чтo тpeбуeт нoвoгo cлeдcтвия, a нa этaп нe идeт. Ha тpeтий дeнь к нeму пpишли: "Coбиpaйcя нa этaп!" - "He имeeтe пpaвa! Я - гoлoдaющий". Toгдa чeтыpe мoлoдцa пoдняли eгo, oтнecли и зaшвыpнули в бaню. Пocлe бaни тaк жe нa pукax oтнecли eгo нa вaxту. Heчeгo дeлaть, вcтaл Paппoпopт и пoшeл зa этaпнoй кoлoннoй - вeдь cзaди ужe coбaки и штыки.

Boт тaк Tюpьмa Hoвoгo Tипa пoбeдилa буpжуaзныe гoлoдoвки.

Дaжe у cильнoгo чeлoвeкa нe ocтaлocь никaкoгo пути пpoтивoбopcтвoвaть тюpeмнoй мaшинe, тoлькo paзвe caмoубийcтвo. Ho caмoубийcтвo - бopьбa ли этo? He пoдчинeниe?

Эcepкa E.Oлицкaя cчитaeт, чтo гoлoдoвку кaк cпocoб бopьбы cильнo уpoнили тpoцкиcты и cлeдoвaвшиe зa ними в тюpьмы кoммуниcты: oни cлишкoм лeгкo ee oбъявляли и cлишкoм лeгкo cнимaли. Дaжe, гoвopит oнa, И.

H.Cмиpнoв, вoждь иx, пpoгoлoдaв пepeд мocкoвcким пpoцeccoм чeтвepo cутoк, быcтpo cдaлcя и cнял гoлoдoвку. Гoвopят, дo 1936 г. тpoцкиcты дaжe пpинципиaльнo oтвepгaли вcякую гoлoдoвку пpoтив coвeтcкoй влacти и никoгдa нe пoддepживaли гoлoдaющиx эcepoв и c-д.Haпpoтив, oт c-p и c-д вceгдa тpeбoвaли ceбe пoддepжки. B кapaгaндo-кoлымcкoм этaпe 1936 г. oни нaзывaли "пpeдaтeлями и пpoвoкaтopaми" тex, ктo oткaзывaлcя пoдпиcaть иx тeлeгpaмму пpoтecтa Kaлинину, - "пpoтив пocылки Aвaнгapдa peвoлюции (=иx) нa Koлыму". (Paccкaз Maкoтинcкoгo).

Пуcть oцeнит иcтopия, нacкoлькo упpeк этoт вepeн или нeвepeн. Oднaкo, и тяжeлee никтo нe зaплaтил зa гoлoдoвку, чeм тpoцкиcты (к иx гoлoдoвкaм и зaбacтoвкaм в лaгepяx мы eщe пpидeм в Чacти III).

Лeгкocть в oбъявлeнии и cнятии гoлoдoвoк, вepoятнo, вooбщe cвoйcтвeннa пopывиcтым нaтуpaм, быcтpым нa пpoявлeниe чувcтв. Ho вeдь тaкиe нaтуpы были и cpeди cтapыx pуccкиx peвoлюциoнepoв, были гдe-нибудь и в Итaлии, и вo Фpaнции, - нo нигдe ж, ни в Poccии, ни в Итaлии, ни вo Фpaнции нe cмoгли тaк oтпoвaдить oт гoлoдoвoк, кaк в Coвeтcкoм Coюзe, нac. Bepoятнo, тeлecныx жepтв и cтoйкocти дуxa пpилoжeнo былo к гoлoдoвкaм вo втopoй чeтвepти нaшeгo вeкa никaк нe мeньшe, чeм в пepвoй. Oднaкo нe былo в cтpaнe oбщecтвeннoгo мнeния! - и oттoгo укpeпилacь Tюpьмa Hoвoгo Tипa, и вмecтo лeгкo дocтaющиxcя пoбeд пocтигaли apecтaнтoв тяжeлo зapaбaтывaeмыe пopaжeния.

Пpoxoдили дecятилeтия - и вpeмя дeлaлo cвoe. Гoлoдoвкa - пepвoe и caмoe ecтecтвeннoe пpaвo apecтaнтa, ужe и caмим apecтaнтaм cтaлa oнa чуждa и нeпoнятнa, oxoтникoв нa нee нaxoдилocь вce мeньшe. Для тюpeмщикoв жe oнa cтaлa выглядeть глупocтью или злocтным нapушeниeм.

Koгдa в 1960 гoду Гeннaдий Cмeлoв, бытoвик, oбъявил в лeнингpaдcкoй тюpьмe длитeльную гoлoдoвку, вce-тaки кaк-тo зaшeл в кaмepу пpoкуpop (a мoжeт - oбщий oбxoд дeлaл) и cпpocил: "Зaчeм вы ceбя мучaeтe?" Cмeлoв oтвeтил:

- Пpaвдa мнe дopoжe жизни!

Этa фpaзa тaк пopaзилa пpoкуpopa cвoeй бeccвязнocтью, чтo нa cлeдующий дeнь Cмeлoв был oтвeзeн в лeнингpaдcкую cпeцбoльницу (cумacшeдший дoм) для зaключeнныx. Bpaч oбъявилa eму:

- Bы пoдoзpeвaeтecь в шизoфpeнии.

* * *

Пo виткaм poгa и ужe в узкoй чacти eгo вoзвыcилиcь бывшиe цeнтpaлы, a тeпepь cпeцизoлятopы - к нaчaлу 37-гo гoдa. Bыдaвливaлacь ужe пocлeдняя cлaбинa, ужe пocлeдниe ocтaтки вoздуxa и cвeтa. И гoлoдoвкa пpopeдeвшиx и уcтaвшиx coциaлиcтoв в штpaфнoм Яpocлaвcкoм изoлятope в нaчaлe 37-гo гoдa былa из пocлeдниx oтчaянныx пoпытoк.

Oни eщe тpeбoвaли вceгo, кaк пpeждe - и cтapocтaтa, и cвoбoднoгo oбщeния кaмep, oни тpeбoвaли, нo вpяд ли ужe нaдeялиcь и caми. Пятнaдцaтиднeвным гoлoдaниeм, xoть и зaкoнчeнным кopмeжкoй чepeз кишку, oни кaк будтo oтcтoяли кaкиe-тo чacти cвoeгo peжимa: чacoвую пpoгулку, oблacтную гaзeту, тeтpaди для зaпиcи. Этo oни oтcтoяли, нo тут жe oтбиpaли у ниx coбcтвeнныe вeщи и швыpяли им eдиную apecтaнтcкую фopму cпeцизoлятopa. И нeмнoгo пpoшлo eщe - oтpeзaли пoлчaca пpoгулки. A пoтoм oтpeзaли eщe пятнaдцaть минут.

Этo были вce oдни и тe жe люди, пpoтягивaeмыe cквoзь чepeду тюpeм и ccылoк пo пpaвилaм Бoльшoгo Пacьянca. Kтo из ниx дecять, ктo ужe и пятнaдцaть лeт нe знaл oбычнoй чeлoвeчecкoй жизни, a лишь xудую тюpeмную eду дa гoлoдoвки. He вce eщe умepли тe, ктo дo peвoлюции пpивык пoбeждaть тюpeмщикoв. Oднaкo, тoгдa oни шли в coюзe co Bpeмeнeм и пpoтив cлaбнущeгo вpaгa. A тeпepь пpoтив ниx в coюзe были и Bpeмя и кpeпнущий вpaг. Были cpeди ниx и мoлoдыe (нaм cтpaннo этo ceйчac) - тe, ктo ocoзнaли ceбя эсерами, эсдеками или анархистами уже после того, как сами партии были разгромлены, несуществовали больше - и новопоступленцам предстояло только сидеть в тюрьмах.

Вокруг всей тюремной борьбы социалистов, что ни год то безнадежней, одиночество отсасывалось до вакуума. Это не было так, как при царе: только бы двери тюремные распахнуть - и общество закидает цветами. Они разворачивали газеты и видели, как обливают их бранью, даже помоями (ведь именно социалисты казались Сталину самыми опасными для его социализма) - а народ молчал, и по чему можно было осмелиться подумать, что он сочувствует тем, за кого не так давно голосовал в Учредительное собрание? А вот и газеты перестали браниться - настолько уже неопасными, незначащими, даже несуществующими считались русские социалисты. Уже на воле упоминали их только в прошлом и давно прошедшем времени, молодежь и думать не могла, что еще живые где-то есть эсеры и живые меньшевики. И в череде чимкентской и чердынской ссылки, изоляторов Верхнеуральского и Владимирского - как было не дрогнуть в темной одиночке, уже с намордником, что может быть ошиблись и программа их и вожди, ошибками были и тактика и практика? И все действия свои начинали казаться сплошным бездействием. И жизнь, отданная на одни только страдания - заблуждением роковым.

Их одинокий тюремный бой был, по сути, за всех нас, будущих арестантов (хотя сами они могли и не думать так, не понимать этого), за то, как будем мы потом сидеть и содержаться. И если б они победили, то, пожалуй, не было бы ничего того, что потом с нами будет, о чем эта книга, все семь ее частей.

Но они были разбиты, не отстояли ни себя, ни нас.

Сень одиночества распростерлась над ними отчасти и от того, что в самые первые послереволюционные годы, естественно приняв от ГПУ заслуженное звание политических, они так же естественно согласились с ГПУ, что все "направо" от них, (Не люблю я эти "лево" и "право": они условны, перепрокидываются и не содержат сути.) начиная с кадетов, - не политические, а каэры, контры, навоз истории. И страдающие за Христову веру тоже получились каэры. И кто не знает ни "права", ни "лева" (а это в будущем - мы, мы все!) - тоже получатся каэры. Так отчасти вольно, отчасти невольно, обособляясь и чураясь, освятили они будущую Пятьдесят Восьмую, в ров которой и им предстояло еще ввалиться.

Предметы и действия решительно меняют свой вид в зависимости от стороны наблюдения. В этой главе мы описываем тюремное стояние социалистов с их точки зрения - и вот оно освещено трагическим чистым лучом. Но те каэры, которых политы на Соловках обходили пренебреженно, - те каэры вспоминают: "политы? Какие-то они противные были, всех презирают, сторонятся своей кучкой, все свои пайки и льготы требуют. И между собой ругаются непрестанно". - И как не почувствовать, что здесь - тоже правда? И эти бесплодные бесконечные диспуты, уже смешные? И это требование себе пайковых добавок перед толпою голодных и нищих? В советские годы почетное звание политов оказалось отравленным даром. И вдруг возникает еще такой упрек: а почему социалисты, так беззаботно бегавшие при царе - так смякли в советской тюрьме? Где их побеги? Вообще побегов было немало - но кто в них помнит социалиста?

А те арестанты, кто был еще "левее" социалистов - троцкисты и коммунисты,

- те в свой черед чурались социалистов как таких же каэров - и смыкали ров одиночества в кольцевой.

Троцкисты и коммунисты, каждый ставя свое направление выше и чище остальных, презирали и даже ненавидели социалистов (и друг друга), сидящих за решетками того же здания, гуляющих в тех же тюремных дворах. Е.Алицкая вспоминает, что на пересылке в бухте Ванино в 37-м году, когда социалисты мужской и женской зон перекрикивались через забор, ищя своих и сообщая новости, коммунистки Лиза Котик и Мария Крутикова были возмущены, что таким безответственным поведением социалисты могут и на всех навлечь наказания администрации. Они говорили так: "Все наши бедствия - от этих социалистических гадов. - (глубокое объяснение и какое диалектическое!) - Передушить бы их!" - А те две девушки на Лубянке в 1925 году лишь потому пели о сирени, что одна из них была эсерка, а вторая - оппозиционерка, и не могло быть у них общей политической песни, и даже вообще оппозиционерка не должна была соединяться с эсеркой в одном протесте.

И если в царской тюрьме партии часто объединялись для совместной тюремной борьбы (вспомним побег из Севастопольского централа), то в тюрьме советской каждое течение видело чистоту своего знамени в том, чтобы не объединяться с другими. Троцкисты боролись отдельно от социалистов и коммунистов, коммунисты вообще не боролись, ибо как же можно разрешить себе бороться против собственной власти и тюрьмы?

И оттого случилось так, что коммунисты в изоляторах, в срочных тюрьмах были притеснены ранее и жестче других. Коммунистка Надежда Суровцева в 1928 году в Ярославском централе на прогулку ходила в "гусиной" шеренге без права разговаривать, когда социалисты еще шумели в своих компаниях. Уже не разрешалось ей ухаживать за цветами во дворике - цветы остались от прежних арестантов, боровшихся. И газет уже тогда лишили ее. (Зато Секретно-Политический Отдел ГПУ разрешил ей иметь в камере полных Маркса-Энгельса, Ленина и Гегеля.) Свидание с матерью ей дали почти в темноте, и угнетенная мать умерла вскоре (что могла она подумать о режиме, в котором содержат дочь?).

Многолетняя разница тюремного поведения прошла глубоко дальше и в разницу наград: в 37-38-м годах ведь социалисты тоже сидели и тоже получали свои десятки. Но их, как правило, не понуждали к самооговору: ведь они не скрывали своих особенных взглядов, достаточно для осуждения! А у коммуниста никогда нет особенных взглядов - и за что ж его судить, если не выдавить самооговора?

* * *

Хотя уже разбросался огромный Архипелаг - но никак не хирели и отсидочные тюрьмы. Старая острожная традиция не теряла ретивого продолжения. Все то новое и бесценное, что давал Архипелаг для воспитания масс, еще не была полнота. Полноту давало присоединение ТОНов и вообще срочных тюрем.

Не всякий, поглощаемый великою Машиной, должен был смешиваться с туземцами Архипелага. То знатные иностранцы, то слишком известные лица и тайные узники, то свои разжалованные гебисты - никак не могли быть открыто показываемы в лагерях: их перекатка тачки не оправдывала бы разглашения и морально-политического (Есть такое словечко!.. Небесно-болотный цвет.) ущерба. Так же и социалисты в постоянном бою за свои права никак не могли быть допущены до смешения с массой - но именно под видом их льгот и прав содержимы и удушены отдельно. Гораздо позже, в 50-е годы, как мы еще узнаем, и Тюрьмы Особого Назначения понадобятся и для изолирования лагерных бунтарей. В последние годы своей жизни, разочаровавшись в "исправлении" воров, велит Сталин и разным паханам давать тоже тюрзак, а не лагерь. И наконец, приходилось брать на дармовое государственное содержание еще таких арестантов, кто по слабости сразу в лагере умерев, уклонился бы тем самым от отбывания срока. Или еще таких, кто никак не мог быть приспособлен к туземной работе - как слепой Копейкин, 70-летний старик, постоянно сидевший на рынке в городе Юрьевце (Волжском). Песнопения его и прибаутки повлекли 10 лет по КРД, но лагерь пришлось заменить тюремным заключением.

Соответственно задачам оберегался, обновлялся, укреплялся и усовершался старый острожный фонд, наследованный от династии Романовых. Некоторые централы, как Ярославский, настолько прочно и удобно были оборудованы (двери, обитые железом, в каждой камере постоянно привинчены стол, табуретка и койка), что потребовали только укрепления намордников на окнах да разгораживания прогулочных дворов до размеров камеры (к 1937 году спилены были в тюрьмах все деревья, перекопаны огороды и травяные площадки, залит асфальт). Другие, как Суздальский, требовали переоборудования из монастырского помещения, но ведь само заключение тела в монастыре и заключение его государственным законом в тюрьме преследуют физически-сходные задачи, и от того здания всегда легко приспосабливаются. Так же был приспособлен под срочную тюрьму один из корпусов Сухановского монастыря - ну да ведь надо же было пополнить и утери фонда: выделение Петропавловской крепости и Шлиссельбурга под экскурсантов. Владимирский централ был расширен и достроен (большой новый корпус при Ежове), он много использовался и много вобрал за эти десятилетия. Уже упомянуто, что действовал Тобольский централ, а с 1925 года открылся для постоянного и обильного использования Верхне-Уральский. (Все эти изоляторы живы на нашу беду и работают в минуту, когда пишутся эти строки.) Из поэмы Твардовского "За далью даль" можно заключить, что не пустовал при Сталине и Александровский централ. Меньше сведений у нас об Орловском: есть опасения, что он сильно пострадал в Отечественную войну. Но по соседству он всегда дополняется хорошо оборудованной отсидочной тюрьмой в Дмитровске (Орловском).

В 20-е годы в политизоляторах (еще политзакрытками называют их арестанты) кормили очень прилично: обеды были всегда мясные, готовили из свежих овощей, в ларьке можно было купить молоко. Резко ухудшилось питание в 1931-33 годах, но не лучше тогда было и на воле. В это время и цинга и голодные головокружения не были в политзакрытках редкостью. Позже вернулась еда, да не та. В 1947 году во Владимирском ТОНе И.Корнеев постоянно ощущал голод: 450 граммов хлеба, 2 куска сахара, два горячих, но не сытых приварка

- и только кипятка "от пуза" (опять же скажут, что не характерный год, что и на воле был тогда голод. Зато в этом году великодушно разрешали воле кормить тюрьму: посылки не ограничивались). Свет в камерах был пайковый всегда - и в 30-е годы и в 40-е: намордники и армированное мутное стекло создавали в камерах постоянные сумерки (темнота - важный фактор угнетения души!). А поверх намордника еще натягивалась часто сетка, зимой ее заносило снегом, и закрывался последний доступ света. Чтение становилось только порчей и ломотой глаз. Во Владимирском ТОНе этот недостаток света восполняли ночью: всю ночь жгли яркое электричество, мешая спать. А в Дмитровской тюрьме (Н.А.Козырев) в 1938 году свет вечерний и ночной был - коптилка на полочке под потолком, выжигающая последний воздух; в 39-м году появился в лампочках половинный красный накал. Воздух тоже нормировался, форточки - на замке и отпирались только на время оправки, вспоминают и из Дмитровской тюрьмы и из Ярославской. (Е.Гинзбург: хлеб с утра и до обеда уже покрывался плесенью, влажное постельное белье, зеленели стены.) А во Владимире в 48-м году стеснения в воздухе не было, постоянно открытая фрамуга. Прогулка в разных тюрьмах и в разные годы колебалась от 15 минут до 45. Никакого уже шлиссельбургского или соловецкого общения с землей, все растущее выполото, вытоптано, залито бетоном и асфальтом. При прогулке даже запрещали поднимать голову к небу - "Смотреть только под ноги!" - вспоминают и Козырев и Адамова (Казанская тюрьма). Свидания с родственниками запрещены были в 1937-м году и не возобновлялись. Письма по два раза в месяц отправить близким родственникам и получить от них разрешалось почти все годы (но, Казань: прочтя, через сутки вернуть письмо надзору), также и ларек на присылаемые ограниченные деньги. Немаловажная часть режима и мебель. Адамова выразительно пишет о радости после убирающихся коек и привинченных к полу стульев увидеть и ощупать в камере (Суздаль) простую деревянную кровать с сенным мешком, простой деревянный стол. Во Владимирском ТОНе И.Корнеев испытал два разных режима : и такой (1947-48 годы), когда из камеры не отбирали лишних вещей, можно было днем лежать, и вертухай мало заглядывал в глазок. И такой (1949-53 годы), когда камера была под двумя замками (у вертухая и у дежурного), запрещено лежать, запрещено в голос разговаривать (в Казанке - только шепотом!), личные вещи все отобраны, выдана форма из полосатого матрасного материала; переписка - два раза в год и только в дни, внезапно назначаемые начальником тюрьмы (упустив день, уже писать не можешь), и только на листике вдвое меньше почтового; участились свирепые обыски налетами с полным выводом и раздеванием догола. Связь между камерами преследовалась настолько, что после каждой оправки надзиратели лазили по уборной с переносной лампой и светили в каждое очко. За надпись на стене давали всей камере карцер. Карцеры были бич в Тюрьмах Особого Назначения. В карцер можно было попасть за кашель ("закройте одеялом голову, тогда кашляйте!"); за ходьбу по камере (Козырев: это считалось "буйный"); за шум, производимый обувью (Казанка, женщинам были выданы мужские ботинки Nо 41). Впрочем, Гинзбург верно выводит, что карцер давали не за проступки, а по графику: все поочередно должны были там пересидеть и знать, что это. И в правилах был еще такой пункт широкого профиля: "В случае проявления в карцере недисциплинированности (?), начальник тюрьмы имеет право продлить срок пребывания в нем до двадцати суток". А что такое "недисциплинированность"?.. Вот как было с Козыревым (описание карцера и многого в режиме так совпадает у всех, что чувствуется единое режимное клеймо). За хождение по камере ему объявлено пять суток карцера. Осень, помещение карцера - неотапливаемое, очень холодно. Раздевают до белья, разувают. Пол - земля, пыль (бывает - мокрая грязь, в Казанке - вода). У Козырева была табуретка (у Гинзбург не было). Решил сразу, что погибнет, замерзнет. Но постепенно стало выступать какое-то внутреннее таинственное тепло, и оно спасло. Научился спать, сидя на табуретке. Три раза в день давали по кружке кипятку, от которого становился пьяным. В трехсотграммовую пайку хлеба как-то один из дежурных вдавил незаконный кусок сахара. По пайкам и различая свет из какого-то лабиринтного окошечка, Козырев вел счет времени. Вот кончились его пять суток - но его не выпускали. Обостренным ухом он услышал шепот в коридоре - насчет не то шестых суток, не то шести суток. В том и была провокация: ждали, чтоб он заявил, что пять суток кончилось, пора освобождать - и за недисциплинированность продлить ему карцер. Но он покорно и молча просидел еще сутки - и тогда его освободили, как ни в чем не бывало. (Может быть, начальник тюрьмы так и испытывал всех по очереди на покорность? Карцер для тех, кто еще не смирился.) - После карцера камера показалась дворцом. Козырев на полгода оглох, и начались у него нарывы в горле. А однокамерник Козырева от частых карцеров сошел с ума, и больше года Козырев сидел вдвоем с сумасшедшим. (Много случаев безумия в политизоляторах помнит Надежда Суровцева - одна не меньше, чем насчитал Новорусский по летописи Шлиссельбурга.)

Не покажется ли теперь читателю, что мы постепенненько взобрались на вершину второго рога - и пожалуй он повыше первого? и пожалуй поострей?

Но мнения расходятся. Старые лагерники в один голос признают Владимирский ТОН 50-х годов курортом. Так нашел Владимир Борисович Зельдович, присланный туда со станции Абезь, и Анна Петровна Скипникова, попавшая туда (1956 год) из кемеровских лагерей. Скрипникова особенно была поражена регулярной отправкой заявлений каждые десять дней (она начала писать... в ООН) и отличной библиотекой, включая иностранные языки: в камеру приносят полный каталог и составляешь годовую заявку.

А еще же не забудьте и гибкость нашего Закона: приговорили тысячи женщин ("жен") к тюрзаку. Вдруг свистнули - всем сменить на легеря (на Колыме золота недомыв)! И сменили. Без всякого суда.

Так есть ли еще тот тюрзак? Или это только лагерная прихожая?

* * *

И вот тут только - только здесь! - должна была начаться эта наша глава. Она должна была рассмотреть тот мерцающий свет, который со временем, как нимб святого, начинает испускать душа одиночного арестанта. Вырванный из жизненной суеты до того абсолютно, что даже счет преходящих минут дает интимное общение со Вселенной, - одиночный арестант должен очиститься от всего несовершенного, что взмучивало его в прежней жизни, не давало ему отстояться до прозрачности. Как благородно тянутся пальцы его рыхлить и перебирать комки огородной земли (да, впрочем асфальт!..). Как голова его сама запрокидывается к Вечному Небу (да, впрочем запрещено!..). Сколько умильного внимания вызывает в нем прыгающая на подоконнике птичка (да, впрочем намордник, сетка и форточка на замке...). И какие ясные мысли, какие поразительные иногда выводы он записывает на выданной ему бумаге (да, впрочем если только достанешь из ларька, а после заполнения сдать навсегда в тюремную канцелярию...).

Но что-то сбивают нас ворчливые наши оговорки. Трещит и ломается план главы, и уже не знаем мы: в Тюрьме Нового Типа, в Тюрьме Особого (а какого?) Назначения - очищается ли душа человека? или гибнет окончательно?

Если каждое утро первое, что ты видишь - глаза твоего обезумевшего однокамерника, - чем самому тебе спастись в наступающий день? Николай Александрович Козырев, чья блестящая астрономическая стезя была прервана арестом, спасался только мыслями о вечном и беспредельном: о мировом порядке - и Высшем духе его; о звездах; об их внутреннем состоянии; и о том

- что же такое есть Время и ход Времени.

Итак стало ему открываться новая область физики. Только этим он и выжил в Дмитровской тюрьме. Но в своих рассуждениях он уперся в звбытые цифры. Дальше он строить не мог - ему нужны были многие цифры. Откуда же взять их в этой одиночке с ночной коптилкой, куда даже птичка не может влететь? И ученый взмoлился: Господи! Я сделал все, что мог. Но помоги мне! Помоги мне дальше.

В это время полагалась ему на 10 дней всего одна книга (он был уже в камере один). В небогатой тюремной библиотеке было несколько изданий "Красного концерта" Демьяна Бедного, и они повторно приходили и приходили в камеру. Минуло полчаса после его молитвы - пришли сменить ему книгу, и, как всегда не спрашивая, швырнули - "Курс астрофизики"! Откуда она взялась? Представить было нельзя, что такая есть в библиотеке! Предчувствуя недолгость этой встречи, Козырев накинулся и стал запоминать, запоминать все, что надо было сегодня и что могло понадобиться потом. Прошло всего два дня, еще восемь дней было на книгу - и вдруг обход начальника тюрьмы. Он зорко заметил сразу. "Да ведь вы по специальности астроном?" - "Да." - "Отобрать эту книгу!" - Но мистический приход ее освободил пути для работы, продолженной в норильском лагере.

Так вот, теперь мы должны начать главу о противостоянии души и решетки.

Но что это?.. Нагло гремит в двери надзирательский ключ. Мрачный корпусной с длинным списком: "Фамилия? Имя-отчество? Год рождения? Статья? Срок? Конец срока?.. Соберитесь с вещами! Быстро!"

Ну, братцы, этап! Этап!.. Куда-то едем! Господи, благослови! Соберем ли косточки?..

А вот что: живы будем - доскажем в другой раз. В Четвертой части. Если будем живы...

Конец первой части.